Надломленные

Дом Крауча был построен из белого кирпича, два этажа его обвивал плющ. Они сидели за длинным деревянным столом в обеденном зале, накрытым белоснежной скатертью с кисточками по краям. Гермиона наблюдала, как он ест: медленно, неторопливо, словно принюхиваясь к каждой ложке, смотрела как он непроизвольно облизывает губы, как держит пищу во рту дольше, чем требуется, и едва заметно прикрывает веки, обращая все свое внимание на вкус и запах, как глотает маленькими порциями, и как при этом скачет вверх-вниз выпирающий на худой шее кадык. Барти застегнул клетчатую рубашку на все пуговицы, заправил за воротник салфетку и молча ел, предавшись размышлениям. Лучи солнца, уже наполовину закрытого одним из облаков, небрежно размазанным по небу словно кистью художника, проникали в комнату и ярко освещали посуду, от которой падали на стол длинные тени. Гермиона сосредоточенно смотрела на Барти: на то, как между чуть нахмуренных бровей на переносице пролегли две перпендикулярные друг другу морщинки, на его длинный изогнутый нос, на тонкие сжатые губы, на скулы, слегка заросшие щетиной, на карие глаза, скрытые в глубине тени от бровей, на растрепавшиеся волосы, небрежно зачесанные на одну сторону. Барти сидел выпрямившись и будто не замечал, как напряжены были его плечи под рубашкой, насколько скованно выглядели его руки, сжимающие приборы. Что это? Результат воспитания? Последствия беспокойной жизни? Она опустила глаза чуть ниже и взглянула на еду в тарелке. Жидкая бледно-серая кашица водянистой консистенции. Ей же эльф принес жаркое с салатом. Почему так? — Я слишком много пил Оборотное зелье и повредил слизистую желудка, — неожиданно произнес Барти в ответ на мысли Гермионы. Барти поднял глаза от тарелки и посмотрел на нее. Гермиона пристально на него глядела: вот тонкие губы разомкнулись, и язык, нервно облизывающий кожу, выскочил наружу, словно проверяя территорию, вот Крауч набрал в легкие воздух, его правая рука чуть расслабилась, и отпущенная ложка начала медленно погружаться в кашу, вот он наконец произнес, — так что не увлекайтесь зельями, Гермиона. Почему, почему он кажется ей теперь… нет, не привлекательным, Крауч не был красив, а если когда-то и был, то с годами растерял всю былую красоту, почему он кажется ей теперь словно родным?.. — Мистер Крауч… — начала было Гермиона, но он покачал головой. — Меня зовут Барти, называйте меня так, — уголки его губ чуть шевельнулись. — Здесь никого нет кроме нас двоих… Только Винки еще, но она не будет против. Гермиона кивнула. Она еще ни разу не называла его «Барти», это обращение больше подходило для друга. Был ли он ей другом? Нет… Был ли врагом? Тоже нет… Она не могла понять, кто он для нее теперь, и больше того: она не могла понять, кто теперь она сама. Все тяготы жизни, выпавшие на долю Гермионы в последние несколько месяцев, померкли и утратили смысл, теперь она не была уверена, что это все произошло на самом деле. В доме, окутанном запахом свежести и цветов, стояла такая тишина, что собственные мысли казались излишне громкими и неуместными. — Барти, я… — он чуть-чуть вздрогнул, когда услышал это обращение, хоть и сам предложил его. В глазах промелькнула отдаленная надежда, смешанная с печалью. — Спасибо за ужин. — Пожалуйста, Гермиона, — сказал он и склонил голову набок. — Всегда пожалуйста. Когда он смотрит на нее, взгляд его расфокусирован, затуманен. Когда он смотрит на нее своими печальными глазами, она не может пошевелиться. И тут Гермиона не выдержала. Она вскочила с места, непослушная копна волос, до этого покоящаяся на плечах, подпрыгнула, в прядях запутались лучи света, в глазах мелькнуло юношеское безрассудство. Ей нестерпимо захотелось сделать что-то, совершить, разрушить это молчание! Тут вдруг взгляд ее упал на старенькое пианино в углу, на котором лежала белая вязаная салфетка. — Вы позволите? — голос звонче обычного. — Барти, я… — она захлебнулась чувствами. — Я хочу сыграть для вас… для тебя… если можно? Крауч замер, и его руки чуть сжали края стола. Секунду или две он просто смотрел в пространство перед собой стеклянными глазами, как будто перед его взором проносились воспоминания. Потом пальцы отпустили столешницу, и руки безвольно упали на колени. — Да… Сыграй мне, Гермиона… — наконец произнес Барти. Она повернулась к нему спиной, подошла к инструменту и легко опустилась на мягкий двухместный пуф. Аккуратно подняла тяжелую крышку… Глубокий вдох и… из-под пальцев разнеслась по всей комнате соната Бетховена. Гермиона играла по памяти мелодию, которую знала наизусть и которая звучала теперь так искренне, так нежно… В такие минуты только и осознаешь смысл классической музыки, она украшает собой поистине интимные мгновения, и Гермиона нажимала на клавиши то легко, то с силой, прикрыв словно в экстазе веки и слегка покачиваясь в такт. А божественные звуки все разносились и разносились по комнате, окружая их со всех сторон… Лицо Крауча выражало мучительное удовлетворение, он моргнул, и по щеке его побежала первая слезинка. Гермиона не заметила, как он встал и подошел к ней сзади. — Это пианино моей покойной матушки, — тихо признался Барти дрогнувшим голосом. — Нет-нет, продолжай играть… не нужно, — сказал он, когда пальцы Гермионы неуверенно замедлились. — Не нужно… — повторил он. — Барти… — выдохнула Гермиона на мгновение развернувшись. — Ты… ты ходишь без трости. — Крауч шел к ней сам без всякой помощи. У Барти затряслась нижняя губа, он судорожно закрыл глаза и бесшумно присел рядом с ней. Гермиона играла и играла, пока не почувствовала, что клавиши начали двигаться самостоятельно. Старый инструмент сам воспроизводил мелодию, точно копируя манеру Гермионы. Она медленно отпустила руки, но клавиши продолжили прогибаться словно на них нажимали невидимые пальцы. — Спасибо, мама, — прошептал Барти, опустив глаза вниз, а потом отчаянно повернул голову к Гермионе. Его карие глаза безостановочно метались под полуприкрытыми веками как в бреду. Гермиона пододвинулась к нему. Она ощутила тепло его тела рядом, но на сей раз это не было пугающим, наоборот, Гермиона впервые за долгое время почувствовала умиротворение. Крауч плотно закрыл веки, вслушиваясь в звуки музыки, по его щекам бежали тоненькие струйки слез. Гермиона не могла, да и не хотела ничего говорить, она лишь придвинулась к нему еще ближе и аккуратно, словно боясь спугнуть дикого зверя, положила руку на его спину. Барти опустил голову на ее плечо и оперся о него лбом — он еще никогда не был с ней столь близок и беззащитен. Гермиона чувствовала тяжесть его головы на себе, но лишь медленно приближалась к нему, пока их ноги не соприкоснулись и тепло не разлилось по всему телу. — Гермиона… — прошептал Крауч. Он открыл глаза, и Гермиона взглянула на него. От былой маски не осталось и следа. Слезы текли все сильнее и сильнее. — Если бы ты знала, как мне плохо, Гермиона. Она не знала, что на это ответить, голова снова была пуста. Гермиона лишь встревоженно нахмурилась, закусила нижнюю губу и глядела на него, забывшись в его аромате и прикосновении. Крауч чуть дрожал. Спина его согнулась, содрогаемая безмолвными рыданиями. Он опять закрыл глаза и молча положил голову на плечо Гермионы. Кожа на ее шее ощутила неровное дыхание Барти: глубокие вдохи и свистящие прерывистые выдохи. Одна слезинка коснулась ее кожи. Барти шумно вдохнул и обнял ее. Его слабые, но цепкие руки крепко обхватили девушку. — Я знаю, — вдруг сказала она. — Мне тоже плохо, Барти. — За что? — всхлипнул Крауч. — За что это все происходит с нами? Гермиона лишь покачала головой. Она чуть задыхалась в объятиях Крауча, так крепко он держался за нее, держался, как за последнюю надежду. Его руки перемещались по ее спине, и Гермиона вся размякла, окончательно растерявшись в новом, еще неизведанном чувстве. — Меня никто не любил кроме матушки, — прошептал Барти, широко раскрыв глаза. Гермиона увидела, как его лицо краснеет от слез. Барти замотал головой и облизал губы. Странно, но теперь это больше не казалось ей отвратительным. Она сама облизнула пересохшие губы и подалась вперед. Импульсивный порыв… И вот она оставила легкий поцелуй на его виске. Крауч замер и чуть согнул пальцы, до этого мирно лежащие на спине Гермионы. — Барти, прости, я… — Гермиона залилась краской и попыталась отвернуться, но он не выпустил ее. Уже через мгновение его губы прикоснулись к ее шее. Барти жадно вдохнул аромат Гермионы и поцеловал ее еще раз, дольше. Она боялась пошевельнуться, боялась, что он остановится, но Барти не мог остановиться. Его страстная натура, сдерживаемая до этого момента успокоительными зельями, вдруг прорвалась наружу и окутала Гермиону со всех сторон. Она закрыла глаза и полностью расслабилась в его руках. — Гермиона… — в промежутках между поцелуями шептал ее имя Барти. Его внезапная настойчивость и сводящие с ума прикосновения — это все, что было ей нужно. Никто еще так ее не целовал. Рон целовался неумело, вытянувшись по стойке смирно, его руки всегда были словно привязаны к телу. Крам целовался лучше, но лишь в губы, аккуратно обняв ее как хрустальную вазу. Крауч же целовал ее сейчас так, словно кроме нее для него в этом мире ничего не существовало. Крауч был повсюду — от него не скрыться. Но скрываться ей не хотелось. Барти поднял голову чуть выше и прикоснулся губами к ее щеке, прежде чем, на мгновение замерев, наконец поцеловать Гермиону в губы. У нее перехватило дыхание, озорные веснушки были теперь прямо перед глазами, она могла увидеть каждую ресничку его глаз, в которых разгорелся старый маниакальный блеск. Он целует ее своими сухими губами, так близко, так страстно… И Гермиона целовала его в ответ. Она не знала, как лучше, но Барти это совершенно не интересовало. Самое главное, что у него сейчас было — это Гермиона рядом с ним. Его Гермиона. Старенькое пианино все так же продолжало играть, и звуки музыки, окружающие их, скрепили двоих людей лучше всяких слов... — Хватит, — с усилием сказал наконец Крауч и чуть отстранился. — Не здесь… Я не остановлюсь, если все зайдет слишком далеко. Гермиона легко кивнула. У нее кружилась голова от того, что сейчас произошло. Но на краешке сознания проснулось едва заметное беспокойство. В Крауче словно что-то изменилось. От былой собранности и спокойствия не осталось и следа. Барти покачивался на месте. — Пойдем, нужно идти, — воскликнул вдруг Барти и вскочил с пуфа. Глаза его болезненно засверкали, а язык теперь облизывал губы почти что безостановочно. Он грубо схватил Гермиону за руку и дернул ее на себя так, что она взвизгнула. — Что ты делаешь, Барти? Куда? — она испугалась и попыталась отстраниться, но он крепко держал ее. Барти уставился на нее, но смотрел будто сквозь ее голову и четко повторил: — Надо идти, я должен показать… показать тебе, — Барти как-то странно замычал, забормотал что-то и бросился к выходу, тащя Гермиону за собой. Ей не было больно. Было страшно, обидно, но она и не подумала выхватить палочку. Почему-то эта мысль совсем вылетела из головы в минуту опасности. Крауч двигался удивительно резво, хоть все еще больше опирался на левую ногу. Они стремительно спустились по лестнице вниз. Гермиона едва-едва поспевала за ним. А Крауч все продолжал отчаянно шептать что-то себе под нос, чуть не падая на поворотах. Наконец они вышли на улицу и морозный ночной ветер тут же обдул со всех сторон. Гигантский небесный купол величественно возвышался над их головами. Гермиона видела россыпь звезд до самого горизонта и луну, висящую прямо над ними. Безоблачное небо было столь необъятным, столь подавляющим, что долго стоять, запрокинув голову, без страха провалиться в него было невозможно. Но Крауч и не дал ей долго стоять на месте. После секундного замешательства он схватил ее еще крепче и поволок куда-то на задний двор. Барти взмахнул палочкой так резко и быстро, что Гермиона опять взвизгнула, но это был всего-лишь Люмос. Света от заклинания хватило только, чтобы осветить небольшой круг возле них, и Крауч, выругавшись, выкрикнул: — Люмос Максима! Холодный свет, вырвавшийся из палочки, взлетел в воздух и моментально превратил ночь в день. Гермиона в ужасе закрыла рот руками — теперь она увидела, куда Крауч привел ее посреди ночи. Это было старое кладбище. Нестройные ряды невысоких надгробий из грубого камня, обвитые тем же плющом, что и дом, жутковато блестели в свете заклинания. Гермиона опустила голову, взглянула на ближайшее надгробие и прочитала: «Каспер Крауч». Чуть ниже были выгравированы годы жизни. А на том же камне, только чуть правее, значилось: «Чарис Крауч» и также годы жизни. — Иди сюда… — Гермиона не заметила, как Крауч выпустил ее руку и теперь звал одкуда-то из глубины кладбища страшным шепотом. — Иди сюда…! У нее заколотилось сердце, но она пошла к нему как зачарованная, на подгибающихся ногах. Руки у нее тоже дрожали, а запястье, за которое несколько минут назад схватил ее Барти, неприятно ныло. Она приблизилась к нему и так и застыла в ужасе. Крауча била крупная дрожь. Его конечности неконтролируемо тряслись, так что он едва держался на ногах. Лицо исказила болезненная гримаса, глаза бегали из стороны в сторону как у безумца, из полуоткрытого рта по-змеиному высовывался язык, а на лбу выступили капли пота. Крауч то и дело дергано оглядывался по сторонам, словно видел еще кого-то помимо Гермионы, и его широко распахнутые глаза, казалось, были готовы выскочить из глазниц. — Я… я… я… — забормотал он, указывая дрожащим пальцем на надгробие перед собой. — Я вернул ее домой… Из Азкабана… Гермиона взглянула, куда он показывал. Вопрос застрял в горле, хотя слова здесь были лишними. Это была могила матери Крауча. Гермиона видела, что Барти постарался привести ее в порядок: она выглядела более ухоженно и аккуратно, чем остальные. У основания камня лежал венок. — Это я! — заорал вдруг Барти и рухнул на колени, будто его кто по по спине ударил. Гермиона аж отскочила. — Я виноват, что ее не стало! Я! Я! Я! Он затрясся еще сильнее и окончательно упал на землю, захлебываясь от слез, которые неудержимым потоком текли из его глаз, в истерике судорожно глотая ртом воздух. Барти взвыл и зажмурился, обхватив колени руками. — Прости, мама! Прости меня! — вопил Крауч, катаясь по земле. Гермиону парализовал страх, она не знала, что делать и боялась отвести глаза от Барти, который ничком лежал у ее ног и молил о прощении ту, что уже не могла ответить. — Мама, мама! — звал Барти как маленький ребенок, пока его руки отчаянно искали, за что бы схватиться. — Я не хотел этого! Что же делать? Гермиона никак не могла ничего придумать. Она легко и опасливо коснулась его спины, попыталась что-то прошептать, но он не ответил. Гермиона вообще не была уверена, что Крауч слышит ее и понимает, что она стоит рядом. Гермиона в отчаянии бросила взгляд на дом, где в столовой по-прежнему горел свет, и ее осенило. Винки! Но придет ли эльф на ее зов? — Винки! — закричала Гермиона не своим голосом. — Винки! Помоги! Тишина. Только стоны Крауча на земле. Гермиона завертелась на месте, как вдруг из дома выскочила Винки, округлив глаза от ужаса. Она бежала к ним со всех ног, и уши ее болтались на ветру как крылья. Глаза Винки округлились еще больше, и она пискнула: — Мастер Барти! Гермиона не знала, что делать дальше. Она лишь смотрела на эльфа с отчаянной надеждой в глазах и задыхалась уже от собственных слез. — Мастер Барти не принял зелье! — запричитала Винки. — Винки не напомнить мастеру Барти! — она схватилась ручками за голову. Эльфийка хотела было начать самобичевание, но Гермиона остановила ее. — Винки, не время! — голос, полный страха и непонимания. — Сделай что-нибудь, пожалуйста! Винки замерла, не успев удариться головой о землю. По ее лицу пробежала идея. — Винки позвать целитель? — спросила она у Гермионы тоненьким голоском. — Зови, скорее, зови… — выпалила Гермиона, но тут же осеклась. — А это безопасно? Она подумала: а не наведет ли она таким образом Министерство на след Крауча? Да, там теперь всем заправляют Пожиратели Смерти, но раскрывать местоположение дома неизвестному человеку — недальновидно и глупо… — Винки звать целителя мастера Барти! — домовик от переизбытка чувств подпрыгивала на месте. И она решилась, непроизвольно сжав пальцы. — …зови! — сквозь слезы, которые уже вовсю текли по щекам, выдавила из себя Гермиона. Барти, Барти… Гермиона присела на корточки и опять положила руку на его напряженную спину, мокрую от пота. Крауч тяжело дышал. Она видела, как метались его глаза под закрытыми веками, как блестели губы. Барти, Барти… Что же происходит с тобой?