Надломленные

Следующие несколько недель прошли без происшествий: никто из обитателей поместья его не покидал, за исключением Винки, которая два раза в неделю трансгрессировала в Косой Переулок — купить продовольствие и лекарства. Барти был спокоен и тих. Гермиона постепенно тоже успокоилась и примирилась с мыслью о том, что она останется с ним жить. Сон Крауча со временем стал умиротвореннее, и без ночных криков ей было гораздо проще заснуть, лишь смутное беспокойство, которое она предпочитала игнорировать, продолжало упорно существовать на задворках сознания. Они просыпались рано, когда морозный утренний ветер проскальзывал в дом сквозь приоткрытые окна и обдувал их лица, не покрытые пуховым одеялом. Гермиона морщилась и старалась зажмурить глаза сильнее, но через несколько минут сдавалась и поднималась на ноги, ступая голыми ступнями на мягкий ковер и ежась от холода. Она часто вставала рано утром: привычки лучшей ученицы не так-то легко оставить в прошлом. Барти упорно отворачивался от всего мира лицом в подушку и накрывался одеялом с головой, так что его левая пятка всегда оказывалась свисающей над краем постели, и каждый раз, когда ветер щекотал ступню, он дерганно сгибал все пальцы и прятал обнаженную конечность обратно. Принимали пищу они церемонно и в тишине, лишь под вечер старенькое пианино погружало обеденный зал в глубины мелодий классической музыки, которая отзывалась в сердце Гермионы странным пощелкиванием. Она будто застряла во временной петле, и изо дня в день ничего не менялось. Крауч просто поддерживал их отношения такими, какими они и были, на этом все и заканчивалось. После последнего срыва его глаза несколько остекленели, а сам он стал отстраненным и тихим. Гермиона чувствовала, что он теряет к ней интерес, как теряет его и к жизни, но не решалась заговорить, боясь спровоцировать новые проблемы. Но она привыкла к его постоянному присутствию и, более того, начинала чувствовать, что в ней зарождается глубокая привязанность к Барти. Теперь, когда он был ей нужен, Крауч замкнулся в себе, и все, что у нее осталось — это долгие молчаливые взгляды и скромные объятия на скамейке у поместья. Иногда он, прихрамывая, ходил по лугам вокруг дома и Гермиона, сжимая холодной рукой его руку, чувствовала бесконечную печаль и лед, которыми обрастало пространство между ними. Столь желанное ощущение безопасности и покоя, жажда которых и привела ее изначально в поместье, оставалась болезненно неудовлетворенной, и это неудовлетворение еще больше привязывало ее к нему, не отпуская, не давая покоя. Крауч словно умер изнутри, и его тело лишь по инерции носило по земле мертвую душу. Однажды они сидели вдвоем, и Барти положил голову на ее плечо. Сердце Гермионы заколотилось, но Крауч лишь замер в этой позе и не шевелился, только кончики его пальцев слабо сжимали ее ладонь. Она вдохнула его запах: знакомое переплетение ароматов зельев, разглядела морщинки вокруг полуоткрытых глаз, причесанные соломенные волосы с редкими седыми волосками. Ей захотелось завладеть тем, что осталось от него, захотелось впитать в себя его присутствие рядом с ней. Вот бы он окружил ее теплом и заботой, обволакивая уставшую от терзаний душу и позволяя насладиться блаженным покоем! Но ничего не происходило: он и был и не был рядом, и Гермиона ощутила, как Крауч утягивает ее за собой в гнетущие пучины сумасшествия, как она теряет себя и лишь безвольно следует за ним куда-то во мрак. Как глубоко она позволила ему проникнуть в себя? — Цени мгновения, Гермиона. — вдруг пробормотал Барти, она не сразу его услышала, а когда услышала, сердце ее заколотилось. — Ты о чем? — в ней встрепенулась тревога, смешанная с возбужденным ожиданием. Он посмотрел вдаль. Глубоко вздохнул. — Возможно, скоро это все закончится. — Он чуть развернулся, но так и остался сидеть в неудобной позе. — Я имею в виду, наше с тобой общение. Оно и так тебе особого удовольствия не приносит. — Что? — Гермиона сдвинула брови, боясь того ответа, что последует за следующим ее вопросом. — Было ошибкой звать тебя сюда. — заключил Крауч. Теперь он отодвинулся от нее и не прикасался, лишь его рука продолжала слабо касаться ее руки. — Я слишком болен для всего этого. — Ты говорил… — Гермиона уставилась в пространство, опустив глаза на свои руки, лежащие на коленях. — Говорил, что я… тебе… привлекательна… За этим последовала долгая тишина. Гермиона слышала лишь свое дыхание, картинка вокруг помутнела, отдалилась, она ясно ощутила, как одинока рядом с ним. Казалось, прошла вечность, прежде чем следующие слова сорвались с ее губ: — Давай поцелуемся? Гермиона отчаянно посмотрела на него, из последних сил цепляясь за надежду. Пусть, пусть уже ничего не вернуть, но он должен подарить ей последнее мгновение близости! Разве она многого просит? Но Крауч молчал. Слишком долго. Как будто не мог собраться, чтобы ответить. — Я больше ничего не чувствую. Гермиона так и осталась сидеть на скамейке, будто не осознавая, что он сейчас произнес. Крауч покряхтел и, нелегко поднявшись, побрел к дому, стуча тростью. Этот размеренный стук гулко разносился в ее голове, вдалбливая мысль, которой Гермиона сопротивлялась изо всех сил. Все, что якобы происходило между ними, было иллюзией, ее иллюзией, за которую держался ее разум, так страстно желавший почувствовать себя любимой. Она поверила ему, потому что ей нужна была сказка, где кто-то заботится о ней и любит, принимает и хочет. И когда появился Барти: спаситель, что не оставил ее на растерзание Беллатрисе, она, глупая наивная девочка, поверила его словам и пошла за ним, бросив всю свою жизнь, изменив всем своим принципам, лишь бы только получать от него то, чего ей не хватало всю жизнь. Иллюзия любви — наркотик, одурманивающий сознание и затуманивающий разум. А с чего она взяла, что Крауч любил ее до этого момента? Способен ли он на любовь вообще? То, что от него осталось, чувствует ли оно хоть что-то? Для того, чтобы любить, нужна огромная жажда жизни. Любовь рождает жизнь, и мертвец любить не способен. Крауч был заживо похоронен в себе самом. Он столько времени проводил на могиле матери, что Гермионе казалось: все, чего он хочет — это воссоединиться с ней. Она же не могла дать ему то, что он хотел получить. Даже самая сильная любовь не способна исцелить, в конце концов когда маски спадут, человек остается самим собой. Как бы она ни старалась, он не изменится. Крауч использовал ее для личного комфорта, и она, теперь было стыдно в этом признаться, возжелала спасти его от безумия. Гермиона думала, что способна на это: о, как это характерно для нее, переоценивать свои силы! Неужели теперь придется смириться с неизбежным? Ей хотелось вскочить, догнать его, схватить и силой прижать к себе, силой завладеть, но тело почему-то продолжало безвольно и неподвижно сидеть на месте. Что ее сдерживало? Здравый смысл? Остатки чувства собственного достоинства? Гермиона не могла плакать: слезы прочным комком встали в горле. Эта история происходит с ней не в первый раз, далеко не в первый раз, она так или иначе повторяется всю жизнь. Перед ее глазами встал Рон: зацикленный на себе и собственной неуверенности, скрытой за его жаждой внимания и тщеславием, он будто не мог отдавать, а лишь забирал у нее все силы, впитывал ее любовь и взамен не оставлял ничего. Ей приходилось разгадывать знаки внимания с его стороны, она готова была выдумывать их, убеждать себя, что Рон любит ее, просто не может выразить… Она готова была оправдывать и искать скрытые смыслы. Он не проявляет себя и не приглашает ее на Святочный бал, потому что неуверен в себе, но непременно тайно любит ее. Он встречается с Лавандой и почти что с животной страстью целует ее при всех, потому что тайно любит ее и хочет заставить ревновать. Он случайно говорит обидные глупости, потому что он такой человек, и Гермиона готова принять его, потому что уверена: Рон тайно любит ее. Тайно от себя самого. Самым обидным стал момент, когда Рон удивленно воскликнул: «Гермиона! Ты девчонка!». Язвительное «Как ты догадался?» едва ли прикрыло ее внутреннюю боль. Ей хотелось закричать всему миру, что она женщина и тоже хочет получить внимание любимого мужчины, который почему-то больше интересуется обеденным меню и матчами по квиддичу. Она тайно помогла ему стать вратарем, сбив Маклаггена. Гермиона старалась изо всех сил изобразить безразличие к квиддичу, но она не могла чувствовать безразличие, когда на поле появлялся он. Зеленый от неуверенности и страха, неловко и нелепо сидящий на метле под свист ненавистных слизеринцев… И из-за Грохха она пропустила лучший матч на свете, матч, где ее Рон принес Гриффиндору победу. Она этого не показывала, но всегда сидела рядом с ним и с трепетом слушала, как он взахлеб рассказывает про тот матч… Он, может быть, и не заметил, но Гермиона всегда была подле него, и ее взгляд вновь и вновь скользил по одной и той же строчке учебника, в который она не могла вчитаться. Негласное присутствие рядом с любимым незаметно угнетало ее и внезапно толкало на безумные поступки. Свидание с Маклаггеном прошло отвратительно, а, главное, ничуть не задело внимание Рона. Она так надеялась разбудить в нем ревность, увидеть, что он готов бороться за нее… Все напрасно, боролась в этой жизни только она одна. Неужели она постоянно вынуждена напоминать о себе, чтобы люди не забыли ее? Да, был еще и Гарри, но Гарри в самом деле ей лишь друг, хоть и лучший… Она всегда ощущала, что и его больше тянет к Рону. Гермиона вспомнила, как Рон бросил их с Гарри в палатке: тогда она чувствовала ровно то же, что и сейчас. Гермиона чувствовала то, чего она боялась больше всего: беспомощность. Она не могла заставить другого человека полюбить себя, как ни старалась. С годами ей приходилось все больше свыкаться с мыслью, что она не способна контролировать других людей, она не в силах одна нести ответственность за отношения, и как бы она ни пыталась, все, кого она впускала в свое сердце, однажды ее покидали. Может, ее невозможно по-настоящему полюбить? Может, она до конца дней своих будет вынуждена мириться с односторонними отношениями? Перед глазами встали слезы, и более ранние воспоминания заполонили сознание. Первый курс. Она так хочет всем понравиться, быть своей, а ее не принимают. И от злости, от обиды она начинает лишь больше подчеркивать свои отличия от других: лучшая ученица, знает ответ на любой вопрос еще до того, как преподаватель произнес его. Естественно, они ее не признают, она просто умнее, выше всего этого… И, задрав повыше нос, обхватив стопку книг, гордая Гермиона уверенно шагала в библиотеку, обгоняя тех, с кем она так страстно и тайно мечтала дружить. Она делает все, что может, чтобы быть хорошей, но никто этого не ценит… Виктор Крам — еще одно внезапное наваждение. Казалось, Виктор был идеален. Он добивался ее, ухаживал, окружал собой. Но его ли любила она или те чувства, что он приносил с собой? Хотела ли она быть с ним или иметь его подле себя? Никто уж не скажет. Расстояние может разлучить даже самые крепкие пары, а уж их с Виктором краткосрочный роман развалился на куски уже после нескольких месяцев и трех-четырех посланных писем. И хотя Гермиона знала, что Виктор не мог не уехать, сердце упрямо шептало: «Опять тебя бросили… никому ты не нужна». — Прости меня, — прошептал Барти за обедом. У Гермионы кусок в горло не лез. — Не вини себя, дело во мне. Я слишком болен. Она хотела промолчать, но не смогла. — Что говорит целитель? — Сметвик-то? — Барти зло рассмеялся, размяв затекшие плечи. — Сметвик последнюю неделю куда-то пропал. Сама понимаешь, что сейчас происходит. Дело так или иначе близится к разрешению. Эти аккуратные намеки встревожили Гермиону. Она не была уверена в их смысле. Но Барти не стал ничего пояснять. Он вообще теперь неохотно с ней беседовал. Она могла бы достать газеты, узнать последние новости, пусть и перевранные Ритой Скитер и прочими репортерами «Ежедневного Пророка», но не могла, не хотела, была не в силах вновь погрузиться в водоворот событий. Недели вынужденного бездействия заставили всплыть в памяти события, которые до этого под влиянием шока практически ушли на второй план. Она вспомнила визжащую Беллатрису, угрожающую ей серебряным кинжалом, ее маниакальный блеск в глазах и прерывистое дыхание. Гермиона тогда лежала на полу как парализованная и не могла пошевелиться. Теперь она сама-то не вполне могла объяснить то состояние, в которое погрузился ее разум в ужасные минуты всепоглощающего страха. В момент нестерпимого ужаса ее душа вдруг словно покинула тело и улетела в небытие, и на миг она, Гермиона, как наблюдатель вдруг ясно увидела себя со стороны. Но не просто как человек, стоящий рядом в комнате, нет, ее душа взлетела к небесам, к космическим просторам и увидела всю картину сверху, с высоты птичьего полета и с осознанием удивительной… смехотворности происходящего. Будто речь шла о возне муравьев, о судьбах мелких букашек. Она почувствовала свободу и поразительную легкость, тело больше не испытывало боли, вернее, так: она уже не существовала в своем теле. Ей захотелось расхохотаться над Беллатрисой, ведь теперь Гермиона была неуязвима и недоступна страданиям. Она покинула страдающую плоть так легко и естественно, так искренне ощутила, что больше не была собой — стоило только поразиться, как глупо было бояться мучительного финала до этой самой минуты. Гермиона вдруг рассердилась на Крауча — если бы он не забрал ее оттуда, сейчас она все также была бы свободна. Эти мысли сопроводила ноющая звенящая боль в голове, напоминающая о том, что теперь она вынуждена считаться с ощущениями тела. Ах, как явственно она теперь чувствовала все бедности и лишения, выпадающие на долю человека, что навсегда связан со своей физической сущностью! Гермиона не могла расслабиться, словно какая-то часть ее постоянно была вынуждена сканировать окружение на предмет потенциальной опасности. Эта часть была очень измучена, измождена, но не могла оставить свой пост и постепенно вытягивала из нее жизненные силы. Гермиона устала. Устала и не могла понять, чего хочет. Или могла, но ее уставшая голова была не в силах выразить это словами. Гермиона встала и вышла на улицу. На мгновение ей опять захотелось расхохотаться. Она снова побрела по окрестностям поместья, как в те дни, когда ожидала выздоровления Крауча. Гермиона буквально физически ощутила, как в ней что-то надломилось и, пойдя трещинами, развалилось на куски. Дойдя по озера, она бросила на него привычный взгляд, но вдруг глаза ее резко сфокусировались на бликах, что оставлял приглушенный солнечный свет на воде, плавно покачивающейся в такт легкому ветру. Прядь волос выбилась из собранного хвоста на затылке и моментально полезла в лицо, но Гермиона не стала ее убирать. От воды исходило манящее умиротворение, влекущее душу обещанием спокойствия. Она как зачарованная протянула пальцы к водной глади и дотронулась до обжигающих руку холодных волн. Реальность померкла перед этим ощущением, захватившим весь мир: она чувствовала лишь руку, касающуюся воды, как будто озеро не отпускало ее и пыталось утянуть с собой на дно. Первыми холод охватил кончики пальцев и ногти, затем он проник внутрь и, сжав кровеносные сосуды, пополз вверх, крепче удерживая ладонь, которая и не думала сопротивляться. Мгновение — и ее вторая рука последовала за первой. Настал момент, когда она уже не могла бороться и хотела лишь одного — подчиниться стихии и воссоединиться с ней, слиться с чем-то большим и преодолеть тем самым человеческие слабости. Было в этом что-то неуловимо правильное: все мы вышли из воды, так может, самое время вернуться домой? О да, она последует в безмятежный безопасный Дом, где ее тело ляжет среди пуховых водных одеял и навсегда свернется в позе эмбриона, закрытое со всех сторон мертвенными объятиями. Образы Крауча, Рона, Крама и Беллатрисы перестали существовать для нее. Уж более никто не будет способен мучить ее, потому что она идет туда, где ждет ее лучший мир. Хватит борьбы. Она свое отвоевала. Осталось лишь достойно уйти с поля боя и получить заслуженный покой. Крауч был прав: однажды все просто должно закончиться. Всему есть свой предел, а человеческие пределы и вовсе простираются не так далеко. Жизнь требовала от нее слишком многого, не ценила, бросала грудью на трудности, не берегла и не награждала. Она закрыла глаза, и ее окружила темнота, лишь сверкающие геометрические фигуры поплыли перед внутренним взором. Она не заметила, как начала трястись — опущенные в воду руки моментально замерзли и будто остекленели. Они все меньше и меньше ей подчинялись, жизнь по каплям вымывалась из леденеющих конечностей волнами. Гермиона скоро станет мраморной статуей, не способной ощутить боль. Волшебная палочка выпала еще на берегу — и пусть, она все равно так и не стала своей для волшебного мира. Гермиона всю жизнь чувствовала, что не вписывается, даже когда знала о магии намного больше чистокровных, были вещи которые она не впитала с молоком матери и уже никогда не впитает. В какой-то момент, еще до того как рукава на предплечьях начали тяжелеть от воды, до того, как силы начали оставлять ее, у Гермионы мелькнула отчаянная мысль: вот бы опять явился спаситель! Неужели она действительно, правда, в самом деле никому не нужна?.. Но озеро и окружающие окрестности были погружены в давящую на уши тишину. Навсегда слиться с природой телом и высвободить душу из оков плоти! Вот, какой путь казался единственно манящим и таким невыносимо мучительным для неутихающей потребности цепляться за жизнь! Последний рывок — и больше никаких страданий. Страшная мысль даже не достигла сознания, Гермиона не произнесла этих слов ни вслух, ни про себя, она лишь медленно погружалась в воду, захлебываясь пока лишь только своими слезами.