Надломленные

Гиппократ Сметвик впервые познакомился с Барти Краучем в октябре 1995 года. Личность его была окружена загадкой: Гиппократ был достаточно стар, чтобы помнить события Первой Магической войны и суда над сыном самого амбициозного министерского чиновника. Он помнил скандал, помнил слухи и общественное возмущение, но, как ни странно, личность Крауча-младшего и даже его внешность для многих была неизвестна. Барти походил на призрака, журналистскую выдумку, фальсификацию, созданную, чтобы опорочить репутацию отца. Никто и понятия не имел о его существовании до нашумевшего судебного разбирательства, а после него колдуны и волшебники по всей Британии не могли сказать наверняка: а был ли Барти Крауч Младший живым человеком? Он быстро появился на первой полосе Ежедневного Пророка и также быстро исчез. Словно растаял в воздухе. Короткая заметка о смерти еще одного пленника Азкабана — все, что от него осталось. Следом за сыном тихо скончалась мать. Стало быть, ни родственников, кроме упорно молчащего отца, ни друзей у Барти не было: по крайней мере таких, что могли бы поддерживать память о нем. Гиппократу тогда лишь сообщили, что один «очень влиятельный Пожиратель Смерти» желает увидеть его. Сметвика это не испугало, скорее, заинтриговало. Зачем он занимался этой работой? Вовсе не ради денег. От Пожирателей Смерти Гиппократ узнал о таких заклятиях и заговорах, которые были попросту неизвестны преподавателям академии целителей, где он обучался в юности. И после стольких лет работы в больнице Святого Мунго Гиппократ не мог не заподозрить, что целый пласт информации недоступен широкой общественности и хранится в тайниках древних магических фамилий. Он видел людей, повстречавшихся с Пожирателями Смерти и не знал, как им помочь. Что мог он противопоставить такой магии? Начальство предписывало лишь традиционные методы, а он… он жаждал знаний о редких заклятиях. Он хотел быть не рядовым колдомедиком, а настоящим Целителем. На Сметвика наложили Непреложный Обет, чтобы он ни одним словом не промолвился о том, что узнает от этого Пожирателя Смерти и даже о факте его существования. Ну и что? Делиться открывающимися секретами Гиппократу и так не хотелось: не к чему коллегам-конкурентам узнавать о тех открытиях, что в будущем проложат Гиппократу путь в историю колдомедицины. — Как же его зовут, позвольте поинтересоваться? — спросил Сметвик, мысленно потирая руки, и поправил пенсне, за которыми скрывались серые внимательные глаза под нависшими веками. Его острый ум как магнит тянулся к загадкам. Ответом было: Бартемиус Крауч Младший. Сметвик не сразу вспомнил, кто это, имя привело в замешательство: он ожидал услышать чью угодно фамилию, только не эту. Но перерыв старые выпуски Ежедневного Пророка, Гиппократ понял, о ком идет речь и невольно содрогнулся, как если бы уже умерший человек внезапно восстал из мертвых и постучал в дверь. Барти Крауч… как дух, как привидение жил все эти годы… и судя по сдержанному восхищению в среде Пожирателей Смерти успел натворить много дел. Сколько загадочных смертей и событий связано с этим именем? Гиппократ и вообразить не мог, о чем он узнает от такого человека. Как Темный Лорд после своей гибели в Годриковой Впадине продолжал негласно жить среди волшебников и навевать ужас своим именем, так и Крауч своей невидимой рукой мертвеца продолжал негласно действовать все это время. Гиппократ взглянул на фотографию с еще молодым Краучем, которую нашел в архиве: хрупкий бледный юноша, бьющийся в истерике в руках дементоров и карающая фигура отца, возвышающаяся над ним. Что проснулось в нем в эту минуту, когда покрытые струпьями руки тащили его из этого мира в пучину сумасшествия? Что ж, скоро он обо всем узнает… Двери были плотно закрыты чарами звукоизоляции, шторы задернуты, лишь несколько свечей висели в воздухе, погружая комнату в неприятный полумрак. Сметвику показалось, что он ступил в клетку к дикому зверю, израненному в очередной схватке и жаждущему мести. В воздухе висел спертый запах огневиски. Крауч молча указал пальцем на стул, и Гиппократ сел на него, нервно сжав пальцами свой саквояж. В другой момент он устыдился бы той почти мальчишеской трусости, которая охватила его, но теперь все было по-другому. — Меня уведомили, — тихо кашлянул Гиппократ и заговорил, стараясь вернуться к привычной уверенности. — Что вы, мистер Крауч, — тут он невольно остановился, в памяти всплыл Крауч-старший. Было необычно называть «Краучем» кого-то еще, — хотели видеть меня и нуждаетесь во врачебной помощи. Барти сверкнул глазами, облизал губы и, помедлив, вышел из тени, опустившись на скрипнувшую кровать. Гиппократ заметил, что походка его была прихрамывающей, а одна нога чуть тоньше другой: он мог это понять по тому, насколько плотно брюки обтягивали тело. — Во-первых, — заговорил Барти, и голос его оказался чуть выше, чем ожидал Гиппократ. — Замечу, что мне все это глубоко неприятно. Я не любитель бегать по целителям, жаловаться на жизнь и обсуждать проблемы личного характера. Гиппократ внимательно слушал, все-таки разжав пальцы и отпустив свою сумку, которая теперь спокойно лежала на коленях. — Но теперь, — продолжил Барти, поморщившись от боли. — Теперь ситуация складывается так, что у меня нет выбора. Поэтому я надеюсь на вашу крайнюю тактичность и профессионализм, — Барти подчеркнул последнее слово. — Иначе, как вы уже могли догадаться, у вас, целитель Сметвик, будут большие неприятности. Чуткое ухо Гиппократа уловило нотки задетого самолюбия, и это отвлекло его от разглядывания лица Крауча, которое он мысленно сопоставлял со старыми фотографиями. — Вы можете на это рассчитывать, мистер Крауч — доверительным тоном произнес Гиппократ. — Я ценю, что выбор ваш пал на меня и постараюсь… — Ценить тут нечего, — цинично оборвал его Барти, — немногие целители согласились бы на такую работу. — Карие глаза его прищурились и не менее внимательно оглядели Сметвика, словно проверяя, можно ли ему верить. — Поэтому мне хотелось бы знать, в чем состоит ваша мотивация быть здесь, целитель… И, не стоит мне врать. Я ожидаю от вас также и честности по любому вопросу. Сметвик опять немного испугался: на сколько хорошо Крауч владеет легилименцией? — Я, — заговорил Сметвик, вновь по кусочкам собирая ускользающую уверенность и страстно желая взять ситуацию в свои руки. — Я ищу прежде всего опыт. Опыт диагностики нестандартных заболеваний, опыт ведения интересных случаев… — Я вам не просто случай, — вставил опять Барти. Он был взбешен тем фактом, что ему приходилось ставить себя в зависимость неизвестно от кого, и был готов сделать все, чтобы сбить спесь с этого человека. А когда Барти был недоволен, было достаточно лишь одного неверно истолкованного слова — и он набрасывался на жертву. Прежде чем залечь на дно в поместье Малфоев, сразу после возвращения из Хогвартса он несколько недель по ночам рыскал по магловским районам, выпивал и убивал случайных жертв в темных переулках. — Я… прошу прощения, — Гиппократ сделал глубокий вдох и успокоился, настолько, насколько смог. Он почти физически ощущал неадекватность своего пациента и решил тщательно подбирать слова. — Я понимаю, что вы человек, заслуживающий внимания и уважения… И вы, возможно, привыкли действовать в одиночку… — Ну еще бы… — в голосе Крауча прозвучала не то гордость, не то обида. — Я всегда один… Барти отвернулся на секунду, пробормотал что-то себе под нос, потом опять безумно сверкнул глазами и уставился на Сметвика. Но смотрел он при этом как будто сквозь него, покачиваясь на месте. — Мистер Крауч… — начал опять Гиппократ, смягчившись. — Я хочу, чтобы эта встреча прошла для нас с вами продуктивно. По вашей просьбе на меня наложили Непреложный Обет, так что беспокоиться вам не о чем, перспектива лишиться жизни и, конечно же, этика, надежно оберегают меня от разглашения вашей личной информации. Но я призываю вас к максимальной откровенности, иначе я не смогу вам помочь, а вы не сможете избавиться от страданий. Барти несколько мгновений молча сидел, раздумывая, потом медленно кивнул. — Хорошо… Я буду честен… И расскажу вам все, что требуется, — он прокашлялся. Говорил Крауч с трудом. — Но и у меня есть несколько условий… Первое — никакой жалости. Я не хочу чувствовать себя больным человеком. То, что я пожертвовал здоровьем — не личная блажь и не последствия глупости. Это плата за мою философию, если хотите, за веру. И я прошу относиться к этой плате с уважением. Второе — никакого вранья. Я не желаю слышать притворно благоприятные прогнозы. Я давно чувствую, что жить мне осталось недолго, поэтому, если это так, говорите прямо. В утешениях я не нуждаюсь. Тот итог, к которому я пришел в результате своей жизни — последствия сознательного выбора. Я поступал лишь так, как верил, и к чему меня толкали мои убеждения. И жаловаться теперь ни на что не намерен. — Я это принимаю, мистер Крауч… — Гиппократ слушал Барти как завороженный. Интерес его рос с каждой минутой все больше и больше. — Вы попросили вас не жалеть, значит ли это, что я без всяких предисловий могу задавать прямые вопросы и ожидать на них прямых и честных ответов? — Да, — с нажимом ответил Крауч. — Давайте без прелюдий. Я устал. Я измучен. Я болен. И жить я так больше не могу. — Хорошо… — Гиппократ поставил саквояж на пол и привычно закинул ногу на ногу. На мгновение у него перехватило дыхание от того, что он собирался сейчас спросить. — Я мог бы начать со стандартных вопросов, но мне не дает покоя запах в этой комнате. Поэтому я спрошу вас: вы выпиваете? Барти помрачнел и сжал зубы. Ему было необычайно трудно себя сдерживать. — Да, — глухо сказал он наконец. — И много… слишком много, это выходит из-под контроля. — Понятно, — Гиппократ изо всех сил старался, чтобы в голосе его ненароком не проскользнуло осуждение. — Как давно это продолжается? — Несколько месяцев… Я не пью каждый день, но раз или два в неделю напиваюсь. Обычно по ночам… — Крауч заговорил невпопад. — Я чувствую… гнетущее одиночество… и меня начинает разъедать… то ли… ненависть, то ли… жажда крови, не знаю… вот я и пью… или маглов убиваю. Но Темный Лорд приказал оставаться в поместье… поэтому в основном я пью, да, — Барти поморщился. — И живот… болит… невыносимо. — Он схватился за него руками и часто задышал, превозмогая боль. — Прямо сейчас… О Мерлин… сделайте что-нибудь… Сметвик поднялся на ноги и подошел к кровати, поправив пенсне. — Лягте, пожалуйста… — Не могу разогнуться, — простонал Барти, но все же с помощью Гиппократа откинулся назад на подушку и зажмурился. — Я сниму рубашку, вы не возражаете? — Гиппократ достал палочку и наколдовал себе прозрачные перчатки. — Да делайте уже, — прорычал Барти. — А то я помру от боли. Сметвик взмахнул палочкой, и пуговицы на рубашке Барти расстегнулись, открывая вид на худое туловище с выступающими ребрами. — Ваш желудок… — Гиппократ провел палочкой над кожей, на которую положил также руку. — Моргана… слизистая почти полностью разрушена… несколько язв… Честно признаться, я еще такого не видел. Как будто очень агрессивное зелье постоянно воздействовало на ткани… — Да, — простонал Крауч, запрокинув голову назад и дыша через полуоткрытый рот. — Да… я пил Оборотное зелье… очень много… было больно, и я заглушал боль обезбаливающим заклятием… — Как долго вы его пили? — спросил Гиппократ, сохраняя спокойствие и сдержанность. — Десять месяцев… Каждый день… Каждый час… Даже ночью… — Барти было все сложнее говорить, резкая боль наступала волнообразно: постепенно нарастала и постепенно уходила. Слова повисли в воздухе. — Десять месяцев? — невольно поразился Гиппократ, но тут же вернулся к привычному тону. — Десять месяцев — солидный срок. А обезболивающее заклятие, конечно, проблему не решало… Я думаю, вы это знаете. И пока вы лишали себя чувствительности, зелье продолжало разрушать желудок… Так… — Гиппократ убрал руку с живота Крауча. — А что с аппетитом? Вы выглядите истощенным. Вес слишком низкий для вашей комплекции и роста. — Я не чувствовал голод… никаких ощущений в желудке… А любая еда провоцировала новую боль, поэтому я начал худеть… В теле Гр… то есть человека, в которого я превращался, это было незаметно, но когда я вернулся в свое тело, то увидел… как исхудал, — Барти бессильно уронил кисти на кровать, которыми до этого слабо жестикулировал. Гиппократ коротким росчерком палочки убрал боль. — Понятно… и огневиски, естественно, проблем не убавило, — вздохул Гиппократ. — Значит на данный момент мы имеем язвы желудка, сбой работы желудочно-кишечного тракта, дефицит массы тела и развивающийся алкоголизм. — Не думаю, что это все, — горько усмехнулся Барти. — Моя правая нога… болит и плохо слушается… Вы бы посмотрели… Гиппократ взмахом палочки снял с Крауча брюки и ощупал его худую длинную ногу: точнее, казалось, что кости были обтянуты лишь кожей. — Мышцы ослабли и истончились… Почти что атрофия мышц, отсюда и боль, — заключил Сметвик. — Нужно подбирать диету и выполнять упражнения: ходьбу и, желательно, плавание. Это все осложняется проблемами с пищеварением… Я не уверен, что возможно полностью восстановить желудок… Но вам точно нужно будет постоянно следить за питанием и пить определенные зелья… — он задумался. — Я бы сказал так: зелье, обволакивающее слизистую желудка и защищающее его от действия соляной кислоты — перед каждым приемом пищи, восстанавливающий раствор — дважды в день для восстановления целостности тканей, укрепляющий раствор для наращения мышечной массы, обезболивающее зелье… один раз в день, но только один: учтите, от него развивается зависимость, мы будем менять зелье периодически… И диета, — Гиппократ вздохнул, список выходил внушительный. — Ешьте небольшими порциями шесть раз в день, в основном каши из мягких круп, нежирное мясо, фрукты и овощи, я напишу, какие можно, молочную продукцию… Проследите, чтобы эльф готовил вам все в соответствии с рекомендациями… Никакой жареной или острой пищи… И, ради Мерлина, вам противопоказан алкоголь! Крауч молча и не мигая разглядывал потолок, слушая тираду Сметвика, а когда тот стих, вздохнул и прикрыл веки. Потом он печально посмотрел на Гиппократа, который занялся расписыванием на листке пергамента курса лечения, и уселся на кровати, наколдовав снятую одежду обратно. — Я… — начал он неуверенно, мысленно браня себя за необходимоть поднимать эту тему. — Я не смогу без огневиски… Гиппократ покачал головой. — А вот этот вопрос я бы обсудил, — Сметвик пригладил мягкие волосы. — Практика показывает, что за алкоголем скрывается масса других проблем. Вас мучает тревога? Бессонница? Депрессия? Крауч хотел разозлиться, но в итоге смутился. — Ну, допустим… Жизнь моя, знаете ли, была не из легких. И Азкабан далеко не самая ужасная ее часть… — Я хочу услышать все, — уверенно потребовал Гиппократ и пронзил Крауча взглядом, наклонив голову вперед. Линзы пенсне блеснули в свете свечи. Крауч поморщился, но в итоге выложил все: рассказал про суд и нервный срыв, про отчаяние, безумие, страх и холод Азкабана, про побег и утрату матери, про отца, отрабатывавшего на нем Империус долгие тринадцать лет, и про Оборотное зелье, сжигающее все изнутри. Рассказал про вспышки ярости, ночные кошмары, подобные галлюцинациям, тремор конечностей, страх перед ярким светом и звуками и про головную боль, сдавливающую сознание и не дающую покоя. — Так, так, так… — Гиппократ устало протер глаза, переваривая услышанное. — Значит все намного сложнее… Я думаю, заклятие Империус сыграло ключевую роль в этой истории. Я не знаю ни одного человека, который на протяжении стольких лет подвергался столь сильному сдерживанию… Эти ваши так называемые приступы — повторение ситуации расщепления воли. Иначе говоря, подавляемая агрессия, которую вы испытывали к отцу, когда он вас заколдовывал, спонтанно прорывается наружу, и вы действуете, не осознавая этого, как если бы находясь под воздействием чужой воли. Вы воспринимаете свои истинные побуждения как чужие, повторяя травматическую ситуацию принуждения..! — Гиппократ поразился полету своей мысли. В его голове возник яркий образ: бестселлер целителя Сметвика «Патологические психические процессы при столкновении с Темной Магией», слава, интервью… Прервал эти фантазии лишь кашель Крауча. — Я мало что понял, целитель Сметвик… Да и голова опять болит… — Да, да, — опомнился Сметвик. — Я имею в виду, что заклятие Империус подавило некоторые ваши побуждения, которые с годами стали прорываться на поверхность в минуты сильных переживаний, но вы их уже не воспринимаете, как свои собственные. — Делать мне что? — грубо прервал мыслительный процесс Барти. Крауч набросил на себя одеяло и поудобнее устроился в постели, стараясь скрыть за показным безразличием надежду на выздоровление. Он чувствовал себя опустошенным после своеобразной исповеди, хотя и ощущал некоторое облегчение. — Ну… успокоительное зелье… зелье, стабилизирующее настроение, умиротворяющий раствор. Возможно, я сам что-нибудь составлю. — Гиппократ по-отечески похлопал его по спине. — Не волнуйтесь, я вам помогу… А вы поможете мне войти в историю колдомедицины… Гиппократ не мог поверить своему счастью: Барти Крауч — его шанс стать великим. За следующие несколько лет Крауч изменился до неузнаваемости. Никто уже не видел то, что скрывалось за маской рассудительности и спокойствия. И лишь Гиппократ Сметвик знал, кто живет за личиной флегматичного Пожирателя, но одна вещь не давала ему покоя: он жаждал увидеть один из приступов Крауча своими глазами, а не по воспоминаниям своего пациента, хотел подробно описать все физические и душевные изменения для главы «Воспроизведение опыта, полученного при воздействии Непростительных Заклятий». Да, эта книга скоро станет настольной для каждого уважающего себя колдомедика, он был в этом уверен. И однажды ему представилась возможность увидеть то, что он так желал: в тот день, когда эльфийка Винки посреди ночи явилась к нему и, округлив глаза, пропищала что-то жалобное про своего обожаемого Хозяина, Гиппократ, вскочив со стула в кабинете, где он опять заработался до ночи над рукописью, тут же трансгрессировал с ней в погоне за неизведанными загадками разума.