Сколько живёт любовь?

                              ***       В нормальной жизни и в прежней обстановке, при нормальном раскладе вещей, он бы проснулся от вибрирующего звука, к которому уже привык за такое длительное время.       Он бы полез рукой под свою подушку, нащупал бы этот противный телефон, эту бездушную машину, у которой в матрице нет предположений, что может быть человеку хочется ещё поспать?       Но он трезвонит и причём нахально это делает!       Но Чонгук же тоже не дурак и знает, чё и как нужно сделать, а мышечную память не обмануть, как и визуальную, и он уже по привычке представляет, как нажимает на кружок в середине экрана, и та бездушная железка, по логике вещей, должна послушно отложить повторный звонок на десять минут вперёд.       Но это в нормальной обстановке!!       Сейчас же он не может нащупать привычный предмет, который каждый вечер кладёт под свою подушку! И вот уже, как несколько долгих секунд, а они действительно кажутся ему невыносимо долгими, и действуют на нервы, но почему-то все его попытки тщетны, а эти непонятные звуки нарастают в децибелах, как будто кто-то трёт куском пенопласта по стеклу! И это раздражает! И хочется орать благим матом, уши закрыть и ощетиниться, только не слышать этот, до омерзения, противный звук! А после пьянки, как всем известно, все звуки омерзительны!       По всему телу мороз проходит и мурашки бегают, как охреневшие лошади, но звуки-то не у-хо-дят!!! А он до сих пор шарит рукой под подушкой, но там же ни-че-го, блядь, нет!!       И у Чонгука спросоня, да и с жёсткого похмелья, в голове происходит такой дикий диссонанс, и хочется прям сейчас вскочить и размолотить каждого в лепёшку, кто мешает ему спать!       И он не может понять, почему этот звонок не заканчивается?!       И вот уже, как несколько долгих минут, но в его понимании неопределённое время, ничто не умолкает и ему ничего не остаётся, как вскочить и раздавить руками это устройство, или чем бы оно там ни было, будь оно, сука, неладно!       Он вскакивает, приподнимаясь на локте и тут же бьётся головой об потолок!!       Шок! Боль! И ступор!       Откуда тут потолок, если он на кровати вообще-то!!       Пьяный мозг не может сориентироваться ни сейчас, ни спустя несколько долгих секунд, где он есть, и альфа может только одним сонным глазом оглядывать узкое пространство, в котором он, собственно, и находится.       Мозг кое-как пытается обработать информацию и приходит к осознанию, что нужно что? Правильно! Просыпаться и спасать себя любимого!       От мысли о спасении срабатывает адреналин и мозг включает дополнительные ресурсы, напрягая и зрение.       И что он видит в этой полутьме?       Небольшое такое пространство, напоминающее ему... Вообще-то оно ещё ничего ему не напоминает, сколько бы он ни старался вспомнить, или представить что-то похожее!       Одно он понимал – он на кровати, с подушками и скомканым одеялом между ног, с про́стынью и всем, чем и положено, но само́ спальное место ему напоминает ко́роб!             Гроб что ли??       От этой мысли он весь дёрнулся, и сгруппировался, будто бы его кто-то за́ ноги цапнул, и второй глаз открылся, и он смог часто проморгаться, настраивая фокус и попытался снова встать!       И опять и снова здрасте и доброе утречко, страна!! Второй удар, аж зубы клацнули и шишка на лобешнике, и как два фонаря теперь!!       Ну чем не железный человек?? Хотя у того светилось в груди что-то, ну и ладно, он будет новым чем-то!       И, как известно, человек существо разумное, хомосапиенс, как никак, и от самого создания наших прародителей, в его инстинкте заложено себя спасать, за свою жизнь, так сказать, бороться, вот он и докумекал, что из этого гроба нужно тикать, ноги уносить, да побыстрее, пока он ещё соображает что-то!       Но, вопреки желаниям спасти свою драгоценную шкурку, он зажимается весь и чуть ли не кричит, когда в этот самый гроб заскакивает что-то огромное, и, расправив крылья. И этот кто-то затоптался на месте, а потом, громко забил крыльями, разгоняя пыль, и, как апогей всего этого, вытянул шею, и громко и протяжно заорал!!       Заорал, блядь, как сирена!!!       От этого крика Чону казалось, что сто стрел ворвались в его больную головушку, пронзая его, и без того несчастный мозг, невыносимой болью!       И только сейчас до него дошло, что именно этот звук и ещё несколько оркестрантов со стороны, его и разбудили!       До мозга ясно доходит, наконец-то, что это домашняя птица, но всё же, переключиться нужно, а в его состоянии это не так-то и просто сделать!       И вот как ему себя вести, а??       Если он, дитя бетона, так сказать, всю свою сознательную жизнь прожил в комфорте и цивилизации, и он видел мясо, в частности, эту самую курятину, что кудахчет где-то там внизу, но только в магазине, в мясном отделе с заморозками или охлаждённкой! Помытой, обшарпанной тушкой, красиво упакованной в пакет и герметично закрытой!       А тут какой-то птеродактиль огромный перед ним стоит, и размерами такими, что Чонгук просто хлопал глазами, разглядывая этого исполи́на!       Он был поистине огромным!!!       Большая голова с огромным, свисающим гребнем, длинный-предлинный крючкообразый клюв и сверкающие глаза по бокам!       И смотрит это чудовище на него с негодованием, как ему показалось, и клюв у него ещё такой приоткрытый, и глаза так зло смотрят, прям как человек смотрит! И без конца головой своей дёргает, будто у него нервный тик, или так положено? И вякает что-то неразборчиво, хотя да, он же по-своему...       Но Чонгук же не фермер, чтобы знать что и как, вообще-то! И вдруг вспоминает он знаменитую поговорку, вот прям сейчас и к месту она, как та са́мая ложка к обеду, и понимает, что, ох, как и не хочется ему испытывать на себе самую замечательную поговорку, когда вот ЭТО клюёт тебя в жопу!! Там клюнет так, что и от жопы ничего не останется! Как дырка от бублика, может быть! И это в лучшем случае!       А он ведь и правда может клюнуть! И клюнуть и расклевать там всё к херам собачьим и живого места не останется!       И вот этот великан опять засобирался, как Чонгук уже понял, что он опять применит на нём эту свою пытку горлодрания! И действительно!       Петух снова, часто-часто крыльями замахал, затоптался на месте, шею вытянул и опять, как заорёт!!! Да так долго, что казалось и полопаются барабанные перепонки!! А вылезти ж ему до сих пор хочется! Бо от страха душно стало, после пьянки вчерашней видимо тут духман такой стоит, похлеще, чем газовая камера!       Но этому-то птеродактилю по́ хрену, он стоит, кукарекает на него, как собака та сутулая, и выпускать не хочет!       А что делать??       Ему ж то уже пора и, как говорится, от страха-то можно и обделаться!! Вот его-то и поджимает уже!!!       Этому-то поди всё равно, где нужду́ справлять, у него есть кому ухаживать и убирать, хоть весь двор засри!!! А Чонгук не может!! Он же на чужой перине не может оставить эдакую «благодарность»!?       Типа,       — Вы мне милость, а я вам говно на шёлковых простынях!       Чонгук хватает подушку и в того дебила пуляет! А тот, видать, сука хитрый, падло, наученый наверное, так резво отскочил в сторону и опять в крик, да в такой протяжный и истошный, будто он не петух, а ниндзя!! Стоит на ногах, на самых носочках, если они у него есть! А Чонгук же знает, что это в простонародье зовётся потрохами, и сам зачастую ел эти самые лапки, но то, что он видел сейчас!?       Да какие ж это, нахрен, лапки?? С хреном и горчицей? Или с пулями во всё горло!? Это страшные и коварные когти-убийцы, которые свою жертву разорвут на части в секунду!!! И стои́т он, этот холодец будущий, топчется, крыльями машет и клюв раскрывает, прям так и цапнуть хочет! А Чонгук вроде как, не трус, но всрался же!! И уже конкретно так поджимает!!! Хоть караул кричи! А если и кричать, то что???       — Караул!!! Хулиганы зрения       лишают???       Или....       — А-а-а-а-а!!!! Пожар!!!!       Или...       — А-а-а-а!!!! Демоны!!!!       Но в его случае это будет звучать по-дебильному!!!       — Памаги-ти-и-и!!!       — Спаси-ти-и-и!!! Убивают!!!       И ещё...       — Какать хачу-у-у!!!       Так ведь не поймут его! Дяденька-то он взрослый! А выхода нет! Но его же и правда нет! Ни чтобы выйти, ни чтобы ситуацию разрулить!! Ну когда бы ему ещё доводилось драться с петухами?? Никогда, правильно!! И он по привычке в стойку стал, вернее на колени! Сам скукожился в три погибели, ибо ме́ста маловато там, но кулаки на гото́ве, в блок их поставил и ждёт! И кто из них умнее?? Он или этот пернатый??       — Иди нахуй отсюда!! — умно, да?       А что он ему скажет??       Цыпа-цыпа??       — Иди нахуй, я сказал!! — повторил, но видимо не подействовало.       А тот что-то сказал по-своему, типа,       — Чё?? — и даже голову набок повернул и шею нагнул!       Ну всё...!       Первое, что пришло на ум умному человеку! Если драка, то бить нужно первым! Вот он и ударил! Прям по роже этому птеродактилю! А тот нихрена не испугался, но назад отпрыгнул! И где наша не пропадала!? Значит тактика верна!? Вот Чон на него и попёр! Тот что-то «кукареку», а этот ему,       — Я тебе, щас, блядь, кукарекну, сука!       И шаг за шагом и бой, вроде бы и выигран! Выгнал он этого с этого ко́роба и сам выскочил, насмерть распугав нескольких квочек, что ходили по комнатам и кудахтали спокойненько. Но стоило их только напугать, как они кинулись врассыпную, теряя перья!       И Чонгук оглянулся!       Печка, мать твою!!!       Деревенская печка!       Ну чем не Емеля, ёпта!       Ну хоро́ш ведь, а??       Только деревенской одёжи на нём нет, кроме трусов, бордовых таких, с надписью Calvin Klein по резинке! Ну красавчик же!       Стоит, оценивает, сам дышит, как загнанная собака, и пытается вспомнить день вчерашний, и чем же он закончился, но там каши полный горшочек и он нихрена не варит!       И вот пока он лицезрел свои ночные будуары, тот Петро́ этот пернатый, сука который, таки цапнул его! Не, не за жопу! Жаль, да..?       А вот за ляшку цапнул и чем не борцовый, сука, петух! Петушара, блядь!       Мало того, что он клювом его прободнул, так он ещё и лягнул его этими самыми потрохами! Та больно так!!!       Чонгук не успел и опомниться, хватаясь за больное место, как этот опять в атаку кинулся!! Отбивался удалец наш молодой, чем только мог, какую-то тряпку с пола поднял, и давай тому по роже хуярить, а тому видать и похуй, что его кончина будет в печи́, и томи́ться будет полдня, а потом на столе пари́ть ароматами, пока Чонгук испытает истинное наслаждение, не на словах, а на деле, сожрать своего врага!!       И пока он думы свои думает, да планы коварные строит, с чем этого пидараса запечь, тот опять в крик и на него! А тряпка видать для него, привычная штука, бо он на неё кидался, как заправский джигит! Не петух, а бык прям! Ему бы и правда на ринг и бабло сшибать!       И пока Чонгук, суть да дело, оглядывается, куда тикать, тактика тактикой, её продумать нужно, но спасти свою задницу, дело первостепенной важности!       И тут в его поле зрения дверь! Он туда! И плечом её сшибает, дури-то от страху по́лно, дурилка картонная! А там сени, коридор то есть, а там и выход на улицу! И теперь «спасите-помогите» ори, хоть заорись!       И свежий воздух его прям ушатом огрел, что едва не задохнулся он от такого порыва! Лёгкие прям захлебнулись от кислорода, и он хватал этот воздух, будто только что выплыл на поверхность!       А в глазах ещё мутно, там ещё испарения алкогольные не растаяли, а мозг так и орёт, что нужно только вперёд! И чё делать? Надо же что-то делать!       А сзади этот ебанько орёт и куры его, прям охают и ахают, прям за Петюню своего переживают!       А Петюня Чону нового пенделя и выписал – в голень цапнул, так сказать, для лучшего принятия решений и альфе пришлось, хочешь не хочешь, а тикать надо! Он шаг туда сделал и в грязь – хрясь! Как подкошенный! Так со всего роста своего, почти метр восемьдесят, да так и повалился в лужу, пока ноги пятками в небо зыркнули!       — Ёбтвоюмать! — вот и всё, что смог выдать из себя!       А земля-то холодная!! Ох, его прям так и обожго! А холодом, знаете ли, тоже обжигает!       Когда тело тёплое, да после сна, да на уличку, а там после грозы всё наутро сверкает, прям в алмазах всё!! И капли на яблоках ещё блестят.... Ох красота... И запах... Запах такой, как в селе, когда дышишь и надышаться не можешь, и даже запах навоза не прети́т, если он здесь таким родным кажется.       Только всю эту ляпоту Чонгук наблюдает лёжа, да в луже и в листьях, и кажется, в навозе! Или в помёте курином!       И тут к нему кто-то подходит, с головы, а он, вверх тормашками глядя, и разобрать не может, чё это! А там чего-то рогатое и белое! И как заорёт!       — Ме-е-е-е-е!!!!       И вот он пиздец и наступил! На взрослого мужика два лютых зверя накинулись! А он валяется поверженным в грязи и не видит толком ничего, бо солнечные лучи глаза ему слепят!       А встать-то нужно!       Вот он на четвереньки и встал и прям лицо с лицом с козой встретился, а та на него опять,       — Ме-е-е-е-е!!!       А он ей,       — Иди нахуй!       У него этих хуёв с утра видать много собралось, вот он и раздаёт их, направо и налево, щедрый видать, не жалко ему! А птеродактиль этот и не думает уходить, он любуется поверженным супостатом, в трусах который! И по-новой силу набирает, крыльями замахал, ну прям орёл!       А коза глянула на него так лениво, глазами своими круглыми да зрачками овальными, и пошла травку щипать, да вымя своё молоком наполнять, а оттуда прям и капает!       И только подумал он об этом, как вдруг, откуда ни возьмись, появились два козлёнка ребятёнка! И к мамке присосались, пока она стояла, ошеломлёнными глазами своими смотрела перед собой.       И Чонгук прям засмотрелся, как они, смачно так сосали материнское молоко, и только сейчас почувствовал дикую жажду!       А сушняк – дело тонкое! Он приходит и уходит, и всё по-английски! Захотел пришёл, захотел ушёл!       И он и не понял, когда кто-то отогнал этого птеродактиля и квочек заодно, как они вспорхнули и разбежались по двору, и перед ним появились чьи-то ноги, тоненькие такие и руки такие же, и в этих руках огромный, как кастрюля, ковш с водой!       И какие могут быть ножки, когда перед тобой вся жизнь плещется! Вот она... Влага живительная! Родниковая такая жизнь и на её поверхности гусеничка крохотулька трепещется! Ой, та и похуй!       Он схватил этот ковш из тех рук тоненьких, и, не глядя на сострадателя и спасителя своего, присосался к краю, и закрыв глаза, вливал в себя силушку богатырскую! Да прям до последней капли!       А гусеничка несчастная и не почувствует смерть свою скорую, проспиртуется в пищеводе, пока к желудку доплывёт! Чонгук краем сознания ощущал, как вода по нём стекает, по шее, потом по груди и на живот... А там и в трусы! И он совсем не заметил, как в паре метров от него замерла тонкая фигурка, рассматривая чужестранца, всего в наколках.       — Зайди в дом, — какой-то скрипучий голос до него дошёл, и эти ноги быстро убежали, и хлопнула входная дверь.       А Чонгук так и сидел на земле, с пустым ковшом и, жмурясь, стал осматриваться вокруг себя. И только сейчас он заметил, как на него смотрят две пары глаз. Молча так смотрят.       Только один, вроде как, смеётся, или это так выглядит, да и звучит, как телега несмазанная, а вторая пара глаз неотрывно пялится и соску смыкает на пол-личика!       — Да-а-а... — проскрипел голос хозяина, прекратив смеяться, — После моей наливки только самые крепкие выживают.       Чонгук поднял голову и посмотрел на этих двоих, пытаясь сохранить равновесие. В голове ещё такой бардак, будто там был не тайфун, а цунами! Снесло всё, что было! В таком виде он себя не помнил и не представлял никогда, и если бы кто-то ляпнул бы ему, что будет вот так ему хреново, что он и на́ ноги встать не сможет, он бы наверное посмеялся, глядя бы тому уроду в глаза! Но сейчас он, если бы и не забрал эти слова обратно, то скорее всего смолчал бы.       И вроде нужно было бы встать, начать хотя бы с этого, потом подойти к своему сыну, обнять его, напитаться его запахом, и вообще, что там нужно сделать, но...       Мозг всё понимал, но силы будто покинули его, а ноги не держали вовсе! Руки тряслись, и ему самому было тошно от своего состояния, да и внешнего вида.       Сам на земле сидит, в само́й луже, жопе, как бы и холодно и мокро, а встать сил никаких нет, будто их выдернули из него! А ведь на улице последний месяц лета, солнышко светит, но его трясёт! И не просто трясёт, его колотит, начиная от зубов, заканчивая пальцами ног!       И он снова осматривается по этому двору, хотя тут нет ни забора, ни какой-либо ограды, чтобы можно было обозначить двор и охватить взглядом эту территорию, словно весь этот лес принадлежит только одному человеку.       — Слабоват, — сказал хозяин, да только Чонгуку сейчас как-то неловко, имени-то он его не помнит.       Он вообще-то, слабо что помнит! Он будто поколочен кем-то, все кости, вроде как, на месте, но его ломит всего, колотит.       — Батя твой пить не умеет, — снова выдаёт истину тот, и смотрит на малыша, как тот, как бы это не казалось удивительно, но сидел тише воды, ниже травы и даже не хныкал и не просился к отцу на руки, — Ну ничё-ничё, — выдаёт тот такое утешение, — Мы его и пить научим и закусывать, да? — а сам мужик улыбается, глядя на омежку, и даже сам Чонгук засмотрелся, как этот немолодой альфа поменялся в лице, прям подобрел, пока ворковал с ребёнком, — Иди оденься, — кинул он Чону, — А то ходишь, светишь, не светофор поди, — и окинул его взглядом тяжёлым и спустил взор на самое интересное место, а там своя жизнь идёт!       Утро никто не отменял, в туалете ещё не был, вот там всё и маякует.       — А то негоже расхаживать вот так, мы не привыкли к таким неглиже, — и он встал, прям не спуская малыша с рук, и пошёл в другую часть дома, а Чону ничего не осталось, как смотреть им в след, — Щас баньку истопим, твоего батю будем с того света вытаскивать, — это он малышу говорит, пока тот спокойный на руках сидит и кидает Чонгуку уже, — Искупаться тебе нужно, да в себя прийти, а то на тебя смотреть тошно, — да, явно, что словами и фразами всякими тут жонглировать не привыкли.       И, как ни странно, но Чону сейчас это, ох, как нужно, чтобы с ним меньше общались. Он бы не выдержал чьего-то присутствия или нескончаемой болтовни.       Спустя какое-то время он уже лежал на са́мом верхнем горячем поло́ге, и боготворил тех, кто со́здал это всё своими руками. Он вдыхал в себя запах свежего сруба и ощущал, как из него выходит пот и вся гадость, а мышцы становятся мягкими, как кисель. С потолка на него капал конденсат, но альфа был настолько умиротворён, что не обращал внимания.       Заместо подушки, под головой, лежал огромный веник из дубовых и еловых веток и каких-то ещё трав, и их запах усыплял его своим хвойным ароматом.       Огромные, светло-серые, камни в само́й печи́ источали какой-то особый запах и жар. Чонгук не услышал, как к нему кто-то зашёл, только вздрогнул, когда на камни вылили воду и они громко зашипели, выпуская огромные клубы́ па́ра, заполняя собой маленькую парилку.       — Ну? Живой? – поинтересовался голос, и Чонгук приподнялся, повернув голову, рассматривая хозяина.       — Живой... — прохрипел он и снова лёг на поло́г, а потом резко вскинув голову, — А где..?       — В надёжных руках, — опередил его альфа, понимая, о ком он говорит, — Не волнуйся, о нём позаботятся...       После они сидели вдвоём за своеобразным столом, хотя это был толстый сруб ствола дерева, и такого огромного, что Чонгук и не видел прежде таких. Он пил горячий чай, опять-таки на травах, и смотрел на срез, пытаясь правильно пересчитать годичные кольца.       Он много раз сбивался со счёта, они смешивались у него перед глазами, он бросал эту затею и снова возвращался к этому занятию, понимая, что тишина, хоть она ему и приятна была, но всё же слишком затянулась.       И глаза напротив, нет-нет, да и буравили его, как-то по-особенному. И не ругали вроде бы, но перед этим взглядом хотелось выпрямить спину, сесть чинно, как полагается гостю, и сёрбать чай тихонечко, заедая это всё малиновым вареньем.       Ведь только это он и знал, малиновое варенье...       Перед ним, на столе, стояла масса пиалок с разными угощениями, по-видимому, сладкие, но он не решался к ним притронуться, не зная их на вкус.       А альфа напротив будто читал его, как открытую книгу, а он и есть таков – у него на лице всё написано! Вроде мужик и здоровый, вон какой плечистый, шея, как у коня и круп такой же! Масса тела видать немаленькая, да и везде он, как бык здоровый, это уж хозяин успел подметить, пока Чонгук в луже сидел, а вот лицо... Там другая симфония... Там глаза такие особенные и в них всё отражается. И удивление и непонимание и благодарность, только, как бы ему эту благодарность высказать, он почему-то стесняется.       И заметил хозяин, как тот краснеть начал, ну прям ни дать не взять, а пацан! И сидит он, в кружку дует, а дуть-то уж особо и нечего, остыл чай давно, бери и пей большими глотка́ми, но этот дует, сам же вуалирует своё дикое стеснение.       — Ты, коль чё сказать хотел, так и не робей, пуляй, – подначивает его старший, а сам смотрит, как у того бегущая строка по лбу побежала, ну не человек прям, а пособие по физиогномике! — Мы люди не светские, к хорошим манерам не приучены, но и не дураки, знаешь, — а сам отпивает чай и следит за гостем, и улыбается, без улыбки улыбается, где-то внутри себя.       — Я... это... Я хотел поблагодарить... — а сам краснеет, как школьник!       И прокашливается так ненавязчиво, будто перед выступлением, не ну а чё?       — Ну так... Давай, благодари, — вот прям так и издевается, да??       А тот за чистую монету принимает намёк, хотя это и не намёк вовсе! Ну и чё..? А ничё... Сказали – благодари, значит встань и низко и в пояс поклонись! Что он и сделал! Встал, замотал свои причиндалы в полотенце, не с барахлом-то ему своим чело́м бить перед лю́дом почтенным, вышел из-за стола, чтобы в плошку с малиновым вареньем лбом не попасть, да и поклонился! Да прям в девяносто градусов! И спина ж не болит! Там мышцы, как канаты!       — Ты дурак, что ль? — засмеялся тот, щуря и без того маленькие глаза, — Я ж пошутил! Балда ты окаянная! — а сам тушуется, взор свой прячет.       Да, взрослый человек, может быть, годков так на двадцать пять старше будет, но тушуется, глядя на этого качка́! А Чон и правда, как бычок-качо́к, что из железок не вылазит! Хоть плуг на него вешай и по́ полю гоняй! Только трусы одеть бы, да не забыть, а то сбегутся все омежки глупые, да со всей округи, и будут пялиться на этого Аполлона, а потом спроси у них,       — А какого цвета у него глаза??       Да разве кто-то скажет, коль не туда пялились! Там троиться будет в глазах, ибо есть, видать, на что и глянуть! На капитана, с помощниками, что не у всех в ладошках уместятся!       — Да ты ся-ядь, — тянет ему старший, а тот послушный, как болтик-винтик, да шурупчик, взял и сел! — Юнги меня кличут, — говорит ему, сам прекрасно понимая, что поди, гость и запамятовал, да разве впору помнить-то, коль на́ душу по ведру вчера выпито было.       — Юнги-щи, — сразу тот отрапортовал, пробуя имя на язык.       — Мин Юнги, — повторил старший и усмехнулся про себя, когда тот опять выскочил из-за стола, да в поклоне опять перегнулся, да только полотенце с него и свалилось.       И как-то Чонгук затупил малёхо, когда дверь открылась в баню, голова чья-то светлая проснулась, волосы взметнулись резко и оттуда какой-то звук донёсся, вроде как,       — И-и-и-и...       А потом и дверь, – хлобысь!! Аж пыль с поребриков посыпалась, а этот стоит! На-ате, гля-яньте-ка на меня! Я, да во всей красе своей! А когда понял, что попал в просак, так и скукожился весь, аж перекосило его! Ну, а как можно ещё рассудить такое, коль как на смотринах получается? Один сидит и смотрит, а второй стоит и показывает!?       — Поди-ка сюда! — крикнул Юнги, да видать не расслышали его там, он опять орать, как на базаре, — Тэхё-ён-а!! — от крика такого неожиданного, Чонгук сжался весь, ох как, не желая, чтобы к нему так относились, — Поди-ка сюда, — повторил он уже тише, когда оба услышали, как входная дверь в баню стукнула, а сюда, где столовая у них, как бы, никто и не заходит. А потом такой робкий стук в дверь и тишина.       — Иди сюда, — снова говорит Юнги, а оттуда опять тук-тук, как азбука Морзе, и поди пойми, чего они между собой перестукиваются, — Не бойся, иди сюда, — более мягким голосом зовёт Юнги того, кого Тэхёном кличут, и наконец-то дверь так несмело приоткрывается, а оттуда тишина и два дыхания запыханых, — Зайди, — уже более настойчиво сказал старший, хотя в голосе грубости и не было.       Дверь открывается шире, и оттуда появляется такая неоднозначная композиция... Кто-то несёт его малявку, спрятавшись за ней, как за паранджой, и такими шажками неуверенными, раз и два, и станет... Потом опять, раз и два... И станет...       — Тут все свои, — ласково говорит Юнги, и Чонгук наблюдает такую картину, когда этот кто-то отодвигает малыша его и продолжается между этими двумя такой односторонний диалог, хотя участвуют двое и...       Чонгук недоумевает и оторопь его хватает, когда Юнги применяет для разговора язык жестов... И это почему-то так больно по́ сердцу альфе бьёт, и он чувствует, как горячая волна по нём кипятком прошибает, как пламенем!       И обжигает...       Запахом малины обжигает...       Спелой такой...       Когда полные ладони ягод возьмёшь и окунёшься туда, прям носом зароешься и нюхаешь... А они пахнут... И эти ягоды, ещё с таким крошечным пушком, как шапочки у эльфов, только бубончиков на них не хватает, и ты собираешь их губами, по одной, чтобы растянуть удовольствие, а они щекочут по губам, и ты языком касаешься их, и так отчётливо мозг рисует тебе то, что должно произойти! И это происходит! Языком их собираешь прям по середине рта и едва нажимаешь на них, не зубами, нет, языком прижимаешь к нёбу, и оттуда вытекает сок... Он растекается по полости рта, таким сладко-обжигающим вкусом, потом тебя сладостью этой награждают все рецепторы, и глаза сами прикрываются, когда душа стена́ет в удовольствии и хочется ещё...       И зачем же себя мучить, если можешь взять ещё и тогда отказывают все тормоза, когда ты уже не замечаешь, как в рот кладёшь не по одной ягоде, а по две и три! А потом открываешь рот пошире и закидываешь туда полную пригоршню ягод и тебя снова опаляет этим вкусом, и тебе не надоедает...       Громкий кашель его вырывает их этого сладкого плена, и Чон понимает, что сидит с такой охуевшей и поплывшей рожей и глазками соловьиными, и блядь...       ...А там уже всё по струночке       стоит и честь отдаёт!       И он, каким-то чудом, переключается на эту композицию из двух человек и неосознанный порыв удержать не может и встаёт, дуралей, как то ебанько безмозглое! И вот в таком вот виде он встаёт из-за стола и идёт к своему ребёнку и не ожидает, как ему, этого са́мого ребёнка, чуть ли не кидают в руки и с пи́ском тикают! Ну прям как корова языком слизала! И сам Чонгук опешивает от скорости содеянного, и только глазами успевает пару раз хлопнуть, когда он снова слышит нарицательный кашель, только не простой, а волшебный!       Там вложено столько всего, что морфологический разбор на неделю затянется! И он, поняв свою оплошность, сам сдаёт заднюю, и опускается на скамью, и каким чудом не промазал только, загадкой остаётся!       И тут дитя нужно бы как-то придержать, и себя спрятать, и он мнётся, как придурок и спасает ситуацию Юнги. Он встаёт, молча так, и так вопяще, что Чонгуку кажется, что вот и пришёл его пиздец, собирай манатки и...       Въёбензэбитте!       И сколько эмоций через него прошли, как паровозом, да от темечка и всё до темечка, он прям почувствовал, как не миновать ему этих пиздюлей, как пить дать!       — Дай сюда, — шипит на него альфа, пока Чонгук, кажется, уже и сощурился, в ожидании первого удара, но такового не последовало, лишь пустота в руках и ещё фантомное облачко его лялечки! — Под душ, бегом марш! — и Чонгук даже и подумать не мог, чтобы ослушаться!       Как пуля рванул, только дверью громыхнул!       — И узна́ю, что вздрочнуть на него подумаешь, укопаю на огороде! Ме́ста много!       Спокойным голосом так говорит, но Чонгук слышит уже и представляет, как тот его будет закапывать под музыку Вивальди и сигаретку закуривать, после трудов праведных.       — Ты меня услышал? — кидает вслед и улыбается, когда оттуда такое робкое, — Угу...       И сколько понадобилось времени ему, чтобы остыть, он и не знал, но туда рукой не спускался, вот ей-богу, честное слово!! Стоял под холодной водой и ждал, когда его Джуниор вернётся в исходное положение и спрячется! Он даже не мог и представить, что будет, если зайдёт туда альфа и заметит, как он скинхеда своего гоняет, пока там не задымится всё от скорости трения! Только образ этот испуганный долго не уходил с его мыслей, а запах так и вовсе! Он так и стоял, пока ледяная вода лупила по телу, и вроде как и помогло, охолонул, слава тебе Боже.       Уже, сидя на скамейке, он вытирал голову и боялся взгляд поднять. Юнги, хоть и невысокий, щуплый такой, но аура у него тяжёлая, как стена бетонная, легко придавить сможет!       — Тронешь его – убью... — вот так запросто говорит Юнги, а сам кормит омежку вареньем с хлебушком да чаем.       А Чонгук прям и опешил от такого заявления, руки замерли на мгновение, но всё же не посмел возражать и только смог выдавить из себя.       — Ему нельзя такое кушать... — попытался мягко возразить, глядя, как его дитятко за обе щёчки уминает горбушку хлебушка, измазанную в варенье, прям как соску!       И чмокает он так прикольно, с растяжечкой, и лыбится малявочка, носик свой морщит и четырьмя зубками хвастается! Ну вкусно же!!       — Это тебе нельзя хуй свой напоказ держать и совать его в каждую щелку, а ему можно, — и сам в лице меняется, когда смотрит, как у маленького вся моська уже грязная и липкая, но довольная!! — У нас всё земля даёт, настоящее, без консервантов, — объясняет этому тупому человеку, — Только дождь, солнце и сама земля, — а сам даёт малышу чай запить из ложки, а тот и сёрбает. Вку-у-усно...       И опять эта тишина, и Чонгук мог бы поклясться, что ему тяжело она даётся, ибо эта тишина такая кричащая.       — Ему шестнадцать всего-навсего... — начал он какой-то свой монолог, но Чонгук понял, что о важном он будет, — Нашёл я его... — и в лице даже потемнел, от тяжких воспоминаний, — Мальчишкой маленьким я его нашёл, он прятался, — и дух как будто бы перевёл, — Сбежали какие-то уроды из зоны, поймали их... Только успели они бед наделать...       И такой диссонанс в голове у Чона... Юнги и ляльку его кормит и о страшном говорит.       — Его дом на окраине соседнего села стоял, а эти, — и альфа сплюнул на́ пол, — Пробрались туда ночью, и... — и Чонгук видит, как тяжело ему это даётся говорить, — Его семью вырезали, прям на глазах у мальца, — на выдохе сказал, а Чонгук аж и за́ душу схватился, пряча её, видимо, и мурашки побежали табуном, — А он успел в окно вылезти и побежал... А ему одиннадцать было... Совсем ещё дитя... Я его и нашёл утром, в кущерях прятался, исцарапанный весь...       И даже несмотря, что дитя на руках держал, Юнги закурил, а потом, наверное, совесть взыграла, и он подошёл к окну, перед этим о́тдав ребёнка отцу и открыл форточку.       Чонгук молча взял Ми-ми на руки, прижимая к себе, словно от беды такой страшной пряча в своих объятиях, а сам бы и прижался к кому-нибудь, чтобы и его о́бняли...       — Он два года шарахался, всех подряд боялся, пришлось с ним даже по врачам ходить... По мозгоправам всяким... Им, блядь, только бабла сшибить, а то, что у дитя горе такое, и дела нет... — и он сплюнул через форточку и снова затянулся, — Хотели упечь его в детдом, да куда там... Он, как волчонок был, дикий... Я девять кругов ада бюрократии прошёл, прежде чем взял над ним опекунство, — и он, кажется, будто там и побывал, в том времени, как на его лице эмоции менялись, — Мы вдвоём с ним уже пять лет, как тут живём, – альфа выбросил окурок и тот зашипел, когда упал в лужу, — И я перед ним горо́й стану, но не позволю, чтобы ему плохо было...       И так многозначительно глянул на Чона, и в этом взгляде было всего так много, что Чонгук невольно сглотнул слюну, но не стал ничего говорить, только лишь взор опустил.       — Я его, как своего сына воспитывал, я его из его же ада и вытянул... — и он снова сел на скамейку, и сразу потянулся вниз, к тумбочке, что стояла под столом, и вытащил оттуда бутылку и два стакана, — Он-то, поди, стал другим, обосновался тут у меня, к жизни, как говорится, вернулся, только... — и открыл бутылку, рассматривая название, хотя оно и не соответствовало тому, что было внутри, — Видать испугался мальчонка крепко... — и поймал взгляд напротив, — Он же всё понимает, конечно... — и так печально улыбнулся, — А вот речь у него пропала, — и долго так смотрел куда-то в сторону, — Врачи сказали, что это шоковое состояние и оно неизвестно на сколько времени затянется... — он тяжело выдохнул, дыхание переводя, — Я его обучил на языке жестов общаться, да и сам научился, вот так мы с ним и судачим... — и снова глянул на альфу, — Я ведь даже го́лоса его не знаю... А зовут его Тэхён... Ну, ты и сам слышал... — и встал и открыл дверь, — Жарко... — сам пояснил свои действия, и ошарашил следующим заявлением, — И если кто-то на него позарится, без моего, на то ведома, я с него самолично три шкуры спущу и не гляну, что у него на руках дитё, и омега к тому же...       Юнги говорил со спокойным лицом, но в глазах буря сверкала, и голосом говорил таким размеренным, будто бы не о лютой расправе мо́лвил, а о погоде на завтра.       — И если я узна́ю, что ты не только глаз на него положил, но и хуй свой, не здобровать тебе...— и продолжил, как ни в чём не бывало, — Этого воспитаю, как своего, а тебя порублю на корм курям... У меня их много! — и хекнул так смешно, явно припоминая утренний эпизод.       Налил в два стакана чего-то, опять, видимо, наливку свою, по половине и, не чокаясь с ним, выпил свой, и сразу зыркнул на Чона. А тот, дабы не будить в нём зверя, выпил, бо отказываться – Боже упаси!       — А теперь расслабляйся, а завтра мы и будем говорить, чего с вами делать... — он встал, потягиваясь, — Работать умеешь? — спросил и зевнул смачно и, не дожидаясь ответа, сам и сказал, — Тут работы край непочатый, так что некогда тебе будет и головы́ поднять! А сейчас расслабляйся, — и вышел.       Ага...       Расслабляйся!       Тут тебе, как говорится, несколько эмоций надобно бы по полочкам разложить, да обдумать, да взвесить, да прожевать всё и проглотить, а этот ему,       — Расслабляйся!       Тут бы от страха такого не всраться, если и расслабишься! А деваться-то им некуда. Земля всё-таки здесь родная, она поднимет, она научит, а кое-кто и мозги вобьёт, если нужно будет.