Гюльбешекер

В милой и непринуждëнной повседневности солнечных дней прошло полтора месяца. Лето катилось к июлю, мы спасались от жары в тени любимой садовой чинары и пили на кухне айран, смеясь над друг другом из-за молочных усов. На время я забыла о тревогах, пожиравших меня изнутри, и решила, что лучшим решением будет просто наслаждаться каждой секундой, проведëнной с Гюльбешекер. Не знаю, почему, но в то лето мы стали особенно неразлучны: видимо, обе чувствовали приближающийся конец нашей юности. Гюзиде была моим первым "доброе утро" и последним "спокойной ночи", я благодарила Всевышнего за то, что могла находиться рядом с ней и возносила молитвы о том, чтобы время текло как можно медленнее. Как обычно это бывает, время нас не щадило. Дни летели симургом один за другим и, подобно птице этой, сжигали собой всякую надежду на моё счастье. Я старалась быть сильной ради неё — если бы в глазах моих померкло бы пламя, оно померкло бы и в душе моей Гюзиде. Гюльбешекер видела во мне защиту и опору, разве могла я дать ей усомниться в этом хоть на долю секунды? В тот день мы по обыкновению отдыхали под чинарой, стащив с кухни немного сладостей. Гюзиде любовалась розами, лëжа на траве, а я любовалась ей, и писала стихи в своём дневнике. — Когда ты наконец дашь мне почитать то, что ты там пишешь? — она поднялась и села на колени возле меня, пытаясь заглянуть внутрь блокнота. — Лиса ты хитрая, отстань, стихотворение пока не готово, — я улыбнулась ей и закрыла дневник прямо перед еë лицом. Гюзиде показала мне язык, сморщив носик. — Знаешь, я планирую написать роман, — начала я, взяв с блюда кусочек пахлавы. — Роман? Ух ты, расскажи, расскажи скорее! — глаза Гюзиде тут же зажглись любопытством и она закусила губу в ожидании моего ответа. — Ну, он будет про друзей детства. Юноша влюблён в свою подругу, но боится ей признаться и скрывает свои чувства. — А почему он скрывается? Они же друзья детства. — Им запрещено друг друга любить, — слетело с моих уст. Гюзиде посмотрела в мои глаза, и во взгляде её мелькнула печаль. — Почему запрещено?... — Не знаю даже, просто по задумке запрещено, я потом придумаю. Дело не в этом, я просто хотела спросить твоего мнения... — Спрашивай, конечно, я всегда готова тебе помочь. Правда, я не смыслю в этом ничего, я не такая умная, как ты. Вот Мехмет умный, он сможет помочь. Но я постараюсь, Айлин, спрашивай. — Больно Мехмет понимает в делах любовных... Ну, в общем... Если бы герой признался ей в любви, что бы она ответила? Им ведь запрещено быть вместе, — я замерла на мгновение и начала смотреть на неё, пытаясь уловить каждую эмоцию на солнечном лице Гюзиде. — Она бы сказала, что чувства взаимны. — А если она его не любит? И ему только кажется, что героиня ответит взаимностью? Есть ли смысл признаваться? — Пока он не попробует, он никогда не узнает, — задумчиво произнесла Гюльбешекер. Печаль на её лице стала отчëтливее. Мне казалось, или выдуманная мною ложь про роман заставила её о чëм-то задуматься?... — А если она навсегда отвергнет его? Страх слишком велик. Он не сможет без неё жить. — А она как-нибудь показывала ему свою привязанность? — А это имеет значение? Я имею в виду... Как распознать, что это знаки любви, а не просто привязанности, как к брату? — Когда девушки кого-то любят, они дарят платок, который вышили своими руками, — Гюльбешекер пожала плечами, и наши взгляды встретились. Синий шëлковый платок, который я носила под платьем у сердца, больше не остужал мои чувства и пыл. Он просто не мог. — Гюзиде... — Айлин... Я крепко сжала её руку, пытаясь найти в этом своё спасение и опору. Мне казалось, что я могу заплакать в любое мгновение. Весь мир остановился, и я слышала лишь стук своего сердца. О Боже, знать бы мне, что было у неё на душе! Я вспоминала все молитвы, что знала. Я молилась о том, чтобы она сказала те самые три слова. Секунда растянулась в целую вечность, где же была моя симург с еë пламенем, когда она была так нужна?! — Ты первая, — едва слышно прошептала я. Мои руки тряслись, но Гюзиде лишь сильнее сжала их, пытаясь меня успокоить. Она помотала головой, и слëзы потекли по её невинному лицу. — Весь мир рухнет, если я это скажу. Небо обрушится на нас, Айлин... — Пусть рухнет. Пусть. Пусть море поглотит нас в тëмную пучину, пусть небеса разверзнутся, — в горле застрял ком, а глаза заволокли слëзы. — Я не смогу ни секунды больше прожить без тебя. Мой голос дрожал и ломался. Я взяла её лицо в свои руки. Мы смотрели друг на друга и молча плакали. Гюльбешекер крепко обняла меня и сжала складки на моëм платье. — Я люблю тебя, — мой голос превратился в шëпот. Гюзиде молчала и лишь крепче обнимала меня, всё сильнее прижимая к себе. Я знала ответ. Мы обе знали ответ. Аромат фиалки, садовой малины и персиков, исходящий от её волос, успокаивал меня. Я зарылась носом в рыжую копну и одними лишь губами, почти беззвучно, шептала слова о любви. Мы сидели и ждали, пока бездна поглотит нас. Сидели под тенью чинары и молились, думая, что молнии, посланные Всевышним, пронзят наши тела. Я не расцепляла рук, продолжая обнимать Гюльбешекер, я готова была прикрыть её собой, взять весь удар на себя, поплатиться за нас обеих. Она дрожала, как осенний листок на ветру. Плакала, как перед смертной казнью. А я лишь гладила Гюзиде по голове, пытаясь убедить её в том, что всё будет хорошо. — Что мы будем теперь делать, Айлин? — Любить. Всевышний велел нам любить. Ибо в чистейшей любви к друг другу и этому миру есть истинное спасение. Ты моё спасение, Гюльбешекер. И я брошу к твоим ногам своё сердце и душу, лишь бы ты никогда не знала печалей. Я буду твоим щитом, что укроет тебя от врагов. Я стану твоим лунным светом глубокой ночью, если ты будешь моим солнцем. Я буду твоим соловьëм, который сложит о твоей красоте тысячи песен. Я люблю тебя. — Точно любишь? — Гюзиде отстранилась и посмотрела на меня, стараясь утереть слëзы, которые не прекращали литься. — Я не сплю? Я часто видела похожие сны. Каждую ночь. — Я и моя любовь к тебе реальнее, чем что-либо, Гюльбешекер, — я улыбнулась, а затем обернулась назад, услышав птицу. На ветви нашего розового куста сел соловей. Солнце, ранее укрытое облаками, вышло наружу и начало слепить нам глаза, весело играясь в пламенных локонах моей Гюзиде. Маленькое чудо, совсем не похожее на то, что мы ожидали и чего боялись. Она улыбнулась, искренне и по-детски радостно. Соловей у цветов запел, и я знала, о чëм была его песня. Он так же, как и мы, теперь знал, что у любви не бывает запретов.