Сколько живёт любовь?

                              ***

Я знаю боль...

Сначала тебе кажется, что ты, сможешь вынести её, а на деле оказывается, что нет...

Когда это с тобой происходит, ты либо находишь причины жить дальше, либо...

            Когда боль уходит, появляется желание жить...

                              ***

Сколько стоит твоя любовь..?

Я буду копить на неё...

                              ***       Много лет назад.       Так много, что кажется сном...       — Дети, кто мне скажет, что такое счастье? — молодой учитель оглядел класс и улыбнулся, когда двадцать пять пар глазёнок смотрели на него неотрывно, — Неужели никто не знает, что значит счастье? Ну же? — подбодрил он и снова улыбнулся, — Лес рук, как я погляжу, — и учитель, взяв в руки мел, написал это слово на доске большими буквами.                         «СЧАСТЬЕ»       — Счастье, — с задней парты раздался голосок, — Это когда родители тебе покупают новый телефон! — и все одобрительно загудели, как пчелиный рой, улыбаясь беззубыми улыбками.       — Почему бы и нет? — и сонсэн пожал плечами, соглашаясь.       — Это когда мы на море едем! — второй голосок выдал свою теорию и учитель снова улыбнулся.       — И это тоже правильно, — подбодрил его старший, кивая головой в знак уважения к ребёнку.       — Это когда папочка тебе завтраки готовит, — тихий голос с первой парты раздался слишком тихо и лишь маленький омежка, у окна, сидел и огромными глазами смотрел на таких, как и он сам, малявочек.       — Счастье в глазах смотрящего, дети, — сказал учитель, — Но вы ещё слишком юнны, чтобы это понимать, — Джин-и, малыш, — он обратился к омежке, тому са́мому, сидящему у окна в одиночестве, — Что с тобой, маленький? — он глянул на омежку, как у того глазки наполнялись слезами, — Бедный малыш, — прошептал учитель едва тихо, вспомнив, что этот ребёнок, чуть ли не с рождения, живёт без папочки и, проморгавшись, продолжил, подойдя к доске, — Дети, посмотрите на это слово, — и он увидел, как первоклашки перевели взгляд с учителя на доску, — Каждый из вас писал это слово в садике, так ведь? — и он снова оглядел класс, увидев в детских глазах согласие, — Но могли бы вы мне объяснить, откуда появилось это слово? — и он перефразировал его, дабы детский мозг правильно понял вопрос, — Кто придумал это слово? — и, не дожидаясь ответа, он взял мел, написав под этим словом два новых слова в одном предложении,                         «С ЧАСТЬЮ»       — А теперь? — он снова повернулся, — Что вы можете сказать теперь? — а дети, эти маленькие люди, любопытно смотрели на учителя, хотя не у всех лампочки горели во взглядах, — Как ни странно, дети, но слово «Счастье», по одной из версий, своим появлением обязано хлебу, — и по классу снова прошла волна шёпота, — Да-да, именно хлебу, — он улыбнулся и сел на своё место, складывая руки перед собой, как и его маленькие ученики, — Давным-давно, — не дожидаясь ответов, он продолжил, — Когда пра-пра-дедушки наших прадедушек ещё под стол пешком ходили, было такое поверье, что по особому случаю пекли этот особый хлеб. Хлеб-то это был обычный, а вот его предназначение было особым... — и он снова оглядел малышей, сидящий за партами, с огромными глазами, явно выжидающими чудо, — В дом, где рождался малыш, приглашали гостей и этот хлеб делили между гостями, причём и новорожденному доставалась своя часть хлеба. Издавна и по сей день, некоторые люди, старые люди, — акцентировал он их внимание, — Считают хлеб особым даром, ибо он достаётся очень тяжёлым трудом. У нас это приравнивается к рису, но и хлеб имеет немаловажную цену. И именно поэтому считается, что каждый человек, и даже самый маленький, должен иметь эту самую свою часть, часть этого дара, — он замолчал, снова оглядывая детей, несмышлёных и любознательных, но именно долг учителя научить их уму-разуму, — Вскоре частицу «С» соединили со словом «Часть», потом как-то прилипла буква «Е» и получилось то, что мы знаем сейчас – «Счастье»... — он снова замолчал на несколько секунд, давая детям впитать новую для них информацию, — А что такое счастье для нас? — вопрос был, конечно же, риторический, — Этот вопрос люди задают изо дня в день и не могут понять его, хотя оно, вот оно, просто возьми и радуйся тому, что имеешь... — и он расставил руки в стороны, указывая на разные мелочи, — Это хорошие друзья, — и он снова оглядел детей, замечая их улыбки, — Это любимые родители или просто солнечный день...— он положил мел на место и вытер пальцы, — Счастье, дети, это состояние радости, радости от разных мелочей. А как известно, наша жизнь состоит из мелочей, а эти мелочи, в свою очередь, вплетаются в общую реальность и состояние человека. А та реальность и те блага́, о которых мы и говорим с вами сегодня, в разных глазах выглядят по-разному, — и почему-то засомневался, поймут ли его дети, но это только вопрос времени, — Вот поэтому, дети, на основании этого можно сделать вывод, что счастье в глазах смотрящего. Вы меня понимаете? — и он снова улыбнулся, когда увидел в детских глазах, как информация загружается, а у кого-то она и не прогрузилась совсем, — Со временем вы поймёте меня, — и он снова глянул на маленького омежку, — Джин-и, с тобой всё хорошо, малыш? — и он наклонился над партой, заглядывая в печальные детские глаза, — Малыш, — и он приподнял рукой его голову, касаясь подбородка, — Скажи мне, что по-твоему счастье?       Мальчик захлопал глазками, а потом выдал такое, от чего глазами захлопал учитель.       — В садике говорили, что самое важное в жизни – это быть счастливым... — омежка посмотрел в окно, как там, за окном, две бабочки летали и он несколько секунд неотрывно следил за ними.       — Они правы, это правда...— и учитель поправил густые волосы омежки.       — А когда я делал домашнее задание, отец спросил у меня, почему я это написал, что... — и он процитировал свои слова, — «Когда я вырасту, я хочу быть счастливым», — и детский голосок дрогнул.       — А потом..? — с каким-то страхом спросил учитель, — Что было дальше? — и почему-то он сглотнул горькую слюну.       — Он засмеялся мне в лицо и сказал, что я не понял задание и... И что я «Глуп, как мой папаша», — и его личико исказилось в гримасе отчаяния и детской обиды, и подбородок затрясся, вызывая ступор у учителя, — И он порвал мою тетрадку... — и мальчик громко и жалобно всхлипнул, — Он... И он ещё сказал мне... — он захлюпал носиком, — Что главное в жизни – это деньги... А я... — и он вытер кулачком личико, — А я хотел быть счастливым... Чтобы... — истерика набирала обороты, на ребёнка больно было смотреть... С каждым сказанным словом его маленькая грудная клетка дрожала, — Чтобы папа был со мной, — выдал малыш своё самое сокровенное желание и расплакался...       — О Господи... — прошептал учитель, сам едва сдерживая слёзы, — Знаешь малыш, — и учитель сел рядом с омежкой, обнимая хрупкое тело ребёнка, — Есть три вещи, которых большинство людей боятся: доверять, говорить правду и быть собой...       — Значит мой отец просто трус? — детский вопрос застал в тупик взрослого человека и в классе наступила тишина.       И он ответил фразой, которую маленький мальчик не совсем понял, но запомнил.       — В жизни нет ничего сложного... Это мы сами себе зачем-то усложняем всё... Жизнь... Она ведь так проста́, и в ней, чем проще, тем правильнее...             Маленький Сокджин-и вечером того же дня, старательно записывал сказанную учителем фразу и вчитывался в смысл. И всё таки он был ребёнком, чтобы так просто понять это.       Со временем эта бумажка, скомканная в нескольких раз и спрятанная под матрасом, утратила свою важность, превращаясь в ничто иное, как воспоминание, которое со временем станет былью... Или не́былью... А вспомнит ли маленький ребёнок, что когда-то он верил в лучшее? Вспомнит ли он..?                               ***             Непостижимое ощущение его не покидало. Всё превратилось в нескончаемый день, будто они под копирку были. Каждый предыдущий день был похож на вчерашний, а завтрашний, он знал наверняка, будет похож на сегодняшний. И этот день, также, не задался́. И так по его мнению было всегда.       Если раньше он начинался с горячего кофе и вкусных горячих бутербродов и поцелуев до самой последней секунды, когда альфа оставлял его одного, с обещаниями поскорее вернуться домой, то сейчас это уже казалось каким-то сумбуром.       Он не мог отличить день от ночи; в изголовье всегда горел ночник и выспаться он не мог. Ночь делилась на фрагменты сна и бодрствования. Потом она, ночь, медленно перетекала в утро и становилась одним красным, от пелены перед глазами, пятном. Любой дверной косяк ему пери́ной пухово́й казался. И стоило только альфе прикоснуться к нему, как он вздрагивал, ощущая на себе заботливые руки, обнимавшие его за плечи. Он поддавался им, этим рукам, тянулся к ним, они лелеяли... Они заботились о нём. Они пахли чем-то земным, уютным, как пахнет сад, омытый дождём. Эти руки несли его в спальню, нежностью и заботой окутывали его и омега проваливался куда-то далеко-далеко...                                     Jin – Yours                   Дни летели... Летели месяцы и только Сокджин застрял где-то в своём измерении. И если оно было трёхмерным, то он мог бы поспорить, что для него существует и четвёртое измерение, как время. И именно в нём он и застрял.       Как тот мишка, толстожопый, сожравший все запасы мудрого кролика. Ни туда ни сюда. И ему казалось, что это навсегда. Он едва успевал управляться с малышом Ми-ми, как его сразу окрестили родители.       День только начинался, а забот уж полон рот и не только! И стиральная машина битком и памперс! И порою он не замечал, когда это всё девалось куда-то, пока он спал, но потом понимал, что это всё сделал его супруг и он улыбался... Печально так, но он улыбался.       Он не замечал часов, как они пролетали, как уже и солнце садилось за горизонт, а зубы так и оставались нечищены... Он словно заблудился в этой растущей тьме, окружавшей его, будто в собственной ловушке. В каком-то саване он находился, в котором можно уловить лишь очертания людей.       Поначалу он ещё радовался или это было так слабо похоже на радость. Но чем дальше шло время, тем тревожнее становилось на его душе. Ощущение радости, не то, чтобы исчезало, оно блекло, как вещь, оставленная на улице и забытая всеми. И полощится она, радость его, под дождями и сохнет она под солнцем палящим, и рвётся она под резкими и жестокими порывами ветра. И до паники было рукой подать... И какой-то страх поселился в нём, как непрошенный гость. Страх то появлялся, то исчезал и всё чаще стало покалывать сердце. И он уже перестал видеть тот свет в конце туннеля.                   Отец звонил как-то...       Омега не хотел брать трубку, но пришлось, ибо лучше выслушать маты в свой адрес, пока не тот пришёл выбивать им окна... Опять кричал... Разве но́во? Сокджин представлял его в эти моменты, как он ходит из комнаты в комнату, и что-то говорит, мол,       — Пригрел ты, сынок, двух спиногрызов на своей шее, — и так гадко акцентировал именно «Сынок», чтобы побольнее сделать.       Потом вздыхал тяжело так и Джин чувствовал, что стои́т отец, пялится в потолок и... Наверное пытается сдержать слезу. Потом, как обухом по голове...       — Ты как вообще..? — и фразу не продолжает, даёт ему самому за него закончить, но Джин-и молчит, как воды в рот набрал, — Чем ты, дурище, думал, когда ноги ему раздвигал..? — и бросал трубку, оставляя сына наедине со своими мыслями.             Джин никогда не говорил Чонгуку, что отец пополняет ему счёт на банковскую карту, да он и не тратил особо. И некуда ему было тратить да и не хотелось...       То, что существует понятие, как послеродовая депрессия, он слышал, конечно же, но то, что это непроходимо, он и не думал. Его пугало то, что он таким стал до родов, а потом и сразу после. И всё, что ему хотелось, это найти маленький и тихий островок и спокойно подышать свежим воздухом.       День ото дня ему казалось, что он всё дальше и дальше от своей мечты, хотя он и не помнит, чего же он хотел на самом деле! И ему иногда кажется, что эта клетка, в которую он заточил себя сам, заржавеет вместе с ним. Он часто видел во сне себя со стороны, как он сидит в парке и вокруг него папочки с детками гуляют и они все почему-то кричат, наперебой! И ему хотелось бы закрыть уши, закрыть глаза, чтобы ничего этого не видеть и не слышать или просто оглохнуть и ослепнуть, хотя бы на время, пока он не выспится...       Пожалуйста...       Но он вздрагивал на постели, чувствуя, как рассыпается на фрагменты, как шаткая конструкция из надежд и призрачных мечтаний. И он слышал только своё тяжёлое дыхание и непрекращающийся плач ребёнка... И он плакал... Вместе с ним плакал и рыдал, пока соль на лице печь не начинала... И так ему хотелось вставить наушники в уши и, зажмурившись, сделать звук погромче и кричать, подпевая тому всемирному красавчику...

      — Ла та та та, ла та та та... Ла та та та т-а-а-а-а-а....

      Время словно застыло на месте и вернуть былое уже не получится... И так хочется ему сказать самому себе, что он ещё сможет быть счастливым.... Он сможет быть сильным... И каждую ночь он видит себя, как плачет там далеко, на том берегу или в той, какой-то другой жизни, но дойти к самому себе ему не представляется возможным! И он зовёт себя, кричит имя своё, что почему-то слух ему режет и не может докричаться до того маленького мальчика, который так верит в то странное слово, что счастьем зовётся.       Он снова произносит имя своё в тишине, оно эхом отзывается ему и он идёт на свет мерцающего солнца... И снова в голове слова той странной песни...

— Ла та та та... Ла та та та... Ла та та та т-а-а-а-а-а....***

                                                                                                  ***              Стук в дверь на него стал действовать пугающе. И если раньше он спешил встретить мужа с работы, то сейчас... Сейчас всё чаще было по-другому.       — Оставь меня в покое! — хрипел Джин и уходил туда, где мог побыть один, за запертой дверью.       Чонгук хватал его за руки, обнимал за плечи, прижимал к себе, целовал его за ушком.       — Не трогай... — омега уворачивался и хлопал дверью перед альфой, оставляя его наедине с детским плачем.       — Ты можешь объяснить мне, что с тобой происходит? — Чонгук старался купировать злость, но это всё реже получалось.       Он стоял перед дверью, прислушивался к звукам и молчал.       Джин открывал дверь, очень долго и «очень громко» смотрел на него и в его взгляде было что-то очень глубокое и тёмное. Омега краснел, потом улыбался через силу и, не говоря ни слова, снова прятался там, включая воду на весь напор.       А потом, за ужином, они сидели, друг напротив друга. Один человек и два человека... Только второй человечек всегда сидел на руках отца.       — Это твой мир, Чонгук-и, — Джин складывал перед собой ладони, изображая из него всевидящее око, при этом не находя собственного покоя, метаясь в темноте сознания.       Он скрещивал пальцы, укладывая на них своё лицо, упираясь в них подбородком и снова смотрел на мужа, как тот кормил из бутылочки маленького Ми-ми.       — Вкусно, малыш? — и Джин улыбался, но прятал дрожащий подбородок, глядя куда угодно, но только не на свою семью.       А потом его будто прорывало и он начинал говорить без умолку, да и без то́лку тоже.       — Я живу твоей жизнью... — он делал акцент на местоимении и уже не стеснялся своей слабости, когда из глаз текли слёзы, — Я общаюсь с твоими друзьями и я, правда... — и он теребил кулон на цепочке и всхлипывал, — Я чувствую себя защищённым, — зачем он это говорил?       Он откидывался на спинку стула и долго смотрел в потолок, а потом снова вставал и уходил, не одаривая никого взглядом, будто вокруг него никого и не было. А Чонгук смотрел ему вслед и понимал, что ему не нравилось то, что он видел. Ему не нравилось, во что превращался Джин. Омега будто на себя примерил чью-то роль и пытался полностью сжиться с нею, но у него всегда выходила осечка. Чонгук был влюблён не в этого омегу. Он был влюблён... Только лишь влюблён..?             Чонгук просыпался каждое утро от трезвона будильника, хотя и тот был на тихом режиме. Это даже и звонком было назвать нельзя. Такое, едва различимое рычание под подушкой, но ему и этого было достаточно, чтобы подскочить и выключить его. Он уже давно перестал удивляться, почему на кухне не пахнет свежезаваренным кофе и какой-нибудь вкусной едой.       Сокджин-и спит до полудня, а то и больше, так как малыш Ми-ми попутал день с ночью. Ну что ты поделаешь, когда ночью он играет, сюсюкает, мурлычет что-то и родители с ним бодрствуют до первых петухов, а потом двое спят, как сурки, пока Чонгук на работе остаётся до сумерек. А иногда и арии исполняют, все вместе, когда качают его, не понимая совсем, что ему нужно.             Дни и месяцы в одно сплелись, как какой-то круговорот, без начала и конца. Говорят, что с малышом тяжело только первый год, но это, как глянуть. Маленькие детки – маленькие бедки. Потом эти маленькие детки вырастают и только тогда родители узнаю́т, по чём фунт ли́ха.       — Ты...— и Чонгук прокашлялся, — Если ты хочешь, мы можем взять няню, чтобы ты смог отдохнуть.       — Отдохнуть..? Няню..? — омега повторял за ним слова, пробуя их на вкус, словно он забыл их значения.       А потом, когда он, наконец-то понимал, о чём речь, как-то зажигался быстро и также быстро тух... Вот тогда Чонгук начинал за него бояться по-настоящему. Он походил на потерянного ребёнка, которого о́тняли от родителей, но так и не обрезали пуповину и он до сих пор мается, не в силах начать свою самостоятельную жизнь.       Джин всегда чего-то ждал...       Он ждал, когда маленький Ми-ми встанет на ножки и пойдёт, и долго рассматривал, как маленький омежка валяется на полу комочком и не может встать, криком заходится, пока не покраснеет его личико.       Джин-и стоял над ним и почти изучал, с каким-то непонятным интересом, как из детских глаз текут слёзы и совсем не замечал, как к ним подбегал испуганный вусмерть альфа, забирая впавшего в истерику, пятимесячного младенца.       — Да что с тобой, Господи?! — он повышал голос на мужа и с ужасом понимал, что его крики не доходят до омеги. А потом...       — А ты знаешь... Ты прав! — и Джин улыбался, как ни в чём не бывало, — Ты прав, дорогой! Нам действительно нужно найти няню!       Откуда такое рвение?       Как говорится: обычно пуд соли люди съедают после свадьбы, в течении семи лет, ибо именно это число является каким-то критическим. Или магическим? И откуда такие вычисления, это не им решать, на то есть умные го́ловы, пусть они решают. А вот Чонгук с Джином, эту норму, кажется, даже перевыполнили, с лихвой. И в кратчайшие сроки...             Чонгук уже часто задумывался нанять помощника, дабы немного разгрузить мужа, давая ему отдых. Да, он понимал, очень хорошо понимал, что Джин устаёт, из сил выбивается и помогал ему, как мог. На работе, где он был на хорошем счету, его отпускали, понимая, но... Он чувствовал эти скрытые эмоции, эти недовольства, эти взгляды в спину и чувствовал себя отвратительно. Разговоры, что он ловил краем уха, о том, что какой муж у него цаца и сам не может справляться с ребёнком и своей реальностью, стихали, стоило ему появиться в поле зрения обсуждающих. А потом уже и недвусмысленные намёки пошли, намекая или же не намекая, что достали уже эти преждевременные уходы. А потом такие покашливания от друзей или старших по должностя́м, такое мужское постукивание по плечу, мол, извини, братан, перегнули малость...       С утра и до позднего вечера он был на работе. Он молчал, зубами скрипел и работал, приносил деньги в семью, только бы супруг не смотрел на него так, как он это стал делать часто. Он стал смотреть сначала с упрёком, а потом и сквозь него... И это было странно и страшно.       Чон всё чаще ловил себя на мысли, что он, как бы это ни позорно принималось сознанием, но выхода из сложившейся ситуации он не видел. Или он просто устал стучаться в закрытые двери? Ему по началу казалось, что Джин, узнав о своей беременности, будет порхать, а он ведь и порхал? Или это опять и снова сила его воображения?       Всё чаще он вспоминал их время, когда они были счастливы. Но, мозг как-то слишком быстро проигрывал эти моменты, и они оказывались здесь и сейчас, в этих временны́х тиска́х, когда усталость брала верх и руки сами опускались.       А на работе было по-другому.       Хотя и должность его была, так сказать, не самой главной, где-то даже посредственной, но его ценили. За его хваткость ценили, за ясность ума и скорость выполнения поручений. Незаменимых работников, как правило, не существует, но все уже привыкли, что в приёмной, в принтере, не переводится бумага, а в кофемашине не заканчивается вода. И все компьютеры работают исправно и вовремя проходят диагностику. И поэтому не виснут и не хватают вирусы. И Чонгук как-то в курсе всех дел, не только касаемых его работы непосредственно, но и дополнительной информации, по служебным вопросам. А к тому же, что немаловажно, отменная память и всегда хорошее настроение.       На хорошем счету был у начальства и не менее хорошем счету у противоположного пола. И кто только не пытался в койку его затащить... Или хотя бы где-то в кулуарах здания. Каждый новый секретарь или мелкая сошка, клерк или разносчик почты, оставляли на нём свои липкие взгляды, облизываясь при этом, как коты на сметану.             Но родители его, светлая им память, крепко-накрепко вбили в голову юному альфе, что супружеская измена – это свинство, недостойное порядочного мужчины.       — Хочешь сексуальной свободы? — говорил ему, тогда ещё зелёному салабону, его отец, — Не женись вовсе! Но раз выбрал, видели глаза, что брали, ешьте, хоть повылазьте! — и головой кивал, подтверждая свои слова, — А если решил поставить штамп в паспорте — будь добр, храни верность!       И потом, когда его обожаемый супруг отворачивался или уходил всплакнуть от милоты, что нападала на него от таких слов супруга, отец шептал ему, вводя в ступор и сильнейший шок пацана, у которого алели не только щёчки, но и уши, и весь он горел, как факел!       — Или ходи и передёргивай, — говорил ему отец и наглядно так опускал руку в области паха и пару раз воспроизводил поступательные движения сомкнутой рукой.       Тогда юный альфа горел полвечера, вспоминая слова отца, краснея при малейшей мысли, что и отец тоже... кхм-кхм...делает такое, когда папочка не в настроении...       А омега только прикладывал руку к голове сына, а потом и губами касался лба и так хмыкал, — Странно, — и смотрел на юношу своего, — Температуры нет, а ты весь горишь, — и переводил взгляд на отца, когда тот подмигивал сыну, а Чонгук-и и сидеть на месте не мог от стыда и таких постыдных мыслей.       Папа потом улыбался так, тихонько, дабы сына не смущать и так деликатно уводил разговор в другое русло, давая ребёнку возможность прийти в себя.                   И постучался к ним в дом, как-то, один прекрасный день...       Ведь так бывает, да?       С утра тебе и кофе, чуть ли не в постель и завтрак мужа его спермой и ещё продолжение в ду́ше, когда Ми-ми ещё давил на массу, наполняя памперс до отвала. И Джин отчего-то щебечет, как пташка ранняя, порхает по дому, на себя не похожий... А Чонгуку и радостно и как-то не по себе. Он же всё время такой поникший, как в воду опущенный, а тут... Он и в доме блеск навёл и сам намарафетился, как новый самовар на чаепитии, и это и страшно-бо́язно, но надежда какая-то забрезжила, как солнышко через тучи, после шторма.       — Помнишь, дорогой, — ворковал он мужу на ушко, поправляя галстук, — Ты хотел няню или помощника, — а сам глазками так и хлопает, — Так вот, — и, не дожидаясь ответа, он продолжил, — Я кажется нашёл! — и ждёт похвалы от него, — Ты рад?       А что скажет Чонгук, что не рад? Рад, конечно же! И мысль такая, молнией блеснула, а вдруг эта, как её там, депрессия, и прошла? Ну всё же имеет свой срок? Всему есть и начало и конец! И вот оно?? А сам так стучит по дереву, чтобы не сглазить... И смотрит в блестящие глаза супруга, как тот тушуется отчего-то, краснеет мило так, что у альфы всё так и затрепетало внутри...       — А вечером... — и он так многозначительно заиграл бровями, а потом и взгляд спрятал, — А вечером будет сюрприз, — закончил он и заулыбался, а альфе уже и уходить не хочется!       Но!!       Сегодня же...       Уж давно поговаривают на работе, что начальник логистики совсем не тянет на своём месте и опыта как-то маловато и рвение не то! И в мэрии как-то не получилось у него и не слишком был уверенным, и на объекте выбились из графика, всё «благодаря» ему, и стали поговаривать, что место это освобождается, и по-видимому, кто будет новым, думать особо не приходилось.       Все стрелочки графиков в его сторону так и пялились и сам Чонгук уже чувствовал, что все его труды идут к логическому завершению. Постучать бы по дереву!       — Мне кажется, что у меня тоже будет сюрприз для тебя, — сквозь поцелуй шепнул альфа и вновь прижался к полным губам омеги, отбирая и стоны эти сладкие и руки эти жадные, что так жарко трогали своё... — Вот тогда и обменяемся сюрпризами, — последний поцелуй и он побежал к остановке, с дрожащими, от предвкушения, коленками.                   Как хлопали ему, он уже и не помнил, с ума сходил и дышал, дышал, как сумасшедший, дышал и не мог надышаться этой своей новой жизнью и работой и любовью..!       Трясло его, колотило, дрожали пальцы, улыбка не сходила с лица, он был объектом всеобщего внимания и действительно, он был счастлив! И на обеде так сильно разволновался, что облил себя соевым соусом, да не пожадничал!       — Может быть в магазин сбегать? — кто-то предложил за его спиной, как потом выяснилось, это его помощник, личный.       Личный!       Его!       Помощник!       От этого словосочетания его бросало то в жар, то в холод! И приятно было, до одури!!!       — Нет, пожалуй... Я домой сбегаю... — и оторопел, когда этот его помощник, кому-то сказал в телефоне, чтобы немедленно подогнали машину к офису, вот тогда Чонгук только и осознал, что таки-да, он теперь дядька важный, а не пацан на побегушках!       — Вы успеете, господин Чон, — ёлки-палки, а звучит-то ведь здорово!       «Господин Чон» и сам продублировал это обращение голосом помощника.       — Благодарю...       И выскочил, кланяясь болванчиком, краснея, когда на него смотрели и вслед бросали,       — Уже обмыли должность?       А он уже бежал по коридору, влетал в машину, по-молодецки ухватившись за кузов машины, влетая туда, ногами вперёд, чем рассмешил водителя и хотел было адрес сказать, как его опередили,       — Я знаю, господин Чон, — и его повело...       Голова закружилась, только сейчас он почувствовал эйфорию, да такую, что не мог совладать с нею! Он растёкся по сидению, как Сквидвард, ноги руки раскинул и голову откинул и улыбался! А в груди дрожит всё от эмоций, трепещет, рвётся наружу всё! Ему бы кричать от радости, ему бы визжать, как это делают омежки! Ему бы обнимать каждого прохожего и он и обнял, ёлки-палки!! Вот водителя и обнял!!! А тот, дядька постарше будет, лет так, к полтиннику близко, смеялся вместе с ним, хохотал прям! А отчего ж не посмеяться же, если человеку радостно!!! Вот они и смеялись, как салаги! И Чонгук видел в умных глазах водителя настоящую поддержку, искреннюю, человеческую!!!       Возле дома он его затормозил, обещал ждать, сколько нужно, такая ж работа у него, а Чонгук только похлопал его по плечу и выскочил на улицу.       Знал, что Джин с малышом Ми-ми где-то гуляют, смс-ку он присылал ему давеча, говорил, что на прогулке они, с новым помощником! Вот это да! У них теперь у обоих есть помощник! Вот же круто!! Эта мысль вызывает улыбку и какой-то фейерверк мыслей и с тем и внутреннее умиротворение, что ли, что и они могут себе это позволить.       Домой вошёл по привычке, сразу разуваясь у порога, оставляя обувь возле полки и руки мыть пошёл и сразу рубашку расстегнул, морщась от соевого пятна.             ...Был уверен, что дома никого, когда вытирал руки и выходил из ванной комнаты, когда глаза споткнулись о чужую обувь, потом борсетка чья-то на полке. Он нахмурился, но так и замер, когда услышал смех... А потом чужой голос... Мужской, грубый и... Потом стон и... Резкие хлопки кожи об кожу и жуткий скрип кровати... С такими дикими стонами двух голосов.             Что ощущает нормальный мужчина, застукав омегу на горячем? Ревность? Гнев? Злость? Желание крушить всё, что попадётся под руку? Или убежать? Что же?? Или заставить себя пойти туда, слушая своё сердце, как оно, как умалишённое, бьётся о каркас из костей?!       На подкорке мозга пятном      осталось, будто выжжено под       ве́ками, кислотным тату.       Может быть это называется самобичевание? Или это мазохизм в его чистом виде? Он чувствовал, как где-то внутри лопается что-то, как он осыпается весь, как ноги дрожат, но он смотрел!        Он стоял в проходе в их спальню и смотрел, как чужие бёдра методично поднимаются и опускаются и мужские сильные ягодицы сжимаются от фрикций, когда, явно крупный орган, ныряет в его омегу.       Он смотрел, как чужие губы альфы целуют его мужа... Он смотрел, как чужой мужик ебёт его омегу и он слышал, как мерзко чвакает смазка...       Он слушал, как тот рычит утробно и с ним омега его стонет... Точно также стонет, как это было утром. Он смотрел, как руки мужа обнимают чужие плечи и на его ноги вразлёт... И он понял выражение, когда ком в горле застряёт. Он смотрел, как Джин, закатывал глаза, когда тянулся к чужим губам, что так жадно терзали эти губы, к которым он прикасался ещё утром и так хотел этого и ночью. Он слушал его голос, как он повышался в децибелах, когда альфа выбивал из него последние стоны и как его розовые волосы рассыпа́лись на их подушке...       Он видел мужскую руку, как она, сгребая нежную кожу бедра, тянулась к ягодицам, которые тряслись от каждого удара по ним. Он хотел крикнуть, но именно этот ком в горле и не дал ему этого сделать!       Он хотел, чтобы его крик электрошоком по ним прошёлся, и всю свою боль и обиду вонзил бы в них, как копьё!       Но он не мог даже вдохнуть нормально... А если бы и вдохнул, то смог бы выделить только вонь от приторной сахарной ваты и чего-то другого, вонючего.       Он просто стоял и смотрел, а в груди творилось что-то страшное и непонятное. Может быть Чонгук и ненормальный человек? Кто его знает? Но... В какой-то миг, будто это была молния, всплеск или помутнение рассудка, но он почувствовал облегчение...       Это было дико!       Это было больно!!       Но это было...!!       Было!!       И он не мог это контролировать!       Оно пёрло откуда-то изнутри, смешиваясь с другими чувствами. Как будто внутри у него клубок из змей, сплелись в одно слияние, и гадко шипели и тёрлись друг о друга. Ему хотелось разорвать себя и очистить себя от этого! Чтобы внутри него не было этих змей, что так больно кусают его и трутся. В глазах потемнело и вся эйфория от сегодняшнего дня превратилась в яд, отравляющий его извнутри.       Чонгук, не чувствуя под ногами пол, прошёл к шкафу и достал оттуда рубашку и, не глядя, вышел из их, не́когда, общей спальни.       В груди гремело...       В ушах гремело...       В глазах темнело...       Затылок кипел от давления, по телу расходилась волна чего-то страшного. Он, через собственный шум во всём теле, слышал, как сзади закопошились двое и один голос что-то говорил и говорил, переходя в крик, а затем и в плач. Чонгук понимал, что это Джин что-то ему говорит, но он не мог нормально и адекватно реагировать и понимать.       Всё было на каком-то автомате. На автомате он застёгивал рубашку, поправлял галстук, обувался, проверял что-то по карманам и тенью рядом видел супруга. Одетым... И на том спасибо.       Джин ему что-то продолжал говорить, руками мельтешить, пытался заглянуть в глаза, но Чонгук находил новые занятия, не имеющие смысла... Он искал телефон, хотя держал его в руке, он зачем-то смотрелся в зеркало, но это было просто, как мышечная память. Он оглядывался вокруг себя, изо всех сил стараясь не замечать уже рыдающего омегу и краем глаза ухватил чужую тень, спрятавшегося за дверным косяком.       Ах...       Как банально.       Ебать чужого – так смело, а как в глаза глянуть, так ни-ни... Альфа... Гордо так звучит, альфа... А на самом деле, хочется врезать..! Кому только? За что ругать мужика-то? Что позарился на чужое? Может быть и так... Но если быть честным, то «Сучка не захочет – кобель не вскочет»? Так говорится, да?       Грустная такая поговорка, была до поры до времени такой чужой и его не касалась. А сейчас? Сейчас она обухом бьёт, да по темечку. Добро пожаловать в клуб рогоносцев, Чонгук-и...       Он ощущал, как его Джин дёргает за рукав, в попытках остановиться и выслушать.       Гос-по-ди...!?! Господи боже!?!       Хочется заорать, пока горло от крика не охрипнет и капилляры в глазах не полопаются! А выслушивать-то что???       — Ты не так понял?? Ты всё неправильно понял??       И какой-то кинолентой день сегодняшний сначала начался, с таким звуком в мозгу, когда очень быстро перекручивают фильм назад, до того момента, когда казалось, что ещё немного, вот совсем чуть-чуть, и жизнь повернётся другим углом и засияет другими красками! Он будто видел себя со стороны, как его жизнь стала приобретать что-то другое, более осмысленное ви́дение. А в частности этот день, что с утра был для него, как подарок небес, ведь Джин, его омега, как ему казалось, стал справляться, точнее, они стали справляться со всем, что их окружало! Это и рутина и маленький ребёнок, и небольшая зарплата, но... Они, кажется, смогли и это сделать!       Он, не думая, не анализируя и не руководя собою, просматривал этот день, как этап жизни, в котором он застрял где-то, увяз, свыкся, и вдруг, забрезжило что-то и он ринулся туда, как мотылёк на свет! Да, он устал, но чёрт побери, для того и существуют такие моменты, чтобы счастье казалось выстраданным, оттого и слаще было им! И на работе... Господи... От одной только мысли, что на работе его ждали, ему стало тошно, но он как-то смог закрыть двери, потом долго ещё эхом в голове звучал голос Джина, как он кричал, на плач переходил, а потом что-то упало и он взревел белухой...       Как он ехал обратно в офис, Чонгук не помнил. Помнил только удивлённый взгляд водителя, и его, по-настоящему озабоченное лицо и, как он, поджимая губы, парковался перед зданием.       В туалете его рвало.       Сильно.       Он не помнил и случая такого, чтобы ему было так хуёво, ибо другое слово не вписывалось в ситуацию. В кабинете он сидел, дёрганый, всё время тянулся к воде, и чесал нос и лицо. На него уже и коситься начали, прерываясь в каких-то моментах, когда кто-то пытался пошутить, сказать что-то смешное, дабы растрясти явное волнение, но это не дало своих результатов.       Как он вышел и, игнорируя всех, прошёл мимо водителя, а тому, наверное, и говорить не нужно было... Нужно было плечо. И этот, немного крупноватый мужчина, сидел с ним, рядом, выслушивая всю подноготную этого парня...       И он видел слёзы...       Слёзы, злость, отчаяние, потом он вёз Чона домой, по тому же адресу и совсем не удивился, когда заносил его, полуживого от выпитого алкоголя, и споткнулся о разбитое зеркало...       — Нехорошо...Ох, как нехорошо... — пробурчав, водитель поволок альфу на диван и, оглянувшись, не нашёл в квартире никого.       Да...       Иногда хватает и одного мгновения, чтобы забыть всю жизнь... Забыть любовь, забыть, что было до и не думать, как могло бы быть после. А иногда не хватит и жизни целой, чтобы забыть несколько мгновений жизни.             Чонгук проснулся с дикой головной болью в полной темноте, и какое-то время лежал неподвижно, дезориентируясь в помещении.       Первое, что он почувствовал, это боль. Боль во всём теле. Болела шея, спина, болел живот, будто его отмолотили по мышцам пресса.       Он не сразу вспомнил события вчерашнего дня, но...       Уже через несколько секунд дикая гримаса боли накрыла его, и он оглянулся и с трудом встал, словно на него, пока он спал, кто-то накидал с пару десятков лет. Свет включать не хотелось. От каждого шороха и каждого движения в голове стреляло невыносимо, а яркий свет в кромешной тьме его бы убил. <tab Чонгук, нащупывая подлокотник дивана, встал, ощущая дикую жажду. Он остановился в кухонном проходе, глядя, как бездушно луна смотрит на него, холодным светом своим озаряя скромную обстановку. Он прислонился к бетону и, так и не дойдя до воды, его ноги подкосились и он просто рухнул. С высоты своего роста рухнул, будто в нём не было костей.       Из глаз брызнули первые слёзы, и он не смог им противостоять. И кого им винить и где искать виноватых – он об этом не думал. Он ни о чём не думал. Его душа так сильно нуждалась в поддержке, хотя бы чьей-то... Но он был один... Злость искала выхода. Она просто разрывала его и Чон выпустил её, когда он, не видя перед собой ничего, крушил и бил, когда он собирал их постель, выбрасывая всё на помойку и вытирал мокрые глаза. Когда он искал по дому что-то, но не мог понять, чего ему не хватает!?       И вот так, в наполовину разбитой квартире, он стоял и смотрел, как луна насмехалась над ним или же сочувствовала ему? И в какой-то момент Чонгук понял, что не слышит привычных звуков!       Будто молния его ударила, будто кнутом его поразило, разжигая в теле страх, волнение и дикое переживание, когда он бросился к детской кроватке, не находя там никого! Альфа, как полоумный, выбрасывал маленькое постельное бельё, выбрасывал матрасик, совсем не понимая, что не находит там своего ребёнка! Он, тяжело дыша, смотрел на пустой каркас кроватки и сильно жмурился, надеясь, что его разум играет с ним в злые шутки. Он держался за тонкие перегородки и опускался на пол, глядя в пустоту и лишь губы его не́мо шептали имя ребёнка.       — Ми-ми... — но голоса не было, хотя мозг вопил и вопил на повторе самое дорогое имя, — Ми-ми..! — первый хрип вырвался из него и он был похож на вой, смешанный со скулежом, — Ми-ми!?! — и зачем он кричит и зовёт его, если его здесь нет?       Но мозг противился этому, не позволяя картинке растечься по сознанию. Он всё ещё верио, что сто́ит ему закрыть глаза, успокоиться, восстановить дыхание и замереть на несколько секунд, и даже не дышать, то случится это...       И он услышит частое и сбивчивое дыхание своего малыша, он ощутит его запах, чистый такой, молочный, сливочный, как мороженое, он ощутит на себе его маленькие ручки, как они нежно касаются его, но...       Он открыл глаза и... ничего не произошло.       Он всё также сидел у его кроватки, смотрел в эту пустоту, в её пустые глазницы, как у мраморного лица, и плакал... В каком-то мареве он просидел так, он и не вспомнит, пожалуй, но вот уж скоро и рассвет забрезжил, и Чонгук потянулся к телефону, замечая там несколько пропущенных от него...       Имя его мозг не смог выдать, слишком болезненно было его пропускать через себя. И с какой-то ненормальной лёгкостью альфа понял, что не хочет его видеть, но Ми-ми... Телефон в его руках лежал огромным булыжником и он смотрел на своё отражение. Темное лицо, не менее тёмные глазницы, будто в них жизни нет, и рот чёрный, когда он открывал его, хватая воздух огромными порциями.       И будто нажать на трубку и найти нужный номер, сто́ит физического труда, но он находит его, в первых, как и обычно номерах, в приоритетных и, нажимая, кажется прощается с ним, где-то на краю своего сознания...       Первая тишина в трубке и он услышал своё дыхание, как оно рвалось, как трещало где-то в лёгких, обрываясь на секунду или две, потом он пытался вдохнуть, но какой-то страх его опутывал, и он слышал жуткий металлический голос,       — Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети.       Сердце будто камнем упало с обрыва, ударяясь плашмя о воду, когда он слушал на повторе этот же голос, на других языках, как будто он изменит своё мнение и предложит что-то другое!       Но, сколько бы раз он не набирал его, ему отвечали с той же вежливой хо́лодностью.       Он вскочил и бросил телефон на диван. Тот подскочил и упал снова, продолжая свою историю рассказывать, как заговорённая игрушка.       Чонгук ходил по комнате из угла в угол и смотрел на него, когда он заткнётся и в один момент, он кажется услышал его и экран погас, являя зрителю очертания потолка. Чон, не долго думая, снова схватил его и искал уже другое имя, ему ненавистное, хотя и был уверен, что к нему отнесутся точно также. На том конце подняли трубку и Чонгук не сразу смог понять, что ему говорили. Голос на том конце провода срывались на крик, вопили и рыдали, а потом ему сказаил ему, холодно и как-то отрешённо.       — Мой сын разбился... Он попал в аварию... — и голос тут же сорвался на крик, — Он из-за тебя погиб, ты ублюдок!!! Су-ка!! Ты сукин сын, Чон, ублюдок!! Мой сын погиб из-за тебя!!! Из-за тебя!! Это ты виноват!!! Не появляйся на мои глаза, ты слышишь, мразь?! Не появляйся!!! — там ещё долго вопили в трубку и матерились, долго проклинали его.       А остальное Чонгук уже не слышал... Он кажется и себя уже не слышал, когда его повело куда-то и он упал, совсем не чувствуя боли... Только душевная боль распирала его своими страшными распорками, разрывая сердце на части...