Сколько живёт любовь?

                              ***

Время от времени человеку нужно побыть одному.

Без людей.

Без лиц.

Без эмоций.

Человеку необходимо время, когда можно привести в порядок мысли, чувства и желания.

Время, когда можно разобраться с тем, чего хочет сердце, а чего хочет голова.

                              ***             Джин мчался вперёд, не замечая дороги перед собой. Дыхание сбивалось, в горле ком мешал вдохнуть воздух. А если и получалось, то это приносило нестерпимую боль. Холодный воздух застревал где-то на полпути, вызывая жжение. Хотелось разодрать себя и выпустить всю боль, наполняя себя жизнью.       А мимо него люди проходили. Кто-то смотрел на него и оборачивался, кто-то, уткнувшись в телефон, не глядя под ноги, спотыкался и бежал мимо. Слёзы застилали глаза, ухудшая обзор и он часто жмурился, освобождая глаза от влаги. Щёки пекли, напитавшись солью, а ветер добавлял дискомфорта. Частые всхлипы покидали его горло и ему казалось, что он скоро и охрипнет, если не успокоится. А как ему можно успокоиться?? Шаг путался, будто его ноги скованы ремнями, он спотыкался почти на каждом шагу, но не сбавлял темп. В кармане звонил телефон и Джин, вот уже, как сколько звонков прошло, игнорировал, наверняка зная, кому принадлежит этот рингтон. Он бы не смог сейчас нажать на зелёную кнопку и, как ни в чём не бывало, ответить на звонок, и притворяться, словно ничего не произошло!       Да, для кого-то, можно сказать, ничего и не произошло!! Он на ходу вытащил телефон и со злостью и новым потоком слёз, прервал эту ненавистную череду звонков. Услышав резкий звук за спиной, омега дёрнулся всем телом, развернулся в полоборота и так неаккуратно наступил на поребрик и нога съехала вниз.       И, будто он без костей, так эпически завалился на бок, всем своим весом падая на асфальт, напугав при этом мелкую собачку на поводке. И кто из них заголосил громче – непонятно! Но никто, поверьте, никто не помог ему!! Никто не пришёл на помощь, считая своим долгом не вмешиваться в судьбу незнакомого человека. Резкая боль прошибла его всего, жаром полосануло в солнечном сплетении и он ощутил, как сильно кольнуло в щиколотке.       А ведь до этого он думал, что самая худшая часть недели позади! Что скандалы с отцом, это так, уже давно привычный ритуал, как испить кофе с утречка, под шум прибоя. Или хотя бы дождя. По крайней мере, он на это надеялся. Надеялся, что привычная рутина уже не царапает, как раньше. Всё шло слишком гладко. Для них это гладко. А кому-то было бы гадко... И, как это обычно происходит, когда всё хорошо или относительно хорошо, обязательно должен наступить тот пиздец, который и перечеркнёт всё хорошее, напоминая, что таки да, хорошего понемножку.       Сзади кто-то слишком навязчиво засмеялся и сразу всё стихло, когда Джин повернулся, с болезненной гримасой на лице... Но, нет... Никому нет дела до него.       Кучка молоденьких ребят сидели на скамейке, смотрели что-то в телефоне и смеялись, совсем не обращая внимания на кого-то постороннего. Только ему казалось, что он сейчас главная тема обсуждений. В груди снова запекло и он сглотнул горькую и обидную слюну.       Да, его трудно было в чём-то обвинить. Уж так его воспитали и, как говорится, сами приучили, и теперь не́чего пинять на кого-то. Он всегда был хорошеньким и даже слишком, поистине «золотым ребёнком» уважаемых родителей. Только из этих родителей остался лишь отец. Папочка куда-то очень удачно исчез, смылся, так сказать, без объяснений, без причин. Был и пропал, вот так запросто. Потом его увидели где-то в компании неизвестного альфы, а потом и след его, как говорится, простыл.       Очень долго супруг искал его, обзванивал всех знакомых и незнакомых тоже. А потом и сам смирился наверное, и к ним в дом потекли всякие разные дяденьки, пахучие и не очень.       А маленький Джин-и, омежка полутора лет отроду, так сильно тосковал по нежным рукам и тянулся к ним, пока в отцовой комнате часто и густо крики были слышны и стоны. Пока там алкоголем пропахли стены, и маленький омежка, сквозь пелену́ слёз, видел протянутые к нему руки и так сильно плакал, роняя соску и прижимался к голому телу очередного омеги... Ему ведь так не хватало ласки... И он её получал, ласку эту, в руках чужих. Но только не отцовых.       Когда Сокжин рос, они с отцом жили душа в душу, или так только выглядело со стороны? Они не ругались, так сказать. Милый омежка Сокджин-и был точной копией своего отца – целеустремлённый такой, весьма успешный, ну это конечно со слов отца. Хотя и слишком мечтательный, но Боже ж мой, разве ваши дети не метают о чём-то?? О принцах например, о белых конях там, или на чём таком добираются храбрые рыцари до омег своего сердца.       Вот и ему тоже помечтать хотелось, только между делом! И, как часто говорил отец, превращаясь перед соседями в елейного родителя, восхваляющего своё дитятко, поднимая палец вверх,       — Делу время, а потехе час!       И соседи, ну прям будто сговорившись, кивали головами, радостно так улыбались, будто их зла́том и серебром осыпали, и наперебой восхваляли омегу и так руки на груди складывали и смеялись,       — А-ха-ха, а-ха-ха! — как будто весело им, что ли..?       И не забывал отец ска́зывать всем, что красоту поимел он не только от него, от отца родного, но и... ...И тут он глотал маты, что толпились на языке и продолжал,       — Но и от папочки его ненаглядного, упокой Господи его душу... — а сам за спиной пальцы скрещивал и сплёвывал так, трижды, чтобы никто не видел, как отвращение искажает и без того мерзкое лицо. А сам и от слов бы своих отрёкся да открестился, нашёптывая в тряпочку, что поделом тебе, шлюшка ты порто́вая!       Да, красотой сыночек, на самом деле, был весь в папочку. Как говорится, фигурка и глаза, лицом ягодка! Кожа кремовая такая, бархатистая. Глаза, как софиты горят, это уж отец заметил... Сто́ит только увидеть красивое что-то. Как сорока становился, всё яркое, что узрит, да так в своё гнездо и тащит! И все перед его красотой глаза опускали, непонятно только отчего так? Иль завидки брали, иль уж те завидки в ненависть превращались?       На́ людях были одним целым, себе в радость, другим на зависть. Хотя, какая там радость... Как найдёт коса на камень, так искры и летят! Тут уж всё забывается! И что сыночек он самый-самый и что ни красотою, ни умом не обделён! Сто́ит только им за закрытыми дверями оказаться, так выплёвывается и выхаркивается всё наружу. Там уже всё на нет сходит – и любовь отцова и куда девались вдруг высокопарные речи, что его омега, да весь в отца пошёл? Он тогда превращался в папулю своего, в шлюшку порто́вую.       И до слёз обидно было слушать это омеге, но отец видел, что больно бьёт и тем не менее злорадствовал. И что лицом вышел неказистым, и губы эти толстые, только под хуй заточены, и глазки жадные и руки-крюки загребущие... И что по пятам видать пойдёт, сы́ночка, по папулиным, шлюшка дорожку ж прото́рила, так и легче будет по натоптанному.       А любовь??       А была ли она???       А видать и нет...       Любовь, она ведь какая?       Безответная...       И безусловная...       Но никак не договорная.       Человек, он ведь как – друзей выбрать может, а вот родителей... Что дано ему, то и нате вам!       Конечно, пока Джин был маленьким, его на поруки брали все, кому не лень. А не лень было всем, если «денюшкав» в хате полно было. С яслей отец начал платить баснословно, чеками разбрасывался, и там его и ложку научили держать и кушать самостоятельно и жопку вытирать и подмываться тоже. Дома всегда были у них нянечки да гувернантки или, как сейчас модно говорить, бебиситерки там всякие. Уходили-приходили, менялись, как носки вонючие.       А потом и школа пошла и мальчишка из рук в руки, как вымпел перешёл, а отец и рад-радёхонек, что со счетов его списали и лишних вопросов не задавали! Потом универ и ещё пару-тройку годков лафы́ и тут, шо, всё??       — Нате, батя, принимайте!       Как в роддоме!?       Только дитятко это уже – ого-го! Там и голова огромная, в косыночку не замотаешь и ноги на три метра торчат, в паку́нок не сложишь! И не знал он, что с ним делать и как разговаривать! Тут тебе ни пособия по эксплуатации нету, ни характеристик никаких, ни инструкций!       Стои́т, смотрит на тебя, то рот открывает, когда голодный, то руку протягивает с открытой ладошкой, когда хочу-хочу-хочу! А ему эти хотелки, ох как, дорого обходятся! Прям такое, чистой воды, несовпадение желаний с его бюджетом! Хотя бюджет-то и позволял, а вот хотелки были бесконечные!       Только вот это странное существо в его доме и поселилось, на постоянной, так сказать, основе! И причём — его и не выгонишь никуда, бо в документах числится, как лялька евонная, и он до икоты надоел, как горькая редька! Но, что характерно, дашь на лапку эту, с длинным маникюром, он и замолкает на день-два, а то и три, пока новую цацку не найдёт или жрать не захочет.       Ты ему слово, а он тебе их десять! Ты ему палец в рот, а он по локоть отгрызть может! И чем старше омега становился, тем сильнее стали они ругаться, по поводу и без оного! Ладно, был бы альфа, там разговор короткий! Шо не так – в тыкву и хай ума набирается, в виде шишек на башке. А тут подход другой нужен! Тут, видите ли, нежный пол, итить колотить... Че́рти бы побрали его, папкину копию!       И как жили они, уживались, никто толком и не знал. Только часто соседи слышали крики и ругань, но сто́ит только за ворота выйти, так улыбки на лица приклеют и ходят, как на показ,       — Гляньте, мол, какие ж мы хорошие...       А им вслед люди смотрят так, кто пальцем у виска крутит, да плюёт, а кто и кланяется в девяносто градусов, дабы жопу лишний раз лизнуть. Вот так они и жили, мирились как-то, одному только Богу и известно как... То ли подарками отец сына задаривал, то ли баблом, а потом и вовсе психанул и перекрыл ему кислород!       Уж какой скандал тогда был, уже и не вспомнить, с чего и началось-то, их же было, как листьев на том кустарнике, что в саду цветёт. Правда на сутки перекрыл поток денежный, а потом накидал туда полную кадушку, сынок видать получил смс, что всё, порядок, конфликт решён, так домой и явился, загадочный такой весь, да с губищами на полморды... Жалко его, баламута, стало или совестно, тут уж родителю не понять. Но накупил он тогда хрени всякой, набил холодильник до отвала – доставщики три огромных пакета домой к ним приволокли и получили за это куш хороший, так чуть ли не языками пол за собой вылизывали. Ох и долго они тогда молчали, родные люди, да потом как-то на нет и сошло всё, но осадок остался, как ни крути...       Омега тогда с гу́лек пришёл, да как-то тихо зашёл и совсем случайно подслушал разговор отца с каким-то альфой по телефону, и рот закрыл, когда дошло до него, что замуж его хотят отдать. Прям вот так? Они что, в средневековье, что ли?? Так может сразу паранджу и в гарем???       Обида взыграла, как вулкан, потом гордость, только горькая она оказалась, гордость эта, но куда уж без этого, что он такой дорогостоящий, оказывается. Или так ему думать хотелось? Для самооценки, как бы?       Отец тогда долго говорил на непонятные для него темы и тут Джина, прям так и шарахнуло по голове, когда он услышал, как отец ругал его, что совсем от рук отбился отпрыск его и бегает непонятно куда, как сучка на случку!       Ох и закипел тогда Джин, как чайник прям! И аж пар с ушей, да с носа и злость и дым коромыслом попёр! А сам на ушном так и остался, как говорится – «Осведомлён, значит вооружён». Вот и он вооружился терпением и дослушал до конца, что догадывается отец, куда бегает мальчишка его!       — Та на поёбки к одному фраеру бегает, — говорил он кому-то и хмыкнул так, словно не о своём дитяти родном диалог ведёт, — Пущай наебётся, чтобы потом было чё вспоминать! — и заржал, как мерин прям, на всю хату, а потом так оглянулся, не подслушивает ли кто? — Та есть там один, — отвечал он кому-то и пузо своё безобразное чесал, — Видел его, ничего особого не представляет, мужик та и мужик! Та около тридцатки, может чуть меньше! — и снова заржал, а омежке так противно стало, — Видать хуй у него, как у быка, если эта шлюха оттуда приходит, как с креста снятый и улыбается, как малахольный! — и снова хохот, а у Джина и мороз по коже, — Глазки на закате, лыба с хари не сходит и жопа, как у пингвина, ходи́ть, блядь, не может! — и ржёт, сука, — Ага, видать хорошо ебёт, раз ноги сдвинуть не получается! — и давится хохотом, аж слёзы текут.       А Джин уже и со стеной слипся и руки крепко-накрепко у рта держит, чтобы и звука не произнести... Горло болезненно сжималось, пекло в нём и горело... И поверить не мог в то, что слышал такое о себе...       Разве так бывает в семьях??       Ну скажите, бывает???       Да как можно такие гадости говорить о своём, о родном?? А отец только распалялся и такими эпитетами сына осыпа́л, что у того и ноги и колени тряслись и подкашивались.       Столько о себе он узнал тогда, Господи.... Боль его надвое, будто кнутом секла, не жалела совсем. И мысли поскакали и как петарды в голове начали взрываться! А если сбежать ему из дому?? Чтобы не ночевать несколько дней, как соседские мальчишки, что доводят своих родителей до слёз и истерик, пока те бегают по подворотням с фонариками! Да каждому встречному фотографии суют, да со слезами спрашивают,       — Не видели ли Вы этого мальчика?? — а прохожие, лишь ме́льком взглянув на заплаканного человека, уходили по своим делам, чертыхаясь и пугаясь, да плюя через плечо, мол, тьфу-тьфу-тьфу, отведи Господи...       Потом оборачивались и смотрели, как несчастный родитель уже и до другого прохожего прилип и в глазах его такое отчаяние, что почему-то становилось стыдно за свою черствость... Потом возвращались они и просили показать фото, типа, вдруг не разглядел и, всматриваясь в незнакомое лицо мальчугана, хлопал по плечу зарёванного родителя и что-то пытался сказать, вразумительное. Типа, ну это же мальчишки... Вернётся, вот увидите, нагуляется и вернётся! Или протрезвеет и вернётся.       А потом родители, и правда, находили этих засранцев, по жопе выписывали по первое число, а потом и душили в объятиях... А те, хоть и наревутся наперёд, но в глазах счастье светится..! Их же искали!!! И всё слушали, поедая вкуснятину, как папочка, глотая слёзы, твердил истину,       — Вот появятся у тебя свои дети, тогда вспомнишь меня и поймёшь!       А Джин...? Будет ли за ним отец рыдать или..? Или точно также отнекается, да пальцы за спиной скрестит и отпустит, типа,       — Ну и слава тебе, Господи...       А вот и хренушки!! Дулю с маком, да на всё рыло, чтобы подавился, собака сутулая! Не будет ему такого счастья! Хотите от дитяти избавиться, папенька? Так мы по-другому поступим! Мы, вашу жизнь, папенька, превратим в «малину», чтобы было с чем сравнивать!! Хороший был сынок, да?? Дак обсирал его направо и налево, так пущай теперь обсирает, так будет за что!       На том и порешил он, сам с собою, и аж легче стало, только не до конца... Гложит его обида проклятая, но ничего, время, говорят, хороший лекарь, оно и поможет ему и всё расставит по своим местам, да по полочкам.       Вот тогда он и отомстит ему, хвостом вильнёт, да прям перед этой рожей и уйдёт! И пусть радуется, и пусть сгниёт тут сам, без него!       И мысль шальная, да глупая, уже некрепко поселилась в мозгу, и оплатила ренту до конца дней своих! Не даст он ему такого счастья, ох, не даст! Не избавит его от себя! Пусть хоть захлебнётся, но спуску не даст! И снова вернулся в настоящее, глядя перед собой и не видя ничего толком, кроме обиды горькой. И всё же, Господи... Ну и как потом за один стол сесть и улыбаться друг другу, когда за глазами, да за спинами такие помои льются!??       И клялся себе Джин и божился, что не будет таким, как он, да ни за что на свете!!!! Да видать яд, этот отцовый, уж потихонечку и его отравлял... Да разве можно это понять, когда внутри буря бушует?                   И пока омега слёзы горькие глотал, да молчал, звука боясь издать, тенью стоял, а отец уже и будущую его свадьбу перетирать начал, что отдаст его, как шавку, на попечение, может быть с него, с омежки то есть, спесь и сойдёт!       И обидно как стало...       Горько...       Будто полыни ему в рот напихали и заставили всё это проглотить... И это произвело эффект разорвавшейся бомбы! Разве можно так о дитятке родном говорить?? И брезгливостью наполнился такой, едкой, как кислотой соляной. И вытравить бы её из себя, да только ростки она свои давать и начала...             Он тогда на кухне затерялся, нерешительно застыв у стола. Глаза то и дело, зигзагами скакали, только не видел он перед собой ничегошеньки. Перебирал озябшими руками меж столовых приборов и слушал позвякивание фарфора, и только потом понял, что это руки у него так трясутся и ноготки его тарахтят по посуде.       И под ве́ками прям и картинка создалась, их будущего разговора.       — Что за нелепый спектакль?? — любимое изречение отца, сказанное язвительным тоном, — И долго ты сценарий писал? — и даже представил, как отец смеётся ему в лицо, как дикая и безумная маска клоуна.       А омега бы закричал,       — А как насчёт моих чувств?? — и кому бы он это кричал?? Кому..? Тишине..? — За сколько лет я не получал ласки от тебя?? — и сам себе же представил, как смеётся отец в глаза, будто он ему не родной!       И ему бы да побежать в комнату папы, что была закрыта на сто замков амбарных, да броситься в тёплые объятия, утонуть в слезах и почувствовать спасительные прикосновения нежных пальцев по волосам и шёпот нежный, да услышать бы...       Ему бы, да кабы...       Только не знает он этого...       Ни как его папочка выглядит, ни его запаха не помнит, ни ласки такой он не знал... И передать это некому или кто научил бы??       Он ведь...       Он ведь даже оладушки жарил по перво́й, с интернетом... И прям решение проблемы нарисовалось само собой, как на листочке, прям кисточкой разноцветной.                   Он из дома выходил на цыпочках, чтобы его не услышали, не услышал отец, а на других ему было наплевать... В голове набатом пульс лупил, когда он, не дыша, пробирался ко входной двери, пальцами перебирал по стенам, нащупывая неровности покраски. А потом он уже ничего не видел, когда перед глазами пелена́ стояла и боль глушила его.       Мысли путались, а ноги сами несли в ту сторону, где он... В той маленькой квартирке, по найму, что спальни его меньше будет, да только сладко омежке там бывать... Или горько? Или горько-сладко..?       И не заметил он тот поребрик, будь он неладен... И к боли душевной и эта добавилась. Только эта ведь пройдёт, рано или поздно, а душа... А с ней-то что будет, что делать-то с ней??? А в душе той уж и огонь заня́лся, да дымом горьким заволокло́, запекло и так больно было мальчику, что едва ноги он передвигал. Ковылял, как мог...       Слёзы вытирал свои, разводы на красивом личике оставляя и, чем ближе к его дому подходил, тем душа сильнее страдала и млела, а как увидел эти глаза, эти бусины смородиновые, так и разревелся в руках его сильных...       Долго ж он тогда проплакал, а Чонгук ждал, когда он успокоится, ибо негоже прерывать поток слёз, их нужно враз выпустить и краник перекрыть. А то там подача жидкости своевременная, а порой и внезапная и течь даёт легко. Вот он и ждал...              А нога в щиколотке, по итогу, таки опухла. Чонгук ему ножку димексидом лечил, припарки ставил на полчасика, потом мазями разными лечил, пальцами нежными массировал и залечивал своими прикосновениями, да поцелуями. Долго бинтом ножку его обматывал, будто знал, как это делать нужно, профессионально так, хоть пятёрки в дневнике ставь по военной подготовке. А Джинушка млел от заботы такой и на макушку его смотрел, как блестит она, переливается спектрально разными цветами, а в душе костёр силы набирал...       .....И ночь тогда сумасшедшая была у них. Омежка будто ополоумел тогда, как с цепи сорвался... Любил его неистово, руками по нём шарил, топил его тело крутое в своей глотке и его солоноватым вкусом предэякулянта захлёбывался. Целовал его, кусал и зализывал ранки, коль такие появлялись. Нежностью его заволок, будто в оковы заключал свои, а альфа и не мог понять, откуда такая волна страсти.       А омежка чуть ли не вопил...       И под ним...       И на нём...       И перед ним, с изгибом спинки. С ума сходил, прыгал и поддавался, как умалишённый, а потом не дал ему кончить на себя... И поцелуями своими усмирял альфу, и говорил ему что-то неразборчиво, когда тот хотел сдержаться, да только назревал огромный узел в нём и дрожали оба, как на морозе, пока кончали с криками... И всё Джин шептал ему, что любит, что с ума по нему сходит, а Чонгук... Он не мог и думать-то, толком, когда его колотило так, вперво́й! За свои годы не имел сцепки, хоть и слыхал о ней многократно. А где-то на задворках сознания совесть его бегала, как полоумная, чужими трусами на рейке махала, чтобы услышали её... Та где там..? И губы чужие, пухлые, отбирали всю связь с миром, пока омега не давал ему опомниться и на второй круг шёл, распаляя альфу ещё сильнее.                   Сколько тогда Чонгук кончал в него и узлами крепкими их соития заканчивались, Джин уже и сам сосчитать не мог, но уже под утро они попадали, замертво, как говорится, липкие, счастливые, уставшие...       Спали, как хорьки, сутки, а то и больше, потом просыпались, как после пьянки, да на похмелье и смотрели друг на друга, угадывая мысли. А они, как известно, материальны...       И недолго ждать пришлось, оказывается... И скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Только не в их случае такое говорится. Время, оно, как песок сыпется, да сквозь пальцы. И куда утекли только, те несколько недель, словно в тумане затерялись.       Уж скоро и омежка прискакал к нему, как волшебный конёк-Горбунок, гривой своей розовой кивал, и смеялся и рыдал, конвертиком перед ошалелым альфой махал, и сознание терял, пока у Чонгука глазища на половину лица были.       И нытьё омежье уж звоном в ушах стояло, непроходимым будильником, только успокаивать его не получалось. Он и причитал, он и выл в подушку, бил кулачками по обивке дивана, а потом рыдал на плече своего альфы. А тот только обнимал и целовал, что-то шепчя на ушко. А что же он хотел? Знал ведь, чем могут заканчиваться такие встречи. Было сладко?? Было... А что теперь? А теперь и голову в руки и думы думать, чё делать-то будем? А делать нечего, тут рожать нужно! Если уж есть там, комочек трёхмилиметровый, его никуда не денешь, он не рассосётся сам. А до альфы и доходить стало, что там же его кровинушка на побывку обосновалась.              Растерянность на лицо, но совесть мужская не позволит ему отказаться от ребёнка. И опять и снова на уму́ глупые пословицы, типа,       — Даёт Господь ребёнка, даст и на ребёнка.       Только это он в роли Бога и будет выступать и вторую работу искать придётся, а то, глядишь, и третью.       — Я никогда не брошу своего ребёнка... — сказал Чонгук, и омега икнул и замолчал, во все глаза пялясь на альфу, а потом по-новой заревел, только слёзы уже другие пошли, не такие горькие, а облегчённые... — Вот женюсь на тебе и будем жить счастливо, всем на зло! Только...       — Только..? — и Джин опять икнул, громко так, чем вызвал улыбку у Чонгука.       — Ты согласен за меня замуж выйти? — и так позорно почувствовал себя, когда в груди бабочки не взлетели...       Будто они там в анабиозе...       А сам смотрел, как омежка головой кивает, как болванчик китайский.       — Я ведь не смогу тебя по-королевски содержать, ты ж понимаешь? — и отчего-то не боялся услышать ответ, просто ждал его.       — Я на всё согласен, Гук-и... — омежка своими соплями альфу радовал, личико блестящее, как после киселя́ разлитого, подсовывал, — Я люблю тебя очень, Гук-и... — и целоваться лез, как пьяненький, ну а куда уж альфе-то деваться? Целует его и опять Джин-и икнул, а потом опять и снова!       И тут уже и забыли обо всём, когда пришлось эту икоту останавливать. И чего только не делали они! И воздух омега задерживал, и через ободок стакана воду пил и ничего, хоть к бабке его веди!!! И Чонгук пугал его, как бы исподтишка, говорят в народе, что действенный способ! А потом тапком по спине получал, что напугал несчастного беременяжку! А потом прислушивались, когда омега, и правда, перестал икать, на полминуточки, правда, чтобы разразиться с новыми силами!       Чонгук уже и в Яндекс полез за советами, пока читал советы да ответы, тот уже ходил малиновый и колокольным звоном верещал, прерываемый этими звуками,       — И-ик! Та бля-ядь! И-ик!! Су-ка!! И-ик!!!       Ну хоть снова переходи к пословицам, ну честное слово!

      «Икота-икота, иди на кого-то, с кого-то на всякого, со всякова нахер куда-нибудь, чтоб глаза мои тебя не видели и уши не слышали!!! Бля-я-ядь!!!!»

      Так и заснули, вроде как, обнявшись, да только Чонгук уж и со счёта сбился, сколько раз животик его прыгал, будто омега лягушек наглотался! А там же его малец с ними, с лягушатами, на каруселях раскатывает! Вот потехи-то будет, как вылезет из папки, в своё время, так и расскажет:       — Ох, и круто ж мне там было, чего достали-то?? А ну-ка, ворочайте меня обратно, мне там весело было!!       А пока Чонгук рукой придерживал тот аттракцион и слушал, как Джин ему в уши булькает...       А потом, взявшись за руки, они пошли к отцу, на поклон, как говорится. Отец, как и ожидаемо, счастьем не блистал, он вообще был чернее тучи, молнии извергал, маты вдогонку молниям кидал, слюной ядовитой брызгал, криками исходился, но... Проклинать побоялся, осёкся...       А потом Джин, сам того не ожидая от себя, отпаивал отца. Сначала валерьянкой, капель сорок, потом ещё соточку, а потом и другую соточку налил, беленькой.       Тут и Чонгук подоспел, да и раздавили они бутылку, потом и другая в ход пошла, а омежка уже на кухне завозился, с закуской, ну не пить же им вот так, на сухую!? И он смотрел, как будущий отец и дед, друг на друга смотрели, пока искры летали между ними.       — А ты что, прям такой благородный, да? Иль метишь в Красную книгу? — рычал на него старший альфа, выпивая уже которую по счёту стопку, — Иль за наш счёт свои финансы поправить решил? А ты?? — и уже обращался к сыну, — Тебе, что, мало ухажёров, что ты этого привёл?! Или тебя детдомовские прельщают??       На эту фразу Чонгук вскипел и сразу перевёл взгляд на Джина, а тот глаза на лоб выкатил и руки на грудь, и в глазах непонимание и клятва, мол,       — Это не я!! Я не говорил! — и переводит взор на отца, а тот уже и хмыкает довольно и пьяно.       — Или тебя на экзотику потянуло?? Хоть и нищий, зато с хуем, как у быка, да? — его, по-видимому, совсем не заботило, что перед ним сидит альфа и, конечно же, всё слышит и буравит его взглядом, — Или ты думаешь, что он твоя последняя соломинка??       — Отец... Я люблю его, — попытался возразить хоть как-то Джин и вздрогнул, когда альфа снова ударил кулаком по столу.       — А ну-ка, ты, заткни-ись!! — проревел он, — Сегодня ты его любишь, — и он глянул на Чонгука с презрением, — Завтра соседа, а послезавтра бомжа??       — Да что ты говоришь такое?? — разозлился Джин и зло глянул на отца, но сразу отвернулся, когда тот стрельнул на него злым взглядом, — Как тебе не стыдно говорить такое, отец?       — А я у себя дома! — возмутился тот и снова выпил рюмку водки, — А ты что, — и он перевёл взор на Чонгука, — Или ты думал, что я не узна́ю, кто ебёт моего сына?? — и совсем не стеснялся такое говорить перед омегой, — Я на тебя все справки навёл, — ухмыльнулся он; алкоголь и язык ему развязал и руки, что только и делали, что лупали по столу, — И моего сына тебе не видать! — как вердикт выдал он и встал со своего места, но уже в следующий момент грузно упал обратно, — Вон из моего дома! — рыкнул он и отвернулся.       Чонгук никак не ожидал такого приёма и уже теперь был согласен с Сокджином, припоминая их первую встречу. Да... Он был уверен, что это просто обычная ссора, вечная тема отцов и детей. Вечный конфликт и недопонимание. Вечная эта разница взглядов и мировоззрений. Но то, что он видел здесь и сейчас, разуверило его в своей теории. И он так сильно ощущал разницу между своим отцом и человеком, который сидел перед ним.       Со своим отцом он всегда находил компромисс, они вместе находили решение проблемы и он честно не мог вспомнить, когда бы они ругались? И то, что происходило сейчас, его выбивало из колеи. Он переводил взгляд с омеги на его отца и обратно и не понимал этот ступор. Он видел в глазах Джина страх и смятение, видел, как он мял руки, едва не ломая себе пальцы. Он видел, как в его больших глазах назревала паника и его взор, обращённый к нему – молящий, взывающий о помощи. Ему казалось, что ещё мгновение и он криком изойдётся и убежит. На шее Джина билась синяя венка, Чонгук это видел и очень сильно беспокоился за душевное и физическое состояние своего омеги.       И он, на правах его альфы, на том основании, что он мужчина и теперь жизнь, этого, испуганного насмерть омеги и того пятнышка, что отныне живёт в нём, в его руках.       Чонгук встал перед альфой и заметил, как пьяный взгляд скользил по нём, как плешивая голова качалась на толстой шее, и с каким трудом он фокусировал взор, и Чонгук протянул руку к омеге и тот, к его радости, безропотно подошел и коснулся носиком плеча альфы.       — Я ухожу отсюда, — сказал Чонгук твёрдым голосом, и посмотрел, как альфа хмыкнул, по-видимому доволен тем, что он таки выгнал этого нахала из своего дома, — Но и он уйдёт со мной, — и Чон посмотрел в глаза Джина и заметил там и страх и слёзы и кажется любовь или это было смятением?       Но Джин быстро проморгался и растянул дрожащие губы.       — Ваш сын беременный от меня, — и как катаной резанул и с удовольствием наблюдал, как информация медленно просачивается в пьяный мозг, — И я признаю́, что это мой ребёнок и аборт я не допущу, — сказал он твёрдо и почувствовал, как омега сжал ему руку.       Они несколько минут стояли и молча смотрели, как альфа перед ними начинает понимать, что к чему и его брови сдвигались к переносице, а лицо становилось пунцовым.       — И давно ты стал самостоятельным, чтобы принимать такие решения? — спросил омегу отец, упираясь в сына колючими глазами, — Ты уже взрослый, да? Жопу сам подмываешь, да?? — и оскалился, когда омега зло стрельнул взглядом в отца, — Ты уже можешь сам зарабатывать и тратить бабки на свои хотелки? Что-то я не припомню, чтобы ты заработал хотя бы одну вону в своей блядской жизни! — рычал он и с каждым словом он говорил всё громче, в конце перейдя на крик.       Со рта катилась отвратительная пена, голос его надрывался, глаза сверкали недобрым огнём и казалось, что он даже протрезвел.       — Ты шлюха, как и твой папаша! — и он ткнул в сына толстым пальцем, — Или ты думаешь, что он тебе рогов не наставит?? — и так неоднозначно посмотрел на альфу.       — Я бы попросил! — уже крикнул Чонгук, обрывая ругань альфы, — Перед Вами сейчас стоит Ваш сын и он в положении, — его голос обретал какую-то силу и даже Джин сжался весь, огромными глазами глядя куда-то в пол и дрожал, как осиновый лист, — Вы могли бы проявить уважение к своему сыну, и не только потому, что он Ваш сын, он ещё и омега и он носит под сердцем Вашего внука!       — А этого ублюдка я и видеть не хочу! — и он ткнул пальцем на живот сына, а тот машинально накрыл живот рукой.       — А Вы его и не увидите! — ответил Чонгук, стреляя молниями в альфу.       — А это мы ещё посмотрим! — рявкнул альфа, как-то по глупому меняя своё мнение, — Ты не имеешь права указывать мне, сосунок! — и снова лупанул кулаком по столу, — У тебя яйца не доросли, чтобы мне указывать!! И будет так, как я решу! — его слово должно быть последним.       — А это мы ещё посмотрим! — теперь и Чонгук поставил ему ультиматум и наблюдал, как у того рожа трясётся от гнева.       — Я не благословляю ваш брак! — крикнул отец и в стену полетела пустая бутылка.       — А Вы и не Господь Бог, чтобы благословлять! — рыкнул на него Чонгук и, сжав крепко ладонь омеги, повёл его на выход.       — И ты ещё приползёшь ко мне! Ты слышишь меня?? — но Джин не оборачивался и шёл рядом с альфой, прижимаясь к нему плечом.       Они ещё слышали маты в спину, когда выходили из дома. Молча шли, каждый в своих думах. Горечь от такой встречи тяжело было скрыть, тяжело было завуалировать, хоть чем-то. На душе осадок, будто в бочке с мёдом ни одна ложка дёгтя, а сотня таких. Каждое слово отца болью гремело в сердце омеги. Он шёл рядом, боясь проронить слово и отчего-то было ему гадко. Гадко смотреть на красивый профиль альфы, на его точёный профиль, зная, что именно он и его отец являются катализатором его такого настроения. В душе́ было неспокойно и зарождалась паника, когда он понял, куда он его вёл.       Ему хотелось остановиться, выдохнуть, всё взвесить, остыть, наконец-то и только потом сделать этот шаг. Но Чонгук молча смотрел, как перед ними вырастает здание и небольшое скопление людей. И, как парадокс, или дабы разницу они почувствовали...       — Горько!!! — кто-то крикнул и толпа подхватила этот клич предводителя и все весело заулюлюкали, когда красивые молодожёны, смеясь, попытались поцеловаться, но им мешало их настроение – они смеялись в поцелуй, едва касаясь губами, а потом высокий альфа подхватил худенького омежку и закрутил вокруг себя, смеясь и радуясь.       Вокруг лилось шампанское, кто-то выпустил белого голубя и он, набирая высоту, махая крыльями, вызвал восторг у мелкой детворы, что стояла в этом же окружении. Кто-то захлопал в ладоши и ко всей этой толпе подъехал белый лимузин с открытым верхом. Ну чем ни тот самый белый конь..?       Смех и музыка переместились внутрь автомобиля, унося с собой и ту прекрасную сказку, в которой оказалась эта весёлая толпа людей и ему захотелось разреветься...       Ах, как бы он хотел оказаться на месте того худенького омежки, которого практически втащили на руках в машину, а тот только смеялся и не отпускал руки своего, теперь уже, законного супруга. И Джин крепко держал чонгукову руку, боясь потеряться. Только в себе он, кажется, уже потерялся... Внутри всё сжалось и он зажал рукой ладонь мужчины и послушно поднимался по высоким ступенькам, идя навстречу чему-то, как на заклание...       Он чувствовал на себе взгляды. Их было тысячи, как ему казалось, хотя в помещении, где они переписывали данные с паспортов в необходимые формуляры, было всего две пары. Ему казалось, что на них смотрят через стены и эти взгляды кололи, кусали, топили в чём-то тягучем, как зыбучие пески. И чем дальше он заполнял строчки и гра́фы, тем сильнее его затягивало туда. Но на поверхности держала альфья рука. Омега ощущал, как Чонгук, сильными пальцами перебирает его пальчики, фалангу за фалангой. Он посмотрел на соитие их рук и внутри теплело и опять и снова, так хотелось разреветься...       А потом он перевёл взгляд на его лицо и ему так захотелось умереть... Красивое лицо альфы было сосредоточено. Брови, сведённые на переносице, двигались хаотично — они то взлетали, то прыгали, будто с обрыва. Губы плотно сжаты, как и челюсти и красивая линия скулы была очерчена, оголяя пляшущие же́лваки. Рука альфы быстро строчила, заполняя документы, пока омега краем глаза наблюдал за ним. И так хотелось всё бросить и вернуться назад... Во времени вернуться! И он бы, наверное, встретив этого красивого мужчину, повёл бы себя иначе, он бы не стал ему плакаться и нагружать своими проблемами.       А до этого...       Он бы не стал устраивать дома концерты, требуя от отца ту несчастную и, по сути, ненужную ему сумку! У него ведь дома стоит такая же! Но в магазине он увидел похожую, но цвет... Фуксия! И ни у кого такой нет! И будет только у него! Но эта ненормальная гордость! Или это зовётся по-другому как-то? Дурость, может быть тупость, упёртость... Избалованность...       И будь она проклята, та сумка цвета фуксии, если сейчас он смотрит, как альфа перечитывает свою писанину, а у него у самого и половина не заполнена. А потом Джин смотрел на альфу и не хотел видеть эти глаза, красивые такие, доверчивые,как две огромные ягоды чёрной смородины... Он хотел видеть его улыбку, как альфа, неосознанно так, касался языком пирсинга, а омежка плыл и постыдно ощущал, как внутри распалялся огонь и мышцы тазового дна сокращались от сладостного предвкушения...       Сейчас же он видит, как на него смотрел Чонгук, если и не зло, то очень серьёзно... И этот взгляд душу выворачивал и ему так хотелось закричать, что это всё неправильно! Что так не должно быть! Они ведь должны сейчас смеяться и целоваться! Они должны наделать массу ошибок и хихикать, опустив головы, пока на них бы смотрео служащий, проклиная свою работу и таких тупых клиентов, и искать новые чистые формуляры, уже с треском вдавливая несчастные листы в стол, накрытый стеклом, под которым разложены образцы заявлений.       Чонгук, вскинув брови, перевёл взгляд на белый расчерченный лист и обратно на омегу, не говоря ни слова, словно они не заявления подают, а подписывают скучные договора́. А потом, уже на улице, омежка глотал воздух и ощущал, как таял... В прямом смысле, он таял... И чувствовал, как ноги подкашивались, как спина становилась мягкой, как кисель, как небо вокруг него закручивалось, опускаясь на него бетонной плитой.       И руки Чонгука, такие сильные и глаза его, такие беспокойные... И кто-то кричал на ступеньках,       — Врача!!       А другой голос врывался,       — Это он от радости, так бывает, переволновался мальчик...       А Джин хотел растаять... Как русалочка! И в пену превратиться и подняться высоко-высоко в небо и забыться, но рука сама лезлв на животик, пряча своё... Что..? Он не знао... Радость? Проклятие? Наказание? И тишина и темнота освобождали его от ненужных мыслей, поглощая в свою спасительную бездну...