Сколько живёт любовь?

                              ***

«Бойся слёз обиженного тобою человека...

Ведь он будет просить Меня о помощи и Я помогу ему!»

                              ***       Если спросить у человека, какое самое яркое событие он может назвать счастливым?       Он будет долго думать, вспоминая их, сортируя по важности и яркости момента, нанизанные на судьбу, будто кольца, в детской пирамидке. И достаточно смотреть на его выражение лица, наблюдая, как он роется в своей памяти, вспоминая, тот или иной, момент. Вы будете видеть, как его глаза сверкают, а на губах, то и дело, будет появляться улыбка.       А если вы попросите его назвать имя человека, который нанёс ему боль... Что вы тогда увидите? Его лицо потемнеет. В памяти всплывёт имя, от которого станет невыносимо горячо и невыносимо обидно. Печаль затмит глаза, они потухнут и взгляд опустится. Скулы сомкнутся и дыхание уско́рится. Глаза сами прикроются и в левой стороне груди́ны что-то потяжелеет...       Будто колючей проволокой протянут по внутренностям, нагнетая давление в мозгу. Ладони сожмутся в кулаке, пока по рукам не пойдёт дрожь от напряжения. А сердце..? Его ведь так легко сломать... Оно хрупкое, как крылья бабочки.       У каждого своя боль и она особенная, она своя, и с ней придётся жить, свыкаться с нею, пока она со временем не превратится в тихую печаль. А вот чужая боль, как известно, не болит и откуда только берутся эти советчики и мудрецы разномастные, которые могут так легко советы раздавать, направо и налево, если чужая душа – потёмки, и там любовь ходит, в потёмках этих, выхода не находя.       И при воспоминании о ней, глаза всё также будут закрываться, а челюсти невольно сжиматься. Сердце захочется выдернуть, чтобы не стучало оно так, как ненормальное и, вопреки боли, вопреки страху от одиночества, мы просим, чтобы нас оставили в покое...                               ***             Трубка безжалостно вещала альфе одно и то же. Пальцы давили и давили на экран, пока там не собралось бесконечное множество отпечатков. Всё тело напоминало один большой нерв, как огромную электрическую дугу, выпущенную нерадивым электриком из будки. А ведь там написано,

      «Не влезай, убьёт!»

      И значок молнии, как страшное предупреждение. Глаза его источали несколько эмоций, перемешавшись в одну гремучую смесь. Ноги несли его туда, в тот ненавистный дом, откуда его, когда-то, выгнали с позором. А ведь Чонгук обещал себе, клялся и божился, что туда больше ни ногой!       В теле будто металлический кол вогнали и, расслабиться, хотя бы на несколько секунд, не получалось. Спина от напряжения пылала кипятком и в голове мысли плохие потоком неслись. Дыхание рвалось, как сумасшедшее, а сердце бежало впереди него. Казалось, что в нём назревал огромный шар и он мог лопнуть с минуты на минуту, если и не раньше. Волнение нарастало по какой-то своей кривой, всё время стремясь только вверх. Каждый вдох давался всё труднее, будто кто-то, железной рукой, сжимал его трахею.             Знакомая улица, с частными домами на окраине города, где поселились далеко не бедные горожане, вселяла в Чона ужас и страх от неизвестности. Да, и мужчины тоже могут бояться, когда на кону́ стои́т не только своя жизнь, но и жизнь кого-то, кого так страшно потерять. Холод бегал по спине и рубашка от пота прилипла к телу, вызывая мурашки и добавляя дискомфорт. Страх скручивал все внутренности, словно пытался нани́зать их на железный прут и выдернуть наружу. Ни единого звука не могло вырваться из горла, когда Чонгук кулаком гремел по высокому забору, пытаясь дозваться до хозяина дома. Страха добавляло чужое присутствие соседей, которые с осторожностью смотрели в его сторону, тихо переговариваясь между собой.       Чонгук посмотрел в их сторону и, так и не дождавшись, чтобы ему открыли, побежал к этим людям, в надежде разузнать хотя бы что-то! Но они, заметив его приближение, разбежались по своим норам и это выглядело очень глупо и бессмысленно! Они же взрослые люди, в конце-концов!!!       Чонгук бегал от одного двора, к другому, задыхаясь от волнения, как в какой-то глупой игре, без правил, и кричал хриплым голосом.       Он звал!       Кого только?       Он кричал односложное «э-э-эй», пытаясь развидеть тех, кто подслушивал и подглядывал за ним, наблюдая в щелки.       — Я же вас видел! — стучал он к ним, — П-пожалуйста, п-пожалуйста... Я только спрошу... — голос прерывался, страх обволакивал его, не давая возможности мыслить и рассуждать логически, — Вы же знаете! Вы же всё знаете! — кричал он через забор и слышал там шорох или не слышал ничего, прекрасно понимая, что там, за высоким забором, притаились и ждали. Чего только? — Вы же всё видели! — отчаяние накрывало его с головой, — Кто-нибудь! П-пожалуйста... — он на хрип переходил, а потом и на несдержанный рык, смешанный с плачем и всё бил и бил по забору...       — Мы ничего не видели! — раздалось оттуда и кто-то на кого-то шикнул, — Прекратите или я вызову полицию!       — П-пожалуйста... Я уйду... Я только спрошу и я уйду... П-пожалуйста..! — он пытался успокоить встревоженных людей, пытаясь говорить более-менее нормально, но это выходило из рук вон плохо, — Я вам ничего плохого не сделаю, — он уже перешёл на другую тактику, только бы увидеть тех, кто видел хотя бы что-то.       — Уходите... — услышал он оттуда тихий голос, уже без угроз о полиции, — Уходите или он и вас сожрёт, — и Чонгук услышал быстрые шаги, как они удалялись от забора.       Словно этот кто-то забирал у него связь с этим миром, как последнюю соломинку для утопающего, и Чон снова забарабанил по высокой двери, но только ругательства вырывались из него грязным потоком. Чонгук сильно зажмурился и спрятал лицо в ладонях, понимая своё шаткое положение. Хотелось только кричать и вопить, пока не закипит где-то внутри него, только бы не болело там так сильно...       Он ощутил, как пот с бровей стекал на глаза и соль пекла на глазных яблоках. Двухдневная щетина быстро впитывала в себя этот пот и кожа на скулах неприятно стягивалась. Он ещё стучал, уже не так громко и смотрел, идёт ли кто, но всё было тщетно! Все спрятались за высокими заборами и он чувствовал на себе взгляды этих людей, как они молча наблюдали за ним. Спина горела, затылок горел также, руки тряслись от перенапряжения и, чего греха таить, от выпитого вчера алкоголя, тоже. Чонгук заставил отойти себя от чужого имения, дабы не вызывать бо́льших проблем и просто стоял и загнано дышал.       Он снова зажмурился и просто сосчитал до десяти, а потом и в обратном порядке. И это, кажется, помогло. Несколько раз он глубоко вдохнул и выдохнул и почувствовал, как в голове разъяснилось совсем немного.       — Что блядь? Проспался??       Крик за спиной взбудоражил его и Чонгук обернулся, глядя на своего тестя. Глаза альфы блестели гневом, брови соединены на переносице. Лоб нахмурен и весь испещрён глубокими морщинами. Ноздри бешено раздувались, когда он глубоко дышал и на каждом выдохе зверем рычал. Его губы дрожали и верхняя губа искривилась, оголяя, едва ли не, звериный оскал. Весь его вид был возбуждён; он был настроен не только на скандал, но и явно, что и на драку. Кулаки сжимались и вся стойка была воинственная, агрессивна и опасна.       От него несло перегаром и он сейчас напоминал раненого зверя, подстреленного зверя. А раненый зверь страшнее – ему деваться некуда. Он или защитит себя или лучше перегрызёт глотку врагу, чтобы только потом сдохнуть, истекая кровью.       — Где он? — прохрипел Чонгук, глядя, как тот стоит и шатается, — Где мой муж? — крикнул он, но и сейчас ответа не было.       Альфа на него смотрел пьяными глазами и желваки на скулах бешено играли, а глаза презрительно смотрели.       — Где мой сын? — крикнул Чон громче, — Где Чимин? — и кажется, что его терпение на нуле.       Чонгук подошёл к альфе на несколько шагов, рассматривая отвратительное, если честно, лицо, — Где Джин? — паника нарастала снежным комом, — Где моя семья?! — заревел он страшным голосом и увидел ухмылку.       — О семье, говоришь, вспомнил, да..? — а во взгляде альфы сквозила ненависть, — Выспался, говнюк, мать твою? – прорычал тот, вскидывая голову, глядя на Чона свысока, с издёвкой, игнорируя его вопросы, — А я вот не спал!!— и он харкнул ему под ноги, — А я, блядь, из-за тебя, сука, не спал!! Из-за тебя я не спал, сукин ты сын!! — он пошёл на него, но сам запнулся о свои же пьяные ноги, грузно падая в пыль, — Сука!! — зарычал он, плюясь в землю, пытаясь встать на ноги, и запричитал, — Мой сын... мой сын... — он хрипел куда-то в асфальт, роняя грузные капли крови, которые сразу чернели, — Мой Джин-и, — и его голос перешёл на хрипы, когда он обратился к зятю, — Я уничтожу тебя! Я тебя сгною, мразоту! Я тебя заживо похороню, как ты это сделал с моим сыном!! — он встал на четвереньки и мотылял головой, пытаясь струси́ть с себя головокружение, а вместе с тем и алкогольные пары́.       Чонгук слушал его, а у самого внутри всё пылало жаром и болело, будто его пронзили горячим железом.       — Я дал ему свою машину, — и Чонгук уловил странную ноту, или ему так просто показалось, что он жалел именно за машиной, — Когда он пришёл ко мне, весь морально разбитый! – и он, не вставая с этого положения, зло посмотрел на альфу, — До чего ты довёл моего ребёнка?! — какой-то сумбур выходил из его пьяного рта, — Что мне теперь делать?? — и снова акцент именно на себе, теперь Чонгук был в этом уверен.       — Я довёл..? — ошеломительно прошептал Чонгук, — Я его довёл?? — но он почему-то не смог озвучить то, что стало катализатором всего плохого.       — А кто-о?? — зарычал Ким и сел на землю, отрушивая грязные руки, — Он пришёл ко мне в таком состоянии, что я не смог понять, что там у вас случилось! — и он люто глянул на Чона, — И во всём виноват только ты! — зарычал он, ткнув в него пальцем и с большим трудом смог таки встать.       Чонгук заметил, как у того лопнула губа, что он сам её и прикусил, видимо, при падении, но и это возымело своё действие не в его защиту.       — Ублюдок, блядь! — рычал на него альфа, сплёвывая кровь, а потом он будто перешёл на другую тактику, — Он не справился с управлением из-за тебя, из-за тебя, выродок! — и снова ткнул пальцем в него, — А ты.... — и он наклонил голову вбок, едва сдерживаясь, чтобы не кинуться на него, — Чтобы я тебя больше не видел здесь!!! И на похороны не приходи!! Ты слышишь меня?? Не приходи!!! Иначе... Иначе я за себя не ручаюсь!!! — и он сплюнул кровавую слюну, — Съёбывай отсюда, Чон, если не хочешь, чтобы я тебя укатал в этот асфальт! — и он топнул ногой по земле и показательно плюнул в это место, — Ибо жизни спокойной не жди...       — Я хочу знать, что случилось, — негромко произнёс Чонгук, невольно дрожа всем телом, — Я имею право знать! — на последнем слове он повысил голос, — Я, как законный муж, имею право знать! — снова повторил и оторопел, когда выражение лица тестя стало омерзительно ухмыляющимся.       — Ты ничего не имеешь!!! Ты не имеешь на моего сына ни-че-го! — он смотрел на Чона презрительно, — Всё, что ты мог дать ему, ты уже дал! — и он оскалился, — Нищенское существование!!! Вот что ты ему дал!!! — и снова этот презренный взгляд и всплеск руками, — И что только он в тебе нашёл? Что?? — и он пьяным взглядом оглядел молодого мужчину, — Если кожа и рожа, да с хуем впридачу, это ещё ничего не значит!       Он харкался и далее, вытирая тыльной рукой кровь, и да, Ким заметил, как лицо Чонгука посерело, и что это ему неприятно слышать, и это придало своего, больного, но удовольствия. И его пёрло, сильно пёрло, да и выпитый алкоголь поджигал всё изнутри.       — Вы меня не знаете, чтобы обо мне так судить! — закричал Чон, люто глядя на альфу.       — А мне и не надо тебя знать! Ты, как паршивая овца из всего стада и именно тебя выбрал мой сын!!! — как медведь тот зарычал, — А я ведь ему и не запрещал, а он, как полоумный дурак... — он подбирал слова, чтобы ужалить побольнее, — Он повёлся на твои бредни о какой-то там любви! — и это последнее слово, «Любовь», он выплюнул со рта, будто оно воняло ему и жгло гло́тку, — Он меня не слушал никогда! Он, как и его папаша, шлюха!! — и закашлялся, будто захлёбывался своими же словами, подключая ко всем виновникам ещё и папу омеги, — Только бы хуй в сраку! Да ебля пожёстче! А о будущем подумать – нет?! О будущем кто будет думать, а??       — Да как вы смеете так говорить о своём сыне? — закричал Чонгук, — Он же ваша кровь и плоть!       На что Ким его подстрекал, Чонгук понять не мог, но тот кидался оскорблениями, явно испытывая от этого удовольствие.       — Или ты думаешь, что он отказывался от моих денег? — новый поворот событий и новая мерзкая ухмылка появилась на его лице, предугадывая дальнейшее развитие событий, — Так ты не зна-ал..? — и Ким снова рассмеялся, нарицательно тыча в него указательным пальцем, — Не зна-ал..!!— и довольно, надменно глянул на зятя, — Он не говорил тебе, что его карта мною пополнялась? — и его ухмылка сошла с лица, меняясь на оскал, — А вы, блядь, жировали на мои деньги!! — зарычал Ким и это, по мнению Чона, для тестя было самым обидным, только бы никто не трогал его кровные и вонючие деньги.       — Мне нет никакого дела до ваших денег! — возразил ему Чонгук, — И даже если и так, даже если вы и кидали ему деньги, это меня не касается! Я сам обеспечивал свою семью и я не нуждаюсь в ничьих подачках!       — Не нуждается он... — проскрипел тот недовольно, — Тогда почему твой муженёк мне жаловался, а-а??       Чонгук заметил, как тесть не сказал «мой сын», а именно «твой муженёк» и это было неприятно, хотя и очень ожидаемо и в его стиле.       — Или ты только хуем и мог радовать и обеспечивать моего сына!!! — грязные слова и нескрываемый смысл смердел и, кажется, что и воздух вокруг него вонял. И не только перегаром.       — Не ваше дело, чем я его радовал, но я ни разу не пришёл к вам и не попросил о чём-то! — альфа еле сдерживался, чтобы не переступить черту, — И я никогда не лез в ваши отношения с вашим сыном! — закричал Чонгук, — Я никогда не запрещал с вами видеться, но и Джин не настаивал на этом!       — Не настаивал, говоришь? — и снова мерзкая ухмылка прошлась по его рту, — А сколько раз он приходил ко мне, а-а? Сколько раз?? Не знаешь?? — и головой кивал, что таки да, тот не знал, — А я видел его это состояние! Это тебе о чём-то говорит?? Он был, как с креста снят!!       — У нас маленький ребёнок! — закричал Чон, — Я на работе с утра и до вечера, чтобы обеспечить их, — он и сам не заметил, как именно их поставил на первое место, — Кому, как не родителям воспитывать ребёнка! И это нормально, когда омега имеет более важную роль в воспитании сына! Это природой у омег заложено! И я был с ним..! Всегда и не смотря ни на что!! Наш ребёнок...       — Ребёнок... — прервал Ким и как же мерзко это прозвучало из уст деда, если его можно было назвать таковым, — Этот гадёныш только и умеет, что орать, срать и жрать!! — и он даже на несколько секунд засмотрелся на молодого мужчину, когда того переполняла злость и ярость.       Ким видел, как краснело лицо Чона, как кулаки сжимались, как губы в оскале дрожали, а из глаз сыпались искры, и он понял, что попал в самое яблочко!       — Этот твой ублюдок и не похож на моего сына! — выкрикнул и сам не понял, что сказал, но почему-то ему показалось, что это должно как-то возыметь какое-то действие, но не понял, когда Чонгук на него глянул с непониманием и таким частым морганием.       — А на кого должен быть похож мой сын? — взвился Чон, — На кого-то другого?? — и сам Чонгук оторопел от развития их диалога, — Вы сейчас серьёзно?? Вы себя слышите??? — но, по-видимому, что – нет!       — Он должен быть похож на своего папашу, а похож на хуй знает кого!! — кажется, что алкоголь всё вы́жег в нём, если он начал нести такую ересь, — И твои черты в нём проскакивают! И мне тошно на него смотреть! — и опять-таки, думал, что одерживает верх, но не тут-то было.       — Он! Мой! Сын! — громко протянул Чонгук для слабоумных, наглашая каждое слово, — И он должен быть похож на отца! — и если рубить правду-матку, так уж рубить её до конца, — А ваш сын?? На кого он похож? — да, Чонгук согласен, что обсуждать сейчас своего омегу и папу своего ребёнка, не с руки́, но эмоции, они ведь и правда, паровозом прут! — Он похож на своего папу?? Его папа был с ним?? Он учил своего сына, хоть чему-нибудь?? Он научил его, что значит быть любимым?? Что значит любить?? Что значит Любовь, в конце-концов?? — и сам ответил на все эти вопросы, — Нет! Ему было не дано иметь нормальную семью! Он рос одиноким омегой... И всё из-за Вас! Из-за ваших амбиций и жадности! Он рос несчастным омегой, не знающих элементарных вещей...       И пыл куда-то стал проходить, когда он вспомнил, как Джин рассказывал ему про те самые оладушки... И это почему-то из его взросления было таким тяжёлым, хотя Боже мой, разве в них дело??       Каждому омежке нужен папочка... Хотя и отец имеет немаловажную роль и эта его роль неоценима, и всё же... Омега учит своё дитя премудростям обольщения и всем тем приёмам, чему не научит отец, да и в школе не расскажут что и как...       — Вот ты мне так сразу и не понравился! — и к чему это было сказано? Закончились претензии и доводы?       — А я и не должен вам нравиться! — резко ответил Чонгук, — Это выбор вашего сына! — и добавил, прямо глядя тестю в глаза, — Я не нравлюсь многим лишь по одной причине – у меня есть собственное мнение! — хлёстко сказано и добавить нечего, — А жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на угождения другим! — два-ноль в пользу Чона!       — Да ты щено-ок! — взревел Ким, бычась на альфу, — Ты вздумал учить меня?? Я жизнь прожил!!       — Вот именно, что прожил! — акцентировал Чонгук, — Прожил, как за углом высрался, а ума так и не на́жил! — и, не давая тому опомниться, продолжил, — Чему вы, как отец, научили вашего сына? Деньги тратить? Верным быть?! — и последняя правда больно резанула по нервам, как зубная боль, — Чем вы можете похвастаться?? — Чонгук кричал, не думая, что на них смотрят со всех сторон, хотя улица была совершенно пуста́, но это не означает, что там никого не было!       Все соседи притихли и не дышали, впитывая в себя чужую стычку, как мёд сладкий, чтобы потом перетирать все буковки, запятые и тире.       — Что вы дали сыну кроме этого? — и он указал рукой на шикарный дом, может быть и не самый богатый в округе, но тем не менее, — Что вы ему дали??       — Я дал ему жизнь! — завопил Ким, кипя от возмущения, что какой-то молокосос учит его жизни, — Я его вырастил! Я дал ему образование!       — Это сделали только ваши деньги! Но не вы!! Не вы его укладывали спать и не вы говорили на ночь, что любите его, не вы его обнимали и гордились его успехами! Это делали учителя! — вот попёрло, так попёрло, — Это делали кто угодно, но не вы! — Чонгук плевался словами, не в силах остановиться, — А своему сыну я дам это всё! Мой сын узнает это всё от меня! От своего отца!       — Твой сын вырастит таким же ублюдком, как и ты! — и как выстрелил.       — Заткни свой поганый рот!? — взревел Чонгук и только сейчас Ким увидел его настоящий гнев и даже, как-то невольно, отступил на шаг назад, — А это пусть вас уже не касается и я.... — он хотел ещё что-то сказать и тут они оба замерли, когда со стороны дома послышался детских плач!       Чонгук не помнил, как бросился к воротам, сшибая плечом калитку. Он только видел чужого человека, как тот стоял на пороге дома и тоже, явно, слушал скандал, прикрыв в страхе рот и прижимая к себе ребёнка. А как же не услышать, если два альфы рычали друг на друга, как разъярённые львы?? И вся улица замерла в этой тишине, боясь пропустить хоть одну мелочь! Чонгук бежал, и как в мареве каком-то, не замечал никого, словно всё остальное от него было стёрто ластиком, погружено в туман или окутано белёсой дымкой!       Он только видел личико своего сынишки, всё мокрое от слёз. Его душа разрывалась, когда он бежал к нему, и Ми-ми, увидев отца, закричал ещё сильнее и маленькое тельце задрожало в новой истерике и его личико покраснело ещё сильнее.       И как сердце альфье замлело, когда маленькие ручки потянулись к нему, как они обхватили сильную отцову шею, и Чон прижал его к себе, забирая всю боль и страх себе... Он не мог и сло́ва вымолвить, когда сам почувствовал, как его ломит... Сильно ломит, и он только и смог, что присесть на землю, прямо у порога и разреветься вместе с ним, совсем не стесняясь своих слёз... Он не видел взрослого омегу, который стоял в ступоре, боясь сделать лишнее движение и сказать что-то, а тот только стоял и смотрел, как малыш в руках отца успокаивается, как его громкий плач переходит во всхлипы, как маленький омежка, как ему, взрослому человеку, показалось, влип в родного человека, и маленький Ми-ми даже глазки свои закрыл...       Чонгук так крепко держал своего ребёнка и вдыхал его запах, нежный такой, и он наполнял его каким-то внутренним спокойствием, уверенностью. Пусть и такая ша́ткая была это уверенность, но она была.       — Я не хочу вас обоих больше видеть... — прохрипел тесть, оказавшись рядом с ними и Чонгук поднял на него взгляд, — Чтобы духу вашего здесь не было... — и кажется, что удивления закончились, но тесть вошёл в дом и уже через несколько секунд вышел оттуда с поклажей.       Он бросил её у ног Чонгука и тот посмотрел в открытую сумку и нахмурился – там было всё... Одежда, детская в основном. Там были коробки со смесями и масса бутылок, несколько пакетов с памперсами и коробок с сосками. И... Документы..? На ребёнка документы!? Что бы это значило?? Он не стал расспрашивать, а просто взял всё это и пошёл к выходу, не оглядываясь. Но...       — Не попадайся мне на глаза!       Чонгук услышал скрипящий голос за своей спиной и, как ему показалось, он долго готовился к этому.       — Он не нужен мне, можешь забирать его, — и всё же Чонгук остановился, замерев от его слов, а вот следующая фраза едва не выбила почву из-под ног, — И Джину он был не нужен! — прогудел вдогонку за первой фразой, и Чона полосануло где-то по́ сердцу.       — Он нужен мне... — Чонгук ушёл, не оборачиваясь.       — Пошёл вон! — уже возле ворот Чон услышал, как Ким обращался к тому омеге, и посмотрел ему в спину, когда тот выбегал и, не глядя по сторонам, побежал вниз по улице.       И Чон, конечно же, не послушал тестя... Он был на кладбище, он видел похороны... Он видел чужих, для себя, людей, как они, наспех, делали свою работу, а два человека стояли по́дле и просто смотрели, как эти четверо опускают гроб. Ах, какая ирония... Или насмешка судьбы? Не́когда сын богатого человека, который ни в чём себе не отказывал, а был похоронен вот так... И вот так может закончиться чья-то жизнь... Вот так?! Его просто закопали... Закопали и ушли...       А Чон стоял возле берёзы, плакал и незаметно для себя царапал их имена...       Маленький Ми-ми, чистый и накормленный, спал в переносной люльке и совсем не понимал, что начинается его совсем другая жизнь... А Чонгук, не выдержав, всё же подошёл к могиле и долго сидел на этой сырой земле, пока слёзы полностью не ослепили его. Мысли хаотично скакали, а в глазах только крест маячил и ветер шумел, что-то напевая ему по-своему, по лесному...       Вот так может легко и внезапно оборваться счастье, если оно и было таковым. И он был оглушён этим и растерян. И он понимал, что им нужно выбираться из этой пропасти, из этого отчаяния.       Они уходили оттуда вдвоём, медленно брели по гравийной дорожке, пока маленький омежка мирно спал в своей люльке, а отец смотрел куда-то в небо, вопрошая помощи.       В их доме, где они провели вместе эти несколько чего – дней, месяцев, лет, было пусто и мёртво, и сейчас даже с трудом можно вспомнить, сколько времени они были счастливы, но это были, как ему казалось, счастливые дни, или...Или это снова ему только казалось? Вся его жизнь была переплетена этими иллюзиями и доказыванием самому себе, что именно так должно выглядеть счастье.             Кто-то, не познавший беду, не вкусивший её смрадного привкуса, не сможет понять, что чувствует человек, когда хоронит свои чувства под тяжестью боли. И как легко кто-то может жонглировать словами, когда душа не запятнана болью, что разрастается она, как чёртова плесень, которую невозможно вывести. А думаете это легко? Легко вот так взять и забыть? Забыть, как страшный сон!?             Он стоял и смотрел в эту пустоту, а глаза хотели закрыться и забыть... Стереть из памяти, выжечь кислотой, вырубить, как сухую и прогнившую и гниющую сердцевину, чтобы она не разрушала всё остальное. В этой квартире даже стены помнят их первый и последний стон. В этих стена́х билась посуда и слышался плач, когда их счастливые лица на фото, будто призраки, наблюдали за бесчинствами гормонов. И он вспоминает, как говорил ему отец, что истина так бывает прозрачна, что порою и не видна. Она, как кусок стекла, опущенный в воду. Пока оно, стекло, на поверхности, оно блестит на солнышке, оно просвечивается, но его видно. А сто́ит только опустить его в воду, так оно и исчезает. Волшебство...       Так может быть и они когда-то свою истину погрузили в тёмные во́ды и не смогли развидеть её? А что если пора сказать самому себе правду? Правду о том, что...нет...пока не получается... Ведь даже сетуют о том психологи, перекрикивая друг друга в жакрих дебатах.       — А может ли человек сказать самому себе горькую правду?       Может!       А если глядя на себя в зеркало?       Сможет?       Нет...       Если только в тёмной комнате, спрятавшись от самого себя в недрах подвала, чтобы солнечные лучи не смогли бы отыскать во мраке эту самую правду. Не допустить ей разрастись. И Чонгук пока не может. Может быть потом... Не сейчас... И даже водка не поможет ему расслабиться, пусть хоть ведро выпьет, а плачут, говорят, и даже богатые... И камни, говорят, умеют тоже, если их на́двое расколоть...       Он стоял на балконе, снова смотрел в пустоту и спрашивал себя, когда же ему наконец-то станет легче? А ведь это только самое начало! Вот и будет он, как тот Эдмон Дантес, что в замке Иф был спрятан, дабы истину его никто не узнал. Вот и он будет дни свои считать, рисуя палочки, перечёркивая их по-недельно... И молиться будет, надеясь, что всё таки когда-то же сердце его болеть перестанет... Вот только где бы отыскать ему своего аббата Фарию, чтобы он смог на свет его вывести из этих темниц сознания? И пусть даже в море его выбросят, в мешке, он выберется из этой темницы и вдохнёт наконец-то сладкий воздух свободы. ***       А пока...       Пока он слушает размеренный стук колёс и состав их уносит далеко-далеко, туда, где детство свое он когда-то проводил, в тот небольшой домик с покатой крышей и клубникой за домом тем, что на поляне взялась неизвестно откуда. Наверное птица случайно обронила, вот она в рост и пошла. А душа впереди него летела, к берегу тому родному, ласковому, который вот-вот и покажется вдали. Краешком покажется, тонкой такой линией и будет разрастаться, и чем ближе они будут, тем дыхание всё чаще рваться начнёт.       И вздрогнет что-то в его сердце, и затрепещет оно птицей раненой, а ему бы, хоть и со сломанным крылом, но к родному дому доплыть бы... А память рисует ему, как там тепло ему было и не только от огня в печи тепло, а тепло на сердце, когда печалей и забот он не знал и голоса́ родные поко́ем на душе́ отзывались. И хоть укрыта его память снегами большими, но он помнит... Всё помнит и научит сына своего любить родину, откуда корни его пошли.       И только сошли они на станции, как ноги затряслись сразу, почуяв родную землю. И Чонгука понесло в направлении том, куда душа давным-давно рвалась, да всё никак... Всё не́когда ему добраться было до того места, где две могилки рядышком стоят и покосившиеся кресты... Да с пожухлой краской на оградке и бурьяном по пояс. Малыша на руки взял, тот не спал уже давно, да всё своими глазками-бусинками новое для себя изучал, и так спокойно себя вёл, не хныкал вовсе, рядом ведь отец, а он в обиду не даст.       Чонгук пред этими могилками на колени прям и упал... И маленький Ми-ми расплакался, когда почувствовал боль отцову, когда тот тихонько плакал, трогая пальцами фотографию родителей своих. А они всё так же смотрят на него, без укора, с нежностью той, что и всегда смотрели на сына, и будто и голоса́ он их услышал и руку папину почувствовал в своих волосах и батину ладонь на плече своём.       — Простите... Простите, что бросил и так долго не приходил к вам...— тихо он шептал им, стоя на коленях и совсем не замечал, как слёзы катятся из глаз и оттуда боль вся выходит, что осколками там ему колола и мешала, — Я обязательно всё исправлю... Я обещаю...       Да, он виноват и вину эту признаёт, что несколько раз был здесь, а после и вовсе уехал. Он с горечью проводил рукой по табличкам, пытаясь стереть с них грязь и пыль от дождей и ветров, чтобы ли́ца родителей лучше видеть.       Говорят, что всё возвращается к истокам своим, вот и он вернулся, откуда его корни пошли. И дрожал он внутри, не скрывая, что и ему тоже страшно. И не за себя вовсе страшно, а за кроху эту, что снова уснула на руках его, пока он с родителями мыслями обменивался.       И каким-то чутьём он понял, что сделает всё, чтобы защитить его от жизненных ненастий, ведь смысл сейчас только в нём. Он вздохнул глубоко и встал с колен, обещая родителям, что обязательно вернётся, теперь уж наверняка.       А потом...       Потом снова сердце его обливалось кровью и слезами, когда он стоял и смотрел на покосившийся дом, с крышей, обвитой диким виноградом и окнами заколоченными крест-накрест. И вишня, до земли склонённая... Ведь не было её..?       А она видать с грибными дождями и расцвела, плода́ми красными, как кровь, ежегодно наливаясь. А там и речка где-то журчит вдали, только не слышит он её из-за своих слёз. Он плакал, глядя на не́когда красивый дом, но слёзы текли на грустную улыбку, омывая эти губы солью.             А ведь нет ничего сильнее, чем человек с разбитым сердцем и улыбающимся лицом. И горечь пролегла на это лицо и...       — Да... Работы дохуя...       Чонгук крупно вздрогнул от неожиданности и обернулся. На него смотрел невысокий мужик неопределённых лет. Худой такой, хмурый, маленький. Он рассматривал его так, будто Чонгук ему задолжал что-то. Взглядом по нём рыскал, голову наклонял и глаза щурил.       — Ты кто таков будешь? — проскрипел он голосом своим и снова оглядел его, медленно так, будто тот на выданье стоит, — Тут другая одёжа носится, — выдаёт ему своё умозаключение, разглядывая модный прикид незнакомца, — В этих тут по грязи долго не проходишь, испачкаешь, — последнее слово выдал на какой-то ироничной ноте, «испачкаешь», а у самого на лбу красная строка гласит, — «Ухаришь нахуй»!       — Так я это... — не нашёл что сказать ещё Чонгук, а сказать-то надо.       — Ой блядь... — опять очень объёмный монолог выдал этот тип и развернулся, пару-тройку шагов сделав, а потом, — Ты так и будешь тут стоять и тупить? — и Чонгук прям так и понял, что идти за ним нужно, вот он и пошёл, с пожитками со всеми на спине, как носильщик, да дитём на груди, в кенгуру.             И уже вечером, за столом сидели, водку допивали, за встречу, как говорится, или за знакомство, это уж кому как нравится. И пёрло потоком из Чона, пока Ми-ми на массу давил сладко. Вся чернь из него выходила, освобождая душу. А тот, хозяин дома, молчал всю дорогу и только трубку курил, дымя в потолок сизым дымом, пахучим таким, будто не табак он курил, а тра́вы полевые, да слушал, а кажется, что и дремал, но это только кажется. Да всё наливки подливал себе да и тому пришельцу, что взялся неизвестно откуда.       — Не держи в себе ни гнева, ни обид... Отпусти... Они душу тебе отравят, если будешь боль свою лелеять... — скрипел хозяин и снова курил и слушал.       А Чонгук небо выпрашивал, пьяным языком едва шевелил, но рьяно так просил, чтобы боль унять эту помогло. Ведь болит несносно, под рёбрами ноет, слезами омывается горькими. А гроза за окном поди уж разыгралась и откуда взялась только, ведь ясным небо было и вдруг... А она, гроза эта, и напо́ит его чистыми во́дами, отмоет всю душу его раненую. А пока что пьёт он, чтобы забыть её, боль эту окаянную... Вот ещё одна рюмка, как в последний раз... А он всё смотрит куда-то, в то небо, что раскололось надвое, как будто и оно тоже ищет ответа.