Надломленные

— Почему? — прошептала Гермиона, когда к ней вернулся дар речи. Крауч втолкнул ее в какую-то комнату и молча зажег свечи. — Почему вы спасли меня? Девушка неловко стояла в центре комнатушки и не знала, куда смотреть и о чем думать. Барти Крауч закрыл за ними дверь и посмотрел Гермионе прямо в глаза. На его лицо упала желтоватая полоска света, и Гермионе на мгновение показалось, что перед ней стоит дряхлый старик. Взгляд у Крауча был печальный, болезненный, с затаенной где-то в глубине тоской. Он стоял все еще опираясь на трость и глядел на нее немигающими глазами, пробуждающим в душе ощущение сдавленной жути. Гермиона запаниковала: она находится совсем одна в компании человека, уравновешенность которого под большим вопросом. Крауч в некотором смысле был опаснее Беллатрисы, от него непонятно, что ожидать. — У меня есть по меньшей мере три причины, мисс Грейнджер, — заговорил вдруг Крауч негромко. — Во-первых, ваши крики мешали мне спать. — Он взмахнул палочкой, и шторы задернулись. — Во-вторых… мне стало вас жаль. — Он приблизился к ней и облизнул сухие тонкие губы, все еще сверля девушку взглядом. Гермиону передернуло от отвращения: так точно его язык имитировал змеиный. — Ну, а в-третьих… вы мне привлекательны. Это внезапное признание угрожающе повисло в воздухе между ними. Гермиона смотрела широко распахнутыми глазами на Крауча и медленно отодвигалась от него в темный угол. Она не была уверена, точно ли расслышала его слова, это последнее, что она ожидала услышать от Пожирателя Смерти. Наконец, дар речи вернулся к ней во второй раз. — Вы сумасшедший… сумасшедший! — воскликнула она, и голос ее сорвался на фальцет. Подбородок, который Крауч схватил несколько минут назад словно горел пламенем. Воспоминание о его прикосновении теперь было еще более мучительно, так вот, почему он держал ее так долго. Крауч тем временем словно застыл на месте и раздумывал, что сказать дальше. Его удивительно безэмоциональное лицо отражало вовсе не спокойствие, а скорее нездоровое равнодушие и к происходящему, и даже к его собственным словам, которые так поразили Гермиону. — Я много чего пережил, мисс Грейнджер, — заговорил он опять. Когда он говорил, шевелились лишь губы, да язык периодически стремительно выскакивал изо рта, чтобы облизать сухую кожу: Крауч, впрочем, не замечал этого. — Вы и половины не знаете, а если бы узнали, то не стали бы называть меня сумасшедшим. Он прошел по комнате и опустился в старое кресло. — Я присяду с вашего позволения, сами видите, — Барти печально рассмеялся и указал на трость и на больную ногу. — Так вот, мисс Грейнджер… Даже не знаю, с чего начать. Я многое переосмыслил в этой жизни за последнее время. — Почему вы говорите это мне? — в голосе Гермионы все еще слышались отчаянные нотки. — А вы, мисс Грейнджер, с недавнего времени идеальный собеседник. — Крауч устроился поудобнее в кресле и вытянул ноги. — Все, кто хоть немного знакомы с репутацией Беллатрисы Лестрейндж могут подтвердить, что после ее допросов никто не выживает, по крайнее мере в психически нормальном состоянии. Этот ленивый намек на Лонгботтомов был до ужаса будничным. — Так что, — продолжил Барти, — для всего мира вы теперь мертвы. За Малфоев не тревожьтесь, — хохотнул он. — Темный Лорд постарался изо всех сил отбить у них желание трепать языком: считайте, что они ничего не видели. Да, и что они могут сказать? Что вас в последний раз видели в моем обществе — тоже не слишком приятная в глазах общественности компания… — Крауч устало протер глаза, прикрыв их на минуту. — Дружки ваши тоже, по-видимому, сбежали из поместья и больше не вернутся. Гермиона невольно замотала головой и хотела было что-то возразить, но Крауч перебил это намерение: — Если с вами действительно был Гарри Поттер, то его жизнь, очевидно, оценили выше вашей, — тут Крауч наклонился вперед и задумчиво соединил пальцы. — Или вы, может, не согласны? Гермиона задумалась. В словах Крауча определенно был смысл, но согласиться с ним было как будто тактически неверно. Этот человек словно заманивал ее в какую-то ловушку: Гермиона пока что не могла увидеть, в какую, потому решила ответить так: — Возможно, — голос ее все еще дрожал, не унимаясь. — Но жизнь Гарри действительно важнее моей. Только он способен победить… Волдеморта! — этот отчаянный жест храбрости не произвел на Крауча никакого впечатления, он так и остался сидеть в прежней позе. — И я рада, что он спасся. — Понимаю, — протянул Крауч. — Вы хотите быть благородной и погибнуть ради великой цели. — Он опять посмотрел ей в глаза. Гермиона упрямо сделала то же и глаз не отвела. — Очень хорошо понимаю, сам в молодости был таким. Видите, мисс Грейнджер, сколько лет мне понадобилось, чтобы осознать, что в этой жизни нужно заботиться прежде всего о себе. Крауч задумчиво посмотрел в потолок и сдавил пальцами виски. В свете свечи Гермионе опять почудились в нем старческие черты. — Посмотрите, мисс Грейнджер, на меня, и вы узнаете, что вас ждет впереди. Допустим, вы верите в победу, идеализма у вас не отнять… Но я ни за что не поверю, что вы настолько глупы, чтобы полагать, что победа принесет покой вашей душе. — Крауч печально покачал головой. — Я знаю, что будет дальше. После первой волны эйфории настанет осознание и ужасное разочарование. Вы поймете, что за вашими плечами выжженная земля и разрушенные жизни, ваше тело будет помнить все страдания и напоминать вам о них в назидание, что вы не уберегли себя, ваш разум расколется на мелкие кусочки и будет мучить вас во сне и наяву… Эта внезапная исповедь заставила Гермиону утонуть в раздумьях. На мгновение она даже забыла, с кем говорит. — Возможно, вы победите, мисс Грейнджер, я не могу знать будущего, но война в вашей душе более не прекратится до самой смерти, а, возможно, и после нее. Вы не найдете покоя, не найдете и своего места в мирное время, вы слишком привыкли сражаться и жертвовать собой во имя правды, которую, кстати, и не ценит никто, потому что правда у всех своя. И что дальше? — Крауч явно увлекся этой беседой. Было видно, что мысли, которые он излагал, варились у него в голове не один месяц. — Считайте, что Беллатриса убила вас этой ночью, она бы так и сделала, не окажись я рядом по чистой случайности. Кто вспомнил бы вас? Ваши друзья, возможно, сказали бы пару слов друг другу и продолжили бы воевать дальше за свою истину. Он замолчал, и Гермиона поняла, что Крауч ждет ответа. Она слушала его, пребывая как под гипнозом, и не сразу очнулась. — Я бы осталась в их памяти как храбрый человек, который не сдался и не сломался, — ее голос звучал теперь тверже прежнего. Гермиона собралась с духом. — Ваша философия, мистер Крауч, мне отвратительна, — она расправила плечи и подняла голову повыше, устремившись взглядом в точку чуть выше макушки Крауча. — Есть вещи поважнее собственной жизни, есть вещи, за которые стоит умереть! Крауч улыбнулся, но это была вовсе не насмешливая улыбка, а скорее оскорбительно понимающая. — А вы все та же, мисс Грейнджер, я помню вас в Хогвартсе, — Барти вновь позволил воспоминаниям наполнить сознание. — Помнится, вы увлекались защитой прав домовиков. Никто не оценил вашей деятельности, но вы продолжили гнуть свою линию. И хотя мне лично ваши идеи не близки, я не мог не зауважать вас за упрямство и готовность пойти против общества. — Барти помолчал. — Однако… допустим, вы увидели, насколько бесправны домовики в этом мире. Вы увидели со стороны и потому совершенно ясно, как их угнетают и как они при этом абсолютно не осознают этого. Домовики счастливы быть домовиками, это вас не могло не взбесить. Как же так? У них забрали все, кроме Хозяина, которому можно служить, а они счастливы подчиняться ему, готовы на все: хоть ноги целовать, хоть в окно выпрыгивать. А все почему? Ну, скажите сами, почему? Гермиона сама не заметила, как пододвинулась к Краучу поближе, он утянул ее в свои размышления. — Потому что они несамостоятельны и внушаемы, — заговорила она уверенно. — Домовикам можно внушить, что угодно. Эльфы — рабы и живут в рабстве много столетий лишь потому, что ни у кого не хватило смелости усомниться в этом. Барти с усилием кивнул. Его неизменное равнодушие сменилось слабыми признаками азарта. — Вот именно! Вот именно! — он чуть приподнялся в кресле, но тут же упал обратно, скривившись. — Прошу прощения, — Крауч вытащил флягу из внутреннего кармана мантии и сделал жадный глоток. Гермиона моментально вспомнила Грюма, вернее, лже-Грюма… — Так вот, — продолжил Барти, убрав зелье обратно. — Домовики. Да… Но подумайте, мисс Грейнджер, неужели эти домовики не похожи на нас с вами? И у меня, и у вас есть Хозяин, и у меня, и у вас… Но Гермиона яростно перебила его: — Нет! Это только у вас есть Хозяин, мистер Крауч, и вы перед ним пресмыкаетесь. Я же… — Да неужели? — возразил Барти, изогнув бровь. — А у вас, мисс Грейнджер, нет Хозяина? Человека, ради которого вы не раздумывая готовы были отдать свою жизнь буквально полчаса назад, человека, чью жизнь вы оценили и поставили выше своей? Гермиона осеклась и так и осталась стоять с полуоткрытым ртом. — Значит Хозяин есть и у меня, и у вас. И вы, и я счастливы в слепом служении ему, и связанным с именем этого человека «истине», «благой цели» и «правде»… И вы, и я в свое время были готовы отдать все великой цели. — Крауч помрачнел. — Если домовики и рабы, то не больше людей, мисс Грейнджер. Мы пешки в этой борьбе сильных мира сего, и наши жизни ничего не стоят: ими без раздумий жертвуют, когда требуется и не требуется. Пешки уничтожают друг друга, пока короли выжидающе прячутся за другими фигурами… Но и короли на поле не главные, — продолжил рассуждать Крауч. — над королями всегда стоят игроки, и после партии все фигуры сбрасывают в одну коробку. Для игроков столкновения фигур — лишь развлечение, способ развеять скуку… Если вы умны, то вы увидите это, мисс Грейнджер. Гермиона покачала головой. — Вы пытаетесь убедить меня, мистер Крауч, что сторонники Волдеморта и его противники равны друг другу с моральной точки зрения, а это не так. Волдеморт сеет террор и разрушение, мы же стараемся этому противиться… Тут Крауч расхохотался, и его каркающий смех заполнил комнату и зазвенел в ушах. — Вы знали моего отца, мисс Грейнджер? — глаза Барти безумно блеснули в темноте, и Гермиона внезапно вспомнила, с кем ведет беседу и опять запаниковала, отступив назад в угол. — Крауч-старший… — презрительно протянул Барти, как будто это имя было неприятно на вкус. — Руководил мракоборцами и так называемой «борьбой» долгие годы. Он разрешил пытать подозреваемых в пособничестве Пожирателям Смерти без наличия доказательств, просто по единичному доносу, он разрешил применять заклятие Круциатус мракоборцам, хотя всем прочим людям за его применение грозил пожизненный срок в Азкабане… А он сам… Сам он неоднократно применял ко мне заклятие Империус — тоже, знаете ли, билет в один конец до Азкабана… — Это была… это была лишь ответная жестокость, мистер Крауч. Жестокость по необходимости…! — парировала Гермиона, скрестив руки на груди. — Тогда я возвращаю вам ваш вопрос, мисс Грейнджер, — Барти удовлетворенно усмехнулся. — В чем тогда отличие между вами и нами с моральной точки зрения? Вспомните хотя бы Альбуса Дамблдора. Старик не раздумывая манипулировал людьми для собственной выгоды, обращался с ними как с марионетками, это-то вы отрицать не будете?.. Вынужденная ответная жестокость, вы говорите… — Крауч еще раз усмехнулся. — А ведь жизненные обстоятельства вовсе не меняют людей, мисс Грейнджер, они лишь открывают то, что было скрыто и до этого. Иначе говоря, если человек способен на жестокость в вынужденных условиях, то он способен на нее и в обычной жизни… — Крауч опять облизнулся. — Кстати говоря об обычной жизни… У Дамблдора была специфическая идеология: он считал, что все волшебные существа и люди равны друг другу, что неверно по определению, физические и умственные способности у всех разные… И потому он постоянно допускал к преподаванию людей, которых иные и на порог бы не пустили: оборотня, придурка Локонса, Хагрида и эту помешанную прорицательницу! Пока я томился в родном доме, газеты и до меня доходили… Сколько раз жизни невинных детей подвергались риску из-за того, что Дамблдор ставил их ниже своей идеологии… С моральной точки зрения где же тут разница?.. — Есть… есть количественная разница… Дамблдор, возможно, был прав и не всегда, но принес и немало пользы, в то время как Волдеморт принес людям лишь разрушения и страдания… — Темный Лорд, — Барти посерьезнел. — Хочет навести порядок в этом мире. Естественный порядок. Волшебники должны управлять прочими существами по причине превосходства по способностям. Вы знакомы с миром маглов, мисс Грейнджер, и знакомы очень хорошо: вы знаете, что маглы просто не способны ужиться друг с другом без посторонней помощи, и лишь волшебники как существа более развитые должны им в этом помочь. — А как же те, — не унималась Гермиона. — Кого вы называете грязнокровками? Они ведь тоже обладают магическими способностями, но вы их ставите ниже чистокровных. Барти посерьезнел еще больше. — Дело не в том, что грязнокровки слабее чистокровных волшебников по силе. И там, и там есть талантливые колдуны, вы тому яркий пример… — Барти склонил голову набок. Гермиона вспыхнула. — Дело в том, что они воспитаны маглами и потому стремятся, так сказать, лезть в чужой монастырь со своим уставом… Они противятся вековым магическим традициям, ведь не впитали их с молоком матери. Грязнокровки скорее поддерживают маглов и маглолюбов и потому исторически стали для чистокровных политическими соперниками… Сохранять чистоту крови — вовсе не блажь древних фамилий, а необходимость, сформированная со времен инквизиции и охоты на ведьм. До Средних Веков, кстати, люди охотно пользовались услугами, например, целителей, и почитали их как людей, чьи способности превосходят обычные. — Но мы же живем не во времена Средневековья, мир меняется, — зло откликнулась Гермиона. — И чистокровным бы следовало измениться. Барти покачал головой. — И кто же вам сказал, что мир изменился? Простецы как были, так и остались самими собой… Если мы будем бездумно вступать с ними в связь, это закончится лишь тем, что мир волшебников будет заполонен маглами и разрушен их… примитивной натурой. — Барти устало вздохнул. — Я понимаю, что вы не примете мои рассуждения и настаивать не собираюсь. Я устал, очень устал. — признал он. — И в философских дискуссиях не вижу теперь смысла. Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки и закрыл глаза. Гермиона переминалась с ноги на ногу и не знала, что станет с ней теперь. Одна часть ее жалела, что она позволила втянуть себя в этот диалог, другая твердила, что нужно идти до конца. Крауч ушел в молчание. Гермиона не понимала, как к нему относиться: этот человек казался одновременно и опасным, и беззащитным. — Через несколько дней я уезжаю, — произнес вдруг Крауч. Морщины на его лбу чуть разгладились. — Уезжаю к себе в поместье. Навсегда. Гермиона выжидающе молчала: зачем он говорит ей все это? — И мне, видите как совпало, нужен спутник. — Крауч приоткрыл веки и взглянул на нее. — А вам, видите как совпало, нужно убежище. — Вы хотите… поехать со мной? — брови Гермионы взлетели вверх. — Зачем я вам? — в ее голове пронеслись несколько возможных причин, и она содрогнулась. — Возьмите кого-нибудь… из Пожирателей Смерти. — А их начальство не отпустит, — гоготнул Крауч. — А вы умная девушка. — Его глаза оглядели ее с ног до головы. — К тому же как и я устали от борьбы и нуждаетесь в исцелении душевных ран. Гермиона спешно придумывала, что на это сказать. Дыхание перехватило то ли от страха, то ли… — А вас… вас что, отпустят? — Гермиона ярко вообразила себе «начальство», и по спине пробежал холодок. Предложение Крауча застало ее врасплох. — А я здесь на особых правах, — протянул Барти, разминая плечи. — Меня отпустят. А если я попрошу за вас, то и вас отпустят… Ну как, поедете? — Зачем спрашивать? — оскорбленно спросила Гермиона. — И делать вид, что у меня есть право голоса? Крауч начал медленно подниматься со своего места. Продавленное кресло скрипнуло. — Вы можете остаться героем и вернуться к Беллатрисе, — сказал Барти печальным тоном. — Я не советую этого делать. Он приблизился к ней. Гермиона не отступила. От Крауча исходил тонкий аромат укрепляющего раствора и еще каких-то зелий. — Наша партия закончена, Гермиона, — он в первый раз назвал ее не «мисс Грейнджер», а «Гермиона». — Слезайте с доски и увидите всю бессмысленность борьбы. Примите, что вы сделали все, что могли, и пришло время признать, что есть вещи, которые от нас не зависят. — А вы? — Гермиона удивленно уставилась на него. — Неужели вы намерены больше не служить Волдеморту? Барти улыбнулся. Даже улыбка выходила у него загадочно-тоскливой. — Я свое уже отслужил. И принес достаточно жертв своей правде. — Барти шагнул к ней еще ближе. — Поедемте, Гермиона, и нас с вами уже никто никогда не потревожит. Он протянул ей свободную руку, другая сжимала неизменную трость. Гермиона вспомнила, как предлагала Гарри остаться жить в лесу, когда они обитали в палатке и прятались от егерей… Как она хотела покоя, тихой старости… Гермиона сама не знала, что на нее нашло, когда она опустила глаза на подрагивающую руку Крауча и медленно и неуверенно коснулась его своими пальцами. Прикосновение будто обожгло и сделало происходящее намного реальнее. Его сухая кожа соприкоснулась с ее покрытыми холодным потом пальцами. Он чуть сжал ее ладонь, но не слишком сильно. Гермиона нервно выдохнула. — Что вас во мне привлекает? — спросила она, повинуясь внезапному порыву. Барти сжал ее ладонь еще чуть сильнее. Его лицо было теперь так близко: Гермиона увидела едва заметные веснушки и легкую сетку морщин вокруг глаз. — Вы напоминаете мне себя в молодости, Гермиона, — он медленно отпустил ее. — И я рад, что вы согласились.