Надломленные

Гермиона пребывала в шоке от событий последних дней и не вполне могла разобраться в своих чувствах. Гиппократ Сметвик переместил Крауча в спальню и захлопнул перед ее носом дверь, ясно дав понять, что ее присутствие у постели больного нежелательно. Гермиона не знала, правильно ли поступила, когда заняла соседнюю спальню: комната была не заперта, ничем не примечательна и подходила как раз для одного человека. Скрипучий паркет был покрыт синим мягким ковром, который пришлось основательно обработать очищающим заклинанием, а кровать была расположена так, что от постели Крауча ее отделяла лишь тонкая стена, сквозь которую Гермиона, стеклянными глазами разглядывая потолок по ночам, слышала стоны Крауча. Барти не успел показать ей ее место, поэтому Гермиона лишь надеялась, что когда хозяин дома очнется от бреда, он не будет слишком на нее зол. Барти звал мать во сне… В одну из таких ночей, она вдруг ясно вспомнила, как Сириус Блэк впервые рассказал им про сына Крауча и его заключение в Азкабан: «Посадили его в камеру рядом с моей. К вечеру он уже кричал и звал свою мать. Потом, правда, успокоился, через несколько дней… все успокаиваются… во сне только кричат…». Эти слова прозвучали теперь особенно жутко, и Гермиона тут же ярко вообразила следующую картину: она в растрепанной одежде, оледеневшая от холода, сидит на каменном полу под грохот бушующего мора и слушает крики сокамерников. — Мама! Скажи ему, я не виноват! — надрывался Барти за стеной, и у Гермионы в душе все перевернулось. А что будет, если и ее однажды посадят в Азкабан? Мысль внезапно пронзила сознание. Когда Барти попал туда, ни у кого не было и доказательств, что он виновен. А что, если он был не виноват, и это заключение толкнуло его на преступный путь? Если любого невиновного могут закрыть в этом страшном месте, не значит ли это, что и ее однажды будет ждать та же судьба? — Гермиона Джин Грейнджер, — прозвучал в ее голове почему-то голос Барти Крауча-старшего. — Вы обвиняетесь в пособничестве Пожирателям Смерти и осуждаетесь на пожизненное заключение в Азкабане. За его спиной теснились безликие силуэты присяжных. — Меня заставили! — взвизгнула Гермиона. — Ваш сын принудил меня! — Никто вас не заставлял, — приговор Крауча звучал как голос с небес. — У вас была волшебная палочка, почему вы не воспользовались ею? Фантазия незаметно перетекла в сновидение, и Гермиона, уткнувшись головой в подушки, сама тихонько застонала. За спиной захлопнулась тяжелая дверь. Из зарешеченного оконца в лицо брызнули холодные морские капли. Гермиона запаниковала, отчаяние охватило ее. Ее здесь заперли навсегда. Нет! Нет! Она бросилась к Барти, сидящему на полу. Он походил на живой скелет. В глазах, глядящих глубоко из черепа, потухли все признаки жизни. — Бесполезно, — прошептал он. — Отсюда нет выхода. Здесь мы и погибнем… Лишь очередной крик Крауча за стеной вернул Гермиону к реальности… Винки носила Гермионе еду трижды в день, но выглядела при этом удрученно и подавленно, будто ее кто заставил. Ее большие глаза размером с блюдца, что ставят под чашку с чаем, часто были на мокром месте. Гермионе не удалось наладить с домовихой контакт: та не слишком ее любила еще со времен учебы в Хогвартсе. Она постоянно шептала: — Мастер Барти, мастер Барти… бедный мальчик… Потом Винки громко сморкалась и, завывая, удалялась из поля видимости Гермионы куда-то вглубь дома. Гермиона вздыхала: на душе ее было тревожно. Днем, когда логическая часть ее разума вновь вставала у руля, ее начинали занимать новые вопросы. То, что произошло на кладбище, а, главное, перед этим, их внезапный поцелуй и минута близости, словно растаяли в воздухе и казались сюрреалистичным сном, от которого Гермиона внезапно проснулась, будто вынырнув из воды и глотнув свежего воздуха. Сущность Крауча неподдельно испугала ее, и она понять не могла, как позволила ему заманить ее в свои сети. А еще больше ее пугала та близость, что она чувствовала с Краучем во время ночных кошмаров. С другой стороны, Гермиона не могла этого отрицать перед самой собой, внутри нее зародилось стойкое и еще не вполне сформированное желание быть рядом с Краучем, находиться возле него и пользоваться, пусть и несовершенной, но защитой, которую он ей предлагал. По сравнению с ее жизнью до столкновения с Барти его чудачества и нервные расстройства казались лишь жалкой пародией на жизненные трудности. Неужели Крауч заразил ее своей усталостью, пассивностью и, может, даже и смирением? Не добрым смирением перед неизбежным, не мудрым смирением, исходящим от знания собственных слабостей, но больным извращенным смирением выпотрошенных изнутри людей, которые давно переступили черту того, что способен выдержать человек? Она была одна в доме, одна и с волшебной палочкой, как верно заметил вымышленный Крауч-старший: попытаться сбежать сейчас — лучшая возможность, пока Барти, обливаясь потом, мечется на подушке и пьет зелья, вливаемые в его горло Сметвиком. Но куда ей бежать? Пытаться найти Гарри и Рона? Их лица возникли перед ее внутренним взором и сразу же из ниоткуда в сознании прозвучал циничный хрипловатый голос Крауча: «Их жизни оценили выше вашей…». Гермиона поморщилась, и образы исчезли. Может, ей стоит отправиться в Австралию к родителям? Возможно, там даже есть магическое сообщество, определенно, есть, и ее с радостью примут… И образ Барти, поселившегося в ее голове, снова возник перед глазами: она вообразила, как Крауч, слабо держась за свою трость, подымается с постели, и, медленно обходя весь дом, обнаруживает, что остался один. Гермиона вспомнила, как он, безумно вращая глазами, рыдал на ее плече, и у нее мурашки побежали по всему телу. Что заставило ее тогда наслаждаться его объятиями? Не было ли это наслаждение жертвы, которая из последних сил цепляется за иллюзию контроля, за иллюзию того, что все происходит с ее согласия, когда в самом деле она была бессильна сказать «нет»? Гермиона вздохнула. Все это время она бродила по дому, размышляя, пока наконец не вышла на улицу, и ветер не растрепал копну непослушных волос. Могла ли она еще неделю назад вообразить, что окажется здесь? Нет, не так. Могла ли она вообразить, что захочет остаться здесь? Ее чувства к Краучу сплелись в прочный клубок, который Гермионе нелегко было распутать. Она вообще по природе своей относилась к чувствам, особенно тем, что не подчинялись логике, и в особенности к тем, что сложно выразить словами, с опаской, непониманием. Но теперь бежать было некуда, и ей пришлось обратить свой взор внутрь себя. Что Крауч значил для нее? Он ясно дал понять, что она вольна уйти, когда пожелает, и что остаться с ним — ее решение. Вранье. Гермиона чувствовала, что этим он только больше привязал ее к себе. Барти перехитрил ее. Она хотела все контролировать, и он создал для нее ситуацию, когда она смогла ощутить контроль: он заставил ее поверить в то, что у нее проснулось влечение к нему. В действительности же, Гермиона поняла это теперь ясно: у нее не было выбора. Или мучительная смерть от рук одного убийцы или жизнь с другим не менее безумным убийцей. Так надо было бежать, бежать без оглядки… Крауч ловко заманил ее в ловушку. Гермиона тихонько уселась на берегу небольшого озера, которое простиралось недалеко от поместья. Блики солнца играли на глади воды и успокаивали мысли… Несколько уток опустились на поверхность озера и дружно поплыли к ней, ожидая хлеба. Неужели Крауч подкармливал птиц? — У меня ничего нет, — Гермиона с сожалением продемонстрировала уткам пустые руки, и те, подождав немного для верности, разочарованно поплыли в другую сторону. Гермиона поднялась на ноги и побрела к дому. Что Крауч значит для нее, и почему она ощущала себя привязанной к нему? Гермиона не могла отрицать, что Барти дал ей определенное чувство безопасности. Да, он был отчасти непредсказуем, опасен и неадекватен, но помимо него разве были в поместье опасности? Никаких больше Пожирателей Смерти, оборотней, крестражей… Она могла спать, сколько хотела, хоть и сон ее был прерывистым, беспокойным, нарушаемым тревогой, смутным страхом и воспоминаниями, могла нормально питаться стряпней Винки, могла спокойно гулять… Барти не издевался над ней, не домогался, даже когда она беспомощно и пассивно принимала его объятия, да и в тот раз: разве не сама она поцеловала первой? Зачем, зачем она это сделала, зачем запутала то, что и так было запутанно? Желание нежной близости, ощущения единения с кем-то выскочило как черт из табакерки и с самым неподходящим для этого человеком. Но… она должна была это объяснить, неопределенность была невыносимой. Почему она чувствовала, что он нужен ей? — Потому что…… — возник в голове неуверенный ответ. — Потому… потому что он один оказался рядом, когда я была близка к погибели. То, что Крауч спас ее, и было той загадкой, к которой неизбежно приводили все размышления Гермионы. Она нуждалась в нем, потому что он сохранил ей жизнь, чем незримо привязал к себе. У Гермионы в душе все перевернулось от этого осознания: она ведь обязана Барти жизнью, кем бы он ни был… А в волшебном мире такие события не проходят бесследно. Спасти чью-то жизнь —значит навсегда незримо связать этого человека с собой. Связать с помощью древней магии… Гермиона вспомнила себя еще одиннадцатилетней девочкой, когда она в порыве счастья скупила все книги по волшебству в Косом Переулке и в одной из них, «Взлет и падение Темных Искусств», впервые прочитала о мальчике, который выжил благодаря тому, что мать пожертвовала своей жизнью ради него. Спасение чьей-то жизни — событие, которое не остается незамеченным для магии. Возможно, их связь теперь гораздо глубже, чем кажется, а поскольку они с Краучем связаны, это хотя бы гарантирует то, что ни он, ни она не смогут причинить друг другу вред. Или нет?.. Так вот, в чем дело, вот истинная причина происходящего… Картина постепенно складывалась в ее голове. Не только Крауч манипулировал ею, но также и она сама имела определенную власть над ним. Гермиона чувствовала, будто у Барти существует некая зависимость от нее, но почему? По большому счету оставался лишь один вопрос: зачем Барти спас ее? Зачем ему это было нужно? То объяснение, которое он дал ей, когда они в первый раз побеседовали в каморке в поместье Малфоев теперь казалось невообразимо глупым. Естественно, он не сказал ей правду. Но она узнает ее, непременно узнает. — Гермиона… — слабый голос Барти вдруг окликнул ее, и она резко обернулась. Крауч неуверенно стоял на крыльце, опираясь на трость, и, казалось, с трудом держал глаза открытыми. Морщины на лбу были разглажены, уголки тонких губ чуть опущены вниз, а зрачки не пылали более безумными огоньками. Барти выглядел болезненно-умиротворенным: зелья подействовали вновь и усмирили пробудившегося несколько дней назад зверя. Гермиона почему-то вспомнила профессора Люпина с его изможденным лицом и измученным телом, раздираемым на куски той болезнью, что текла в жилах вместе с кровью, отравляя весь организм. Так и Крауч казался зараженным, порабощенным опасным недугом, расколовшим разум на две половины. Теперь его неестественное спокойствие больше ее не обманет. Однако в случае Люпина Гермиона предчувствовала беду задолго до катастрофы, она кропотливо собирала информацию и, когда Люпил по неосторожности все-таки обратился волком, это не стало для нее большим шоком, учитывая насыщенность событий того дня. В случае же Крауча она не знала те законы, которым подчиняется его заболевание, а незнание было для Гермионы самым худшим, в противном случае она давно бы уже все вычитала по книгам. Был правда один потенциальный источник информации: напыщенный самовлюбленный целитель в пенсне, который был почти что возмущен тем фактом, что столкнулся с Гермионой нос к носу в таком неожиданном месте. Когда рассерженный Гиппократ уложил Крауча в постель и, поколдовав над пациентом, привел его в состояние тревожного, но все же сна, Гермиона все еще неуверенно топталась у двери и молча наблюдала, периодически всхлипывая. Наконец Гиппократ, злобно развернувшись на каблуках, ткнул в нее указательным пальцем. Голос его прогремел как гром: — Вы меня не видели, я вас не видел! Гермиона язык прикусила, так ее парализовала неожиданная волна ужаса, которая, спустя несколько секунд, и вынесла ее вон из спальни. Звук захлопнувшейся двери был достаточным поводом больше никогда не общаться с этим человеком. Гермиона подошла к Барти поближе. На нем были одеты лишь брюки поверх полосатых пижамных штанов и белая майка, облегающая тело. Гермиона увидела очертания груди и чуть выпирающих ребер. На худых руках ближе к кистям проступали набухшие вены, а на левом предплечье красовалась черная метка: не такая четкая, как можно было бы подумать, но и не бледная. Гермиона опять поразилась, какой далекой для нее стала погоня за крестражами, как будто все это произошло лишь в одном из беспорядочных ночных кошмаров, а черная метка, в былые времена вызвавшая бы у нее непременно или ужас, или отвращение, теперь казалась лишь рисунком. Да и страх перед Краучем, когда она увидела его вот так, стоящим прямо перед ней, легко ушел на второй план. Осталась лишь неловкость, как будто их связывала общая постыдная история, которая в моменте таковой не казалась, но теперь, оглядываясь назад, у Гермионы в душе будто что-то сжалось. Невероятным образом она ощутила себя ответственной за нервный срыв Крауча: будто это все произошло по ее вине. Ей захотелось утешить Барти. Гермиона подошла к нему поближе. От Барти сильнее обычного пахло зельями, но это ее не оттолкнуло, напротив, аромат дурманил сознание. — Как ты себя чувствуешь, Барти? — голос ее чуть дрожал, и она неуверенно шагнула ближе и, взобравшись по ступенькам на крыльцо, встала подле него. — Лучше, — он посмотрел на нее из-под полуопущенных век. — Иди ко мне ближе. Она неловко пододвинулась поближе. Он аккуратно обнял ее руками и погладил по спине. Тепло разлилось по телу Гермионы, и она покорно приняла его прикосновения, а с губ невольно сорвались слова: — Я так испугалась… Крауч чуть замедлился и внимательно посмотрел на нее. Он прикоснулся к ее подбородку указательным пальцем и приподнял голову, чтобы заглянуть в глаза. В эту секунду Барти показался Гермионе таким заботливым и безобидным, что она даже слабо улыбнулась. — Я напугал тебя, Гермиона? — он говорил медленно, вдумчиво подбирая слова. Он подтолкнул ее еще поближе, и положил руку ей на затылок. — Я постараюсь, чтобы ты больше не видела мои… приступы. Я надеюсь, что не причинил тебе вреда. Крауч, приведенный в чувства с помощью зелий, или Крауч, порабощенный болезнью — кто из них настоящий? У Гермионы закралось подозрение, что настоящий Крауч похоронен где-то в прошлом. — Нет, — Гермиона уткнулась ему в плечо, потому голос ее прозвучал более сдавленно. — Нет, Барти, все в порядке… — Правда? — он вздохнул и мягко повел ее к белой скамейке у входа, с которой открывался вид на главную дорогу к поместью. — Мне показалось, что-то не так… Тебя что-то терзает. Гермиона недовольно фыркнула. — У меня нет оснований на тревогу? — Есть, конечно… Но, скажи мне, разве жизнь со мной так плоха? — он запустил руку в ее волосы. — Нет… но… я… — она запуталась и умолкла, не зная, с чего начать. — У меня слишком много вопросов, Барти, и я не знаю, как ты на них отреагируешь. — О-о… Целитель напоил меня таким количеством успокоительных зелий, что даже если ты признаешься мне в любви, вряд ли это меня взволнует, — он хрипло засмеялся. Гермиона поежилась и набрала в легкие воздух, боясь спровоцировать новый шторм в душе Барти. — Да… Я… Давно хотела спросить… Вокруг них простирались бескрайние поля и леса. Сложно поверить, что где-то далеко Орден Феникса сражается с Пожирателями Смерти. Сложно поверить, что в этом мире остались люди кроме них. Время будто остановилось. — Почему на самом деле ты спас меня? Оказалось, задать этот вопрос было намного легче, чем прокручивать его в голове все эти ужасные дни неизвестности. Он будто птица, запертая в клетке, легко выпорхнул на волю и повис в воздухе. Крауч глубоко вздохнул и на секунду прикрыл глаза. Он достал из кармана склянку с какой-то жидкостью, влил ее в себя и откинулся на спинку скамейки, утягивая Гермиону с собой в объятиях. — Знаешь… — он прокашлялся. — Видимо, тебе можно рассказать. Я бы не стал. Но ты не сбежала от меня, хоть и могла… Я должен вернуть оказанное доверие, и сам доверить тебе эту информацию. В любом случае, мы связаны с тобой, ты ведь уже догадалась, Гермиона? Ее сердце заколотилось быстрее, и она, широко распахнув глаза, проговорила: — Я обязана тебе жизнью. Это всегда оставляет след. Ее руки задрожали. Что же Барти наделал? В самом деле, вспомнив ночной кошмар, что мучил ее недавно, Гермиона задумалась: если Темный Лорд падет, и они с Краучем предстанут перед судом, ее репутация уже не будет так чиста, как прежде. Ее легко заподозрят в сообщничестве с Пожирателями Смерти, иначе как можно объяснить тот факт, что она преспокойно жила с одним из них все это время? — Знаешь… — Барти снова вздохнул и запрокинул голову, обращая взор к небу. — Когда-то мне, как и тебе, было восемнадцать… Или девятнадцать лет. И я, как и ты, увидел много страшных вещей, которые лучше не видеть ни молодому человеку, ни глубокому старику. Некоторые вещи потрясают до глубины души и оставляют такие шрамы, которые уже не смыть… В тот день он был в поместье Лестрейнджей. Барти сидел, сжавшись в уголке просторной софы, стоящей в гостиной, и то ли от скуки, то ли на нервах заставлял зажженные свечи парить под потолком. За окном на свинцовом небе сгрудились черные тучи, не давая слабым лучам лунного света пробиться к земле. Грузный и мускулистый Рабастан сидел, опершись головой на скрещенные пальцы, за столом и, не мигая, гипнотизировал шахматную доску. Рядом, закинув ногу на ногу, сидел Рудольфус. Он был выше и утонченнее брата и безостановочно наматывал на палец конец черной бородки. Партия давно прервалась. Братья пребывали в глубокой задумчивости. Беллатриса, сдвинув брови, стояла и смотрела в окно. Копна черных густых кудрей вздымалась и опускалась: она всегда глубоко дышала в моменты волнения. Барти ощущал власть, исходящую от нее, и чувствовал себя еще более слабым, щуплым, маленьким… Его хрупкое тельце даже толком не могло продавить софу, он постоянно сползал по гладкой коже и никак не мог удобнее устроиться. — Так больше продолжаться не может, — резко заявила Беллатриса и вывела всех из оцепенения. — Вы как хотите, а я иду его искать. Рудольфус поднялся. За его недовольством скрывалась нарастающая тревога. — Он ясно дал понять, что справится один, Белла. Или ты сомневаешься? Беллатриса подошла к нему, угрожающе сжав кулаки. — У меня предчувствие. И мне твое разрешение не нужно. — Вот как? — изогнул бровь Рудольфус. — Ну что ж. Когда он будет тебя наказывать, не жди, что я вступлюсь. — Я и не жду. Руди. — Беллатриса придвинулась еще ближе. — Но и бездействовать не намерена. — Умолкните оба. — Рабастан тоже поднялся с места. — Белла права. Время ожидания давно вышло. Мы должны проверить, все ли в порядке. Беллатриса, получив поддержку, хмыкнула, и в глазах ее разгорелось безрассудство. — Ладно, ладно… — сдался Рудольфус. — Признаю. Мы сидим здесь слишком долго. Барти, молча смотревший на эту перепалку со стороны, тоже решился и неуверенно соскользнул с софы на пол. — Я с вами, — его тоненький голос прозвучал комично, словно ребенок прерывал разговор взрослых. — Тебе-то куда? — рассмеялась Беллатриса и посмотрела на него сверху вниз. — Будет тебе, Белла, — Рудольфус положил Барти руку на плечо. — Дай парню шанс, он толковый. Сам Темный Лорд сказал. На лице Барти расплылась наивная улыбка. Беллатриса закатила глаза. — Только под ногами не мешайся… — пробурчала она, поворачиваясь на месте. Осмотрев разрушенный дом Поттеров, трое Лестрейнджей и Барти забеспокоились еще больше. Барти порядком струхнул, когда они в темноте, чуть не натыкаясь на обломки, исследовали это жуткое место. И, когда в конце концов было решено переместиться к неким Долгопупсам, он почти что обрадовался… — Если я и сожалею о чем-то, то о том, что произошло с этой семьей. Да, они были нашими врагами, но милосерднее было бы просто убить их, — взрослый Барти уже давно отпустил Гермиону, которая, не смея шевельнутся, слушала его рассказ. Он поведал далеко не обо всех деталях, но этого было достаточно, чтобы повергнуть в ужас любого человека. — Беллатриса тогда обезумела. Страх потерять Темного Лорда затмил всякий здравый смысл. Это сейчас у нее репутация сумасшедшей. Поверь мне, Гермиона, когда-то она была просто темпераментной молодой волшебницей… Но в ту ночь… Я глаз не мог отвести от того, что она вытворяла своей палочкой. Лица Долгопупсов навсегда отпечатались в памяти… и… — Крауч нервно облизнулся. — Я хоть и не поднял палочку тогда, но все же… не хотел бы, чтобы это все случилось. Он опять приобнял Гермиону, которая все еще не могла пошевелиться. — И когда Белла мучила тебя… Перед моими глазами вдруг возникло невинное лицо Алисы Долгопупс, как будто я увидел ее вновь… Лежащей на полу… С раскинутыми руками… Всю в слезах… Крауч посмотрел вдаль. — Твоя смерть была бы такой же бессмысленной жестокостью, как и сумасшествие этой женщины… Пусть я хоть немного искупил свою вину, что не остановил тогда Беллатрису. — Вину? — подала голос Гермиона. — Ты чувствовал вину? — Представь себе, — печально рассмеялся Барти. — Я был тогда таким же наивным и впечатлительным, как и ты… Я стал Пожирателем Смерти вовсе не для того, чтобы мучить невинных людей. Ты не поймешь, не сможешь представить, что и Темный Лорд был тогда… несколько другим человеком. И Беллатриса… Всех нас жизнь поломала… Прямо как тебя. И как меня.