Сколько живёт любовь?

                              ***             Лето тёплое ещё резвится, хоть и на подходе оно, ещё немножко и помашет всем белым платочком, исчезая за горизонтом, оставляя с молодым братцем Сентябрём своё тепло, на побывку, пока братец Октябрь не придёт с путей недальних...       А там и небо занятет тучами, да окутает землю дождями, а потом и снега́ми укроет, белыми и пушистыми. И впадёт мир в свою спячку, как тот мишка толстый, косолапый...       А пока...       Пока оно овощами да фруктами людей балу́ет, тёплой водой в речке омывает, горести и печали все смывает.       Солнышко лучами своими дива́ диву́ет, кисти в золото макает и брозны мазок добавляет, чтобы расписать по лицам румянец. Да и окружающий мир своим теплом не забывает согревать, на то оно и солнышко.       И на то оно и лето, чтобы ручками похлопать, да ножками потопать, да не слыть стрекозой той, что лето целое пропела, да протанцевала. А побегать приходится, как зверь загнанный, чтобы зимой лютой тепло было и спокойно, да лапти вязать и сладкую тыкву поедать...       Дни летели и кружили, как та мошкара над болотом. И дом смогли они починить родительский, выстроили чуть ли не заново. До дранки стены обдирались, чтобы новую красоту там вылепить. Крышу хорошую сделали, добротную – мужики с села помогли, так бы они вдвоём долго колупались.       Эх, да как прошёл слушок по селу́, да прознали, что помощь кому-то нужна, так и пришли целой гвардией, прям такие удальцы и мо́лодцы! И омежки их, за ними да с ребятишками, как котята шаловливые, прибежали, ох и лю́ду набралось, всех и не упомнишь!       А юные омежки дядьку Юнги вопросами закидывали, что так и прослышали, что завёлся тут кто-то новенький, да и эка не́видаль, с лялькой со своею приехал!       Это чего ж то такое получается?? Женат значит был, если ребёнок имеется! А где половинка его тогда? Потом приедет? Или как? Ну прям в жопе у всех и загорелось, да правду узнать, любыми путями! И самая диковинка, что городской он! А они ж, городские, будто из другого теста слеплены, да другими нитками со́тканы! А Юнги на них смотрит, ко́сится и отвечает в своей манере,       — Только крысы с тараканами и заводятся! А вам бы не мешало бы и мозгов завести! — и он от них отворачивается, как от мух назойливых, да всё трубку свою смыкает, хоть там давно уже ничего и не дымит.       И они, омежки, глазки в пол, мол ладно-ладно, дядька Юнги, стыдно нам, глянь, как покраснели прям, а у самих и ушки на макушке.       И каждый из них так и норовит узнать что-то новое, да побольше, да поинтереснее, да попикантнее, и самое главное – женат ли этот альфа? Уж больно зави́дный жених!       И каждый из них, услышав новость, что он-таки оказался молодой вдовец, так прям и «скорбят» они от чужого горя, ну так, ради приличия нужно, что, ах и боже ж мой, мужчина такой-растакой, весь из себя, удалец молодой, да одинокий! А это плюсик в его карму за то, что он сам воспитывает своего ребёнка! Без омеги какого-нибудь!             А-а-а-а...             Та-шо-вы-го-во-ри-те...       А у дядьки Юнги аж зубы сводит от такой оскомины! Будто лимонов ему туда понапихали полный рот, вот он проглотить и не может! Сидит кривится, глядя на их «скорбь» на лицах!       Ага, держи карман шире!       И повалили все холостые омеги, как один, на смотрины! Да и не только холостые, чего уж греха таить? Ну глаза ж на что да́дены-то? Вот они и поглазеют! Ну не в штаны ж к нему они полезут, Боже ж мой!? Хотя... Ой, Господи...       И прям повелось — кто пирог принесёт, с брусникой, кто мясо запечённое, кто-то что и покрепче, да в банке полторашке, чё уж стесняться-то, люди, вон, все свои, селяне, считай, что родня! Тут, что ни повод, так прям всем селом! И дни рождения и поминки! А сейчас прям не смотрины, а «Весёлые старты»! И кто ж из них медальку-то отхватит, а? А может быть кому чё и послаще достанется?       А начинали всё так чинно!       Станут в рядочек, прям как на выдании, выбирай, мол, на любой вкус! И каждый свой товар нахваливает, да и себя впридачу, бо своими ж руками сделано всё! И марафет с утречка пораньше и депиляция, не ну а вдруг?!?       С лимонадика, значит, и начали, с холодненького. Предлагают отку́шать ба́рину, да оценить, ну прям не село, а ярмарка! А плата какая за это?       Не-не-не, денюшку не ждут...       Хотя бы взгляда этими глазами смородиновыми и улыбкой такой милой, ведь и правда, улыбается он, как подросток! Стесняется так, мнётся на одном месте и руки заламывает. И кто громче крикнет, на того он внимание и обратит, а разве молодым омегам много надо? Они взгляд его словят и хихикают, в кружочке забьются и что-то шепчутся, а потом ка-ак захохочут, да на всю округу, а Чонгук краснеет, как помидор и чувствует себя, ну прям голым!       А он и есть полуголый!       Торс голый, бо жарко, солнышко припекает, скоро и задымиться, а пот течёт по нём, негодник, и феромоны свои распыляет направо и налево! А омежки прям ножки держат, так сомкнуто, а того гляди, и потекут, ведь этот городской – такой жгучий, оказывается! Волосы свои собрал в хвост на макушке!                   А-а-а-а-а!!!!       Мужчина с хвостом это ж фети́ш многих, да только мало кто признается! И в шортах коротких, прям выше середины бедра! И они, о чудо... небесам хвала, задираются, стоит только ему присесть низко, а потом, согнувшись, и делом заняться, а там прям вся пятая точка, жопа то есть, на всё обозрение!!! И даже трусы выделяются через ткань!       А ноги-то какие мо-ощны-ые!       На этих бёдрах чё вытворять-то можно!! Они ж прям как батут, натянутые!! Прыгай, сколько душе угодно! Ты на них, а они срезонируют и не заметишь, как подскочишь! И раз так двести, можно и триста...!       И как встанет он, да спину свою, мощную, выпрямит, корпус свой развернёт в сторону, иль ищет чего, а там, в шортах его, прям всё так и выпирает!!! А омежки прям друг дружку и придерживают, ну мало ли, вдруг кому плохо станет, от красоты такой!       И стои́т он на крыше, со всеми мужиками, и выделяться, так вроде и не выделяется, они все мужики дородные, высокие, мощные! Крутые развороты плеч, загорелые, без капли уходовой косметики! Там природа каждому добра отвалила полную кадушку!!       Ну так то ж свои мужики!!       Они ж, поди, уже привычные! А это новенький.... И на него глаз положили многие! А мужики, что постарше, смотрят на них, на омежек, и цыкают недовольно, но что поделать, если такое повсюду заведено? Омеги всегда на себя любят внимание обращать!       И отовсюду только и слышно,       — Чонгук-щи, а может быть лимонадику, а? Испить не желаете?       А сам омежка, что предлагает, стои́т, как лампочка светится, ло́кон волос на пальчик наматывает и взгляд так и опускает, ой, мол... гляньте, застеснялся я прям... скромный такой... авось да повезёт!       А на лбу прям красная строка,       — Меня выбери, а?! Ну выбери меня!!!       А другой кваску на хлебе и дрожжах предлагает, а там и спирты́ лёгенькие такие, глядишь, захмелеет альфа, да его за заваленкой и зацелует до́пьяна!       А этот «Чонгук-щи» слезет со стропил*, так по-молодецки и вниз скатится, мышцами играя, да с высоты крыши на землю – прыг – и встанет, как пружина и принимает из рук чужих угощение.       Что воду, что лимонад, что квасок, пьёт так жадно, словно во рту и маковой росинки с утра не было! А у самого́ со рта течёт, да прям по голому торсу, как в тех фильмах, где вот таких вот героев и показывают. Что там могут они и крышу починить и врага заклятого убить, а потом и милым омежкой заняться, бо слюнями тот уже весь почти извёлся...       А Юнги наблюдает за этим бесчинством да всё подмечает, как на духу, ей-богу! Чонгук ведь так робко принимает всё их внимание, береди́т сердечки юные, да сам их отчего-то боится, взор так и прячет в кружку. Глазищами хлопает своими, да щека́ми краснеет, а омежки смотрят, и ахают и охают... А тот только холодной вежливостью с ними и общается. И улыбается... Да так улыбается, что те и растекаются перед ним, как масло на солнце!       Только у него сердечко не ёкает от них...       Да никому видать и невдомёк, один Юнги и примечает это, что нет-нет, да и прошарится он, глазищами своими, да по местности, пока на крыше молотком лупит по гвоздям, мышцы свои огромные акцентируя, а у самого и улыбка пропадает и глаз как-то тухнет, бо не находит он тонкую фигурку с тонкими руками...       А лицо?       А лица он так и не рассмотрел, не успел... Да и не получалось как-то... Ведь где бы ни появился Чонгук, вышагивая своей широкой походкой, а этот, малиновый, появляется из-за угла, и его будто та самая бурёнка за теми углами и ждёт! Как языком его хапнет, так у того только пяточки и сверкают! Только шлейф запаха своего ему оставляет, чтобы задохнулся им этот... ну, тот, который... стоял там в бане... прям напоказ...             А мальчик и правда, чуть не задохнулся тогда, только открыл дверь в баню, как тут нате вам! Он зажмурился и чуть не провалился сквозь землю, от стыда! Да разве когда он видывал вот так вот мужиков??? Вот и боится теперь его встретить, как чёрт от ладана тикает, когда услышит запах этот, как будто лес после дождя благоухает...       Да и Чонгук ведь, балда окаянная, дал обещание хёну своему, как стал он часто обращаться к Юнги, что не полезет на абордаж, ибо тот дитя ещё, «шашнадцать» годков-то ему только, а этому уже ого-го... На половину жизни его опережает!       И чё подумают о нём?       Что он детей совращает?? Да и как-то стрёмно ему превращаться в корм курям! Помнит, какой Петро обжора и задира!             А вот Ми-ми и горевать не приходится! Ему вообще некогда! У него друзей полон двор сыскался! Таких же таракашек, как и он сам! Им бассейн огромный растянули с краю двора, чтобы шантрапа мелкая под ногами не ползала, да не путалась! Налили воды туда по-полной, вот они там и резвятся, пищат! У них там своя вечеринка с водичкой по попку и сосками-бутылочками с компотом. Хлюпаются, визжат, вокруг них уже болото, и грязи вокруг полно, но им же весело! Со временем это всё потом превратится в одно огромное болото, туда и щенков затянут и утят с поросятами и все резвиться будут!! Кто-то уже орёт, песняка по-своему горлопанит, кто-то хрюкает, кто-то гавкает, там уже разбираться никто не захочет! Драки нет? Значит порядок! Никто никого за уши не кусает? Ну и слава Богу!       Ну, а что ж за детство-то такое, когда лялька всегда чистый ходит? Непорядок! Дитё, оно должно попробовать всё! И грязь с ладошек слизать, потом с собачьей миски еду попробовать, а потом и просраться на радость родителям! А ещё жопу муравьиную попробовать, говорят, что кисленькая она. И калачиков с паслёном нахаваться, чтобы от них воротило! Но это же вкусно! А тут кто-то и шелковицу принёс и прощайте чистые вещи! Там никаким порошком не отстирать, а выкинуть жалко, хай дытына поно́сит ещё, во дворе не жалко, не на подиуме же! А ещё крапивой обжечься, ну это ещё всё впереди! А потом из сил выбиться и свалить свою тушку, где попало, да и с кем попало, в обнимку, а там уже родители их, как пано́в, перенесут под навес, чтобы поспали, часика так, три. Там всех в одну кучу сваливают – и лялек, и поросячих лялек, и собачьих! Все спят, умаялись...       А старшие, пока тишина пану́ет, бросают молотки да пилы и по пивасику! Ох... А в такую жару только в душ холодненький, да пивко...             ...Время календарные листы срывает методично, по ветру они летят, как листья сухие. Где-то падают в траву сухую, а где-то и дождём их полощет. Там глядишь и пожелтеет что-то и багрянцем покроется...       И сами и не заметили, как и дом достроили, прям всем миром. И мебель ему притащили, кто чего отдал, бо на помойку жалко, а вторую жизнь можно дать и табуретке, если она в умелых руках окажется.       А руки у Чонгука, оказались, ох, какими умелыми! Он и сам не ожидал, что может и слеса́рить, и сверлить, и крышу чинить!       А потом они печку запалили, а там, как задымит, как с паровоза!! Так он с мужиками её разобрал, до самого основания! Правда печника раздобыли, через реку, за леском живёт, вот он и научил Чона и печку класть! А тот пытливый, дотошный такой, вопросами закидывал того, чё это, да чё это, и только с подсказками его, без помощи рук, собрал с нуля! А как затопили, для пробы, так она, как потянула огонь, аж запыхтела вся! Значит зимой будет жарко! Хворосту на зиму заготовил, рубил всё подряд, чё плохо лежало, да в сарай, да под самую крышу.       А ещё несколько вишен сам посадил и заложил на будущий год огород, закидав его перегноем и навозом. Он пережжётся за́ зиму, а к весне можно будет и посадить овощей всяких, да с огорода кормиться.       А потом, как-то соседи надумали кабанчика заколоть, так он и там преуспел, сам не ожидал, что и это могёт! Лихо помогал, не чурался работы, только на кровь не мог смотреть, как она струйкой из раны вытекала...       Его тогда мясом и угостили, целое ведро дали, он его порционно в холодильник и накидал. А то Ми-ми растёт, зубы лезут, как грибы после дождя, так ему мало становится картошечку, да супчик лопать, ему мяса подавай!       Так незаметно осень и подошла, дождями заплакала, да грустью окутала всё село. Хандра какая-то странная наступать стала, хоть всё и хорошо, но всё же... Нет-нет, да и пригорюнится альфа, когда сидит перед телевизором, по вечерам. Ми-ми к нему на руки придёт, к тому времени он уже и бегать начал, и сидят они вдвоём, маленькая семья, из двух человек...       Ты да я, да мы с тобой...       ...А по телевизору, в который раз, мелькает клиника Пескадеро и Кайл из будущего-прошлого обнимает свою единственную Сару Коннор, напоминая ей, что будущее не определено и они сами выбирают свою судьбу...       И иногда Чонгук думает, что и он запутался, что он ждёт свою судьбу, и решение главного судьи ждёт, сердца своего, чтобы знак какой ему дало оно, дабы отпустить прошлое и смотреть в будущее. И он наконец-то сможет, когда-то принять в своём сердце новое и неопознанное чувство, что маленькой птичкой колибри бьётся в его груди, да всё сдаёт назад, ибо она единственная, кто умеет летать по-чудно́му.       Вот так и Чонгук, ему вперёд бы нужно идти, а он назад всё оглядывается, пропускает сквозь себя всё, ведь иногда не может совладать со своей болью и неожиданно дёргается, когда по щеке слеза ползёт, паршивка. Он её смахивает, ругается, потом улыбается грустно, глядя на своего малыша, что спит уже крепким сном, во сне, явно, играясь с толстопузыми бабочками, больше похожими на переростков поросят.       И нельзя сказать, что ближе никого у них нет, само не скажется и не подумается! На́крепко в их жизни вплелись несколько людей, что по соседству, уж они и родными стали. А как оно обычно и бывает, что живёшь с человеком и за несколько лет не можешь его узнать наверняка, а тут... Всего-навсего несколько месяцев, а уже и страшно представить, как бы это, когда их не было бы рядом? А ведь думал поначалу, что в глуши только медведи да комары водятся, а тут жизнь кипит, пусть и не такая, как в городе, но своя, особенная.       И школа есть, и больница и вовсе там не доктор Айболит сидит, а самый, что ни на есть, обычный. Один доктор и два его помощника. Так что, если заболеют, то есть кому их лечить!       Ми-ми в сад определили, там тоже работа кипит, учат его уму разуму нянечки и воспитатели. И хоть село маленькое, но детишек там полно!       А ему к тому времени и работа подвернулась, ничего особенного, лесником быть, да по тро́пам ходить, свои порядки наводить.       Машину подогнали ему с соседнего колхоза, сказали, что отремонтируют сами, да всё никак, вот её и списали, за ненадобностью, а потом и сюда пригнали, как ненужную железку.       Чонгук и это починил, не сразу, правда, но, как же радовался, когда повернул ключ зажигания, а она и замурчала, как послушная пантера, грудным таким голосом.       К холодам, сказали, подгонят ему и снегоход, а то зимой без него беда прям! Нава́лит снегу, по самый пояс, а объезжать местность нужно обязательно. А на лыжах можно только время потерять. Зи́мы тут совсем другие, не такие, как в городе. Там снег убирают постоянно и солью и химикатами разными засыпают дороги, а тут другое. Тут он по несколько месяцев лежит и не тает, если только солнышко нагреет, и с капелью всё и уйдёт.       А в лесу своё хозяйство, также и своя мафия бывает. Там и браконьеры могут быть, за пушны́м зверем охотятся, а он, как никак, под охраной.       Чонгук и согласился на эту работу, делать-то нечего, работать нужно. Осенью, по выходным, пока сын ещё не́жится в кровати, да сон седьмой досматривает, Чонгук, ни свет ни заря, уже и на меже́ с лесом стоит и долго слушает, как он просыпается, а может быть он и вовсе спать не ложился? Будто он живой весь, как один большой организм. Там сейчас приготовления идут серьёзные, каждая зверушка свой дом утепляет, прям как человек.       По перво́й его Юнги учил премудростям леса, пока Чонгук не освоился, хотя это легко сказано. Сказано-то легко, а вот сделать не так-то и просто.       — Лес нужно уметь слушать, — говорил Юнги и садился на пень, и действительно, он слушал, а Чонгук за ним повторял, только не получалось ничего – шум да и шум, и как его разобрать?       В первый год работы он бегал за ним, как пацан, пока Юнги учил обходить его опасные тропы.       — Медведь прошёл, — а сам указывает на сломанные ветки, — А вон и шантрапа его, — и тычет того в землю носом, — Следы видишь? — и действительно!       В луже смазанный след с когтями и поломанный кустарник.       — На дерево поднимались, ишь, — и Юнги задирает голову, щурясь от солнца, — Глянь-ка, — и показывает на огромные следы когтей на коре дерева и прослеживает взглядом вверх, а там рой пчелиный растревоженный да гнездо разворочено, — Мёд воровали, — усмехается хён и уже смотрит вниз, явно прокладывая траекторию падения косолапого, — Но, получил пиздюлей от пчёл и свалился прям туда, — и указывает на примятый куст орешника, — Надо сваливать, — и сам оглядывается, — Они голодные и злые, — и только сказал это, как услышали они рёв медведя где-то вдалеке, — Валим, — выдаёт короткое и они, как салабоны, побежали по тропе, пока не вышли ближе к поляне, а там домой и рукой подать. — Они сюда не заходят, это уже не их территория, тут всё обозначено, — Юнги говорит, а сам срывает травинки засохшие и жуёт их.       — А чем обозначено? — не понял Чонгук, а сам и представляет, как мишки повязывают на деревьях флажки, мол, моё – не заходить!       — Запахом конечно, — отвечает старший и глянул на Чона, — А ты думал, что флажками? — и засмеялся, когда понял, что попал в точку!       — Так откуда ж мне знать? — вроде и взрослый мужик, а лицо как у дитяти, — Хён, а ты быстро научился? — попытался застать он врасплох Юнги, но тот по-видимому, непробиваемый.       — Быстро нужно уметь трусы́ снимать, когда в туалет спешишь, да блох ловить, бо скачут быстро! — а сам улыбается, замечая, как у того глаза, как блюдца становятся большими, — А тут нужно понимать, зубрить не получится...       Полчаса спустя они оказались в уже, знакомой местности, поднимаясь по извилистой тропе. Свернув на гравийную дорогу, Чонгук остановился и оглянулся, разглядывая необъятные просторы. Он смотрел на лесистые холмы и маленькие домики, которые расположились в шахматном порядке и сейчас казались маленькими спичечными коробка́ми.       — Я ведь тоже из тамошних, — сзади заскрипел голос и Чонгук замер, напрягая своё внутреннее чутьё.       Он знал, что в такие моменты, когда Юнги, ни с того, ни с сего, начинает говорить, то перебивать его негоже, ибо он заткнётся и будет сидеть, как изваяние, и с места не сдвинется, если только зрачки пошевелятся иногда.       — Не тут я родился и вырос не тут, — прям, как строки из песен, а Чонгук знает, что он набивает трубку травой, а мешать ему в этом процессе нельзя, можно и отхватить, — Я экономику изучал, — спичка зашипела и он долго раскуривал её, пыхая дымом, — Только тошнило мне от неё, — он пару раз выпустил пахучий дым и снова замолчал, — Батя так хотел... А на кой чёрт она мне сдалась? У меня было ощущение, что я напрасно трачу время и деньги... — он замолчал, пока Чонгук молча смотрел перед собой, — А папа всё любил слишком драматизировать и отцу не смел перечить... Он не позволял мне заниматься тем, чем я хочу... — он снова пару раз потянул дым, — Когда он узнал, что меня снова отчислили, то началась буря... Я ушёл... Пару дней скитался, а потом... Потом я шёл домой и обнаружил свои вещи в мусорке... А сверху была она... — и Чонгук почувствовал, как какой-то тоской его резануло по́ сердцу, хотя он и не представлял, кто такая «она».       Он так и стоял, не оборачивался, давая возможность хёну выговориться, хотя знал, что это не всё.       — А потом пошло́ по наклонной...       Во время его рассказа в животе Чона стал образовываться узел, и в какой-то миг он почувствовал лёгкую тошноту, когда внутренний страх множился и увеличивался, когда он слушал, как его отец не принял в дом, отказавшись от сына музыканта, да ещё и наркомана... Да...       Вот такой грешок за ним.       — Если бы не мои друзья... Я не знал, где бы я мог быть сейчас...— он снова замолчал, явно припоминая своё время, — Меня закрыли в погребе и вытащили лестницу, чтобы я не смог достать до ля́ды...** Я думал, что у меня, от моего крика, ум за разум зайдёт, а что говорить о ломке... — он горько хмыкнул, — Ломка, это хуже, чем роды... — он вытрусил из трубки остатки табака и аккуратно положил её в карман, и сразу достал походную флягу из рюкзака и две металлические кружки, — Роды заканчиваются, рано или поздно, а ломка нет...       Он налил в кружки по половине яркой малиновой жидкости и сдобрил наливкой, для крепкости напитка, так сказать.       — На-ка, выпей, — и Чонгук обернулся, когда тот протянул ему полную кружку, — Тэхён узвар готовил...Там всё, — сказал так неоднозначно, хотя в этом звучала такая похвала и гордость, и резко выдохнул в сторону, делая первый глоток.       Чонгук последовал его примеру и так же, как и он, резко выдохнул и сразу отпил полстакана. Пищевод сразу обожгло, но сладкий узвар так правильно гармонировал с крепкостью алкоголя. Юнги не стал церемониться и налил себе ещё, а Чонгук поспешил выпить остатки и протянул ему свой стакан.       — Вообще-то на работе не положено, но это так, для сугреву, — буркнул Юнги и опять полез в карман за трубкой, — Руки девать некуда, — пояснил он своё желание закурить снова, — Тут табака-то и нет...— бурчал негромко себе под нос, словно самому себе говорил, открывая маленький мешочек с мелкоизмельчёнными травами, — Пижма, подорожник, мята, шалфей, — зачем-то он перечислял их названия, изредка глядя на широкую спину подопечного, — Там, короче, дохуя полезного, — завершил перечисление и будто точку поставил.       И пока он раскуривал новую трубку, Чонгук потихоньку цедил вкусный узвар и пытался представить себе того, кто это сделал, но... Тот всегда ускользал от него, как дымка. А ему хоть бы глазком глянуть, но переступать через наказ Юнги он не станет. Страшновато...       — Они сбрасывали мне три бутылки водки на день...— и Чон заморгал, виновато чувствуя себя перед фантомом омеги, что ему нужно его отпустить и переключиться на прежний разговор, — Когда начиналась ломка, я хотел выломать себе руки, только бы так не болело... А что такое галлюцинации, тебе лучше и не знать... — и он подвинулся немного, — Иди сядь, — позвал он Чона, — В ногах правды нет...       — Я постою, — ответил Чонгук, но сразу передумал, увидев грозный взгляд старшего.       Он ещё говорил о музыке и Чонгук не мог представить, как этот мужчина, скрытный и молчаливый, может сидеть за роялем и писать что-то на партитуру, заполняя её непонятными закорючками. А потом, кажется, понял, кто такая «она» – подруга его семиструнная. Он и не мог предположить, что Юнги может быть и другой!       — В селе я уже давно, когда понял, что соблазн слишком велик и упасть в ту же яму страшно, — прохрипел Юнги, — Возвращаться в мир, в котором ты не жил, а существовал, это как выбраться из ямы через портал и не соображать, где ты и что ты пропустил, — он говорил и разрывал в руках траву, — В этом диком мареве я прожил два года. И не мог очнуться от этого кошмара и каждую ночь меня посещали мои демоны, — он всё это говорил таким спокойным голосом, словно книгу читал, а не свои страхи вытаскивал из подземелья, — Это, как на меже между явью и сном. Ты теряешь не только смысл, ты теряешь интерес к жизни... Пацаны в моём возрасте мечтают кем-то стать, а я хотел испытать на себе все прелести смерти, чтобы отец, рыдая надо мной, пожалел о том, что не дал мне шанс быть тем, кем я хочу... Я думал, что он меня любит... Дурак, — и Юнги, наклонив голову, горько засмеялся, — Молодость, дурость... — выдал он свой вердикт и сразу продолжил, — Есть люди, которые тебя ненавидят... Есть люди, которые тебя любят... А есть равнодушные люди, которым на тебя похуй... Им похуй что с тобой, похуй жрал ты или нет... Им похуй... — и он выпил содержимое стакана, наливая себе новую порцию, не предлагая Чонгуку, — А есть люди, которые живут в вечном страдании и им это нравится... — о ком говорил Юнги, Чонгук не догадывался, но за круг семейных отношений он не вышел.       Он говорил о своих родителях и связанных с ними проблемами, а Чонгук вспоминал своих... И ему было так непонятно! Непонятная позиция родителей Юнги. Неужели лучше видеть несчастного сына, но прыгать через голову перед людьми, доказывая, что и их сын ничем не хуже!? А даже лучше кого-то?       Его, Чона, отец никогда не ставил в пример сына папиного друга, тем самым унижая своего ребёнка. Он всегда говорил образно, обращая внимание на возможные ошибки и варианты их решения. Чонгук боготворил их память, что они заложили в нём хороший фундамент, и он смог остаться нормальным человеком.       И ему так хотелось сказать хёну, что ему жаль, что в его жизни были такие вот моменты, переломные и очень тяжёлые, но он чувствовал нутром, что этого говорить нельзя – Юнги не из тех, кто будет слушать, как его жалеет какой-то лоботряс. Он может только сидеть рядом с ним, плеч-о-плеч, выказывая лишь немую поддержку и понимание. И он мог поклясться, что окажись он в такой вот ситуации, как бы он себя повёл? И без колебаний подумал, что он не знал ответа. Он никогда не считал себя слезливым человеком, но сейчас он чувствовал, как глаза режет.       — Ну...— заскрипел Юнги, — Поскольку мы с тобой обменялись труса́ми, — а сам хмыкнул, предпочитая заменить «сопли-слюни» на «трусы́», — Приходите сегодня вечером к нам в гости, я петушка зарубал.       — Какого? — сразу о́жил Чонгук, надеясь-таки, что сможет полакомиться своим заклятым врагом.       — Ага, щас, блять!!! — засмеялся старший, — Не дождёшься! — он, конечно же, понял его с полувзгляда, — Он у меня заместо охраны! — и помолчав, добавил, хотя сам пристально следил за младшим, — И Тэхён спрашивал... — и перевёл взор на Чона, как тот вспыхнул, как стог сена, только успел глаза отвести в сторону, а толку-то?       Там такой пожар вспыхнул, что ничем и не потушить!       — За мелкого твоего спрашивал, соскучился поди... — а сам пасёт этого несчастного, как того эйфория накрыла, будто он только что травки хапнул и его развезло... — Игрушку, сказал, сделал для твоего пацанчика, — а тому хоть в лоб, хоть по лбу!       Хоть щёлкай перед мордой пальцем, да хоть кувалдой шарахни – его не проймёт! Весь ушёл куда-то в нирвану, как пацан пупердатный, в надежде, что ему кусочек жопы покажут!       — Валим!! Медведи!! — крикнул Юнги ему в ухо и только сейчас Чонгук встрепенулся весь, и завалился на бок, от неожиданности.       — Где?? — запаниковал такой весь, вскочил, руки в стойку, для какого-то хрена поставил, типа блок, а сам по сторонам зыркает, — Где медведи? — кидает на старшего перепуганный взгляд и только потом до него дошло, что его сейчас поимели, как пацана!       И так посмотрит с укором, а сказать – ничего и не скажет!       — А ты чё, — кидает Юнги взор на кулаки Чона, — Так и собираешься на мишку нападать, с кулаками? — и засмеялся хрипло, как старый трактор, — Ну-ну, – и пошёл вперёд, оставляя этого влюблённого Ромео позади стоять, да в кучу себя собирать.       А стоило Юнги только отвернуться, так он весь сдулся, как изюм и нахмурился, да и улыбка исчезла. Идёт, ругает себя, что сам полез на рожон. И только подумал, что нужно ещё и Тэхёна предупредить, так весь и вспотел!       Уж сколько раз он пытался начать разговор о их новом соседе, дабы наверняка для себя определить, что и как, а то он, как на невидимом фронте – чуйка есть, а знаков нет! И только он рот раскрывает, как этого опять бурёнка под мышку, хвать и тикать! Он потом долго его не мог вытащить из своей комнаты и прекрасно понимал, что омежка стесняется Чона до чёртиков!       А только ли стесняется??       Он ведь замечал и не раз и не два, что сто́ит ему прийти домой, так Тэхён, незаметно для него, нюхал его одежду, и среди этой всей полыни легко находил посторонний запах, и носиком своим упрётся в это место и стои́т, как статуя, а сто́ит его окликнуть, так он и млел от страха, что поймали на горячем и молча уходил, ничего не говорил. В его случае – он не показывал знаки, используемые для жестового языка.       А Юнги смотрел ему вслед и внутри всё как-то странно закипало, как от предчувствия. А потом дождь поливал, а Юнги мальца в доме потеряет, да находит его в малиннике, как мальчишка стоит и просто нюхает малину, набрав их полные ладошки. А дождь льёт, не проходит, а тот стои́т, как заворожённый и нюхает...       Юнги подойдёт к нему со спины, позовёт несколько раз, а тому хоть бы хны, молчит, не отзывается, головой не ведёт даже, старший подойдёт ближе и смотрит, как у того ушки красные, щёчки румяные, весь в мурашках и нюхает, втягивая эти два запаха в себя! Юнги ему руки аккуратно кладёт на худенькие плечи, а тот весь, как кузнечик соберётся в кучку, да как прыгнет от страха, всю малину рассыпет по земле и глаза в пол! И взора своего дикого не поднимает, а если и поднимет, то альфу так полосанёт этот взгляд, будто там вулкан горит! Огнём горят эти очи огромные, и бурлит в них что-то... А мальчишке и невдомёк что такого с ним происходит, и поговорить ему не с кем, да и расспросить, ведь с ним-то никто и не дружит особо...       Жестовый язык, он же не такой и простой, времени требует для обучения. А кто будет ждать, пока он свои мысли напишет на табличке, что с собой постоянно носит? Там, если соберутся омежки в кружке, там щебечут так, как в растревоженном гнезде! А Тэхён только смотрит на них, улыбается скромно, потом домой уходит, а ему вслед смотрят все... И кто жалеет его, кто понаглее, тот пальцем у виска́ крутит, но по-большому счёту никто и не дружит. А чего с ним дружить-то, ежели он же молчит постоянно... Да глазищами своими огромными смотрит, прям в душу, а это порой воспринимается неправильно и думают о нём всякое.       Даже бывало и похлеще!       Как-то раз слушок пошёл по селу, что он, якобы, заколдованный! Вот это был треш! Кто-то из взрослых ляпнул, дабы потешить мелкотню, а те услышали, да подхватили и как началось..! Выведал тогда Юнги этого сказочника, расписал ему по морде всё популярно, все точки и запятые расставил по местам, так сразу тихо и стало. Не стали трогать тогда омегу, да и перестали стороной обходить, чураться, как говорится, перестали, но и дружить с собой не звали.       А Тэхён ведь всё понимал...       Юнги ему что-то бухтит-бухтит, тот только головой кивает, а сам уходит в свою комнату... Потом Юнги приготовит ужин, лёгкий такой, даже и не ужин, а так, чашку молока и печеньки, подойдёт к его комнате, прислушается, а там... всхлипы слышит... А они ему будто ножом сердце полосуют. Он постучит легонько, там всё затихнет, потом позовёт его, пойдём, мол, перекусим, а тот по тумбочке стучит три раза, «нет» значит говорит, а на согласие стучит дважды, сколько букв в слове.             А теперь Юнги идёт, в дебрях своих утонув, а сам мысленно выбирает, какого ж петуха зарубать ему, бо соврал же Чону! Нет никакого петушка, только несушки, да Петро! Идёт и слушает его шаги позади себя, и боится представить, что на шею Чона топорика-то у него и нет... А если вдруг надоть будет? Где взять-то?       Сам оглядывается на этого, осоловевшего, как он сзади топает, как потерянный, ведь не вышла из него эта эйфория от будущей встречи. Да... Дела...             Чонгук бежал домой на спутанных ногах, будто кто-то ему подножки ставил! Уже дома, после сада, он метушился по комнатам, рассматривая поцарапанные и стоптанные туфли. Идти в кроссовках как-то не с руки, не ходят же в гости в спортивной обуви? Нет... В таком виде он просто не мог появиться у них дома! Он всерьёз опасался, что при встрече с ними его начнут критически оглядывать его прикид и упиваться его несовершенством! Он уже было хотел отказаться от этого приёма, если это можно назвать приёмом, или как это называется?? Или он настолько уже одичал тут, что не может придумать слово, когда зовут в гости??       Вечеринка??       Та не...       Вечеринка – это попойка с танцами и визгами в бассейне! А что тогда? Ужинёбтвоюзаноги!!! Мысль молнией его посещает и он начинает припоминать, что же одевают на ужин?!       ...А может быть выдумать сверхурочные на работе?? Ну, типа... Мишка с дерева упал, спинку поранил... Позвонил, сказал, что бо-бо, вот он и рванул ему на помощь???       — Что мне делать, а?? — он стоит посреди комнаты в одних трусах, пока малой сидит за столом и тянет длиннющую макаронину, — Сына... Батя у тебя красивый? — а сам оглядывается в зеркало, а чего себя, оглядывать, коль стоит в одних трусах?!       Ну красавчик же!!       — Чё мне одеть, а? Эту рубашку или эту? — и он хватает две вешалки и примеряет на себя, потом смотрит на Ми-ми, как тот смыкает новую макаронину, — Эту? — вытягивает руку с вешалкой и смотрит на омежку, как тот кивает головой, — Или эту? — показывает другую и малыш опять кивает и улыбается, — Мне нечего одеть... Я никуда не пойду...       Он с таким разочарованием бросает вещи на диван и сам же на них падает, и ещё бы в самый раз закрыть глаза и разреветься, как кисейная омежка, что гардеробная лопается, а надеть нечего!! И наверное только сейчас понимает слабый пол, как они пускаются в истерику, когда им тоже нечего надеть!       Ми-ми так смешно, кряхтя и пыхтя, спускается со стульчика и идёт к отцу, забирается на него, как на горку и плюхается сверху, обнимая его лицо грязными ручками.       — Папа класивый, — шепчет он ему в нос и дышит на него запахом масла и макарон, — Папа... — снова прошептал маленький мальчик и уложил голову на его грудь.       А Чонгук обнимает своего малыша, шелковистые волосы руками путает и от нечего делать, берёт пульт и переключает канал, зачем-то вслушиваясь в слова какого-то там заумного дядечки, в огромных очках.                          «Привлекательная ведущая рассматривала взрослого человека напротив, изредка подглядывая в свой сценарий.       — Иногда нам кажется, что где-то есть часть непрожитой нами жизни... Нас там ждут, а мы всё никак не находим время, чтобы посетить те места, чтобы встретиться с теми людьми которые, может быть, развернут наши судьбы на сто восемьдесят градусов... А мы чего-то ждём и боимся сделать тот самый первый шаг навстречу... Ведь не зря говорят, и есть такие афоризмы, что... «У человека есть две жизни, и вторая начинается тогда, когда он понимает, что жизнь всего-навсего одна...»»       Умный дядечка ещё что-то вещал с экрана, но его уже никто не слушал! В ванной вода лилась и по стенам брызгала, пока двое, взрослый и ребёнок, купались наперегонки. Весело пищал малыш, глядя на улыбку своего отца и плюхал ладошками по воде, пока батя его весь был, как на иголках...       А потом они уже стояли перед дверью в знакомый дом, откуда запахи шли умопомрачительные, а в руках у малыша большой букет ромашек полевых.       И совсем не знали они, что Юнги до сих пор стучится в дверь, туда, по коридору, а оттуда на бесконечном повторе стучат по три раза...