Сколько живёт любовь?

            А вы часто чувствовали себя глупо?       Вот прям глупо, чтобы и со стороны смотрелось так, по-идиотски??       Или может быть вам приходилось испытывать на себе пристальный взгляд человека напротив, от которого мурашки бегут по спине? Нет? А вот Чонгуку, например, пришлось!       Когда кажется, что тебя разглядывают через призму, ну, какую-то там призму, смотрят на тебя, как на блоху, и пытаются пересчитать количество лапок и зубов, и потихонечку так давить на жопу, чтобы почувствовать тот треск, когда лопается это крошечное тело между ногтями!?       Или просто так совпало, или это по какой-то счастливой случайности, но это всё таки было приглашение на ужин, но вышло так, как приво́д в кандалах, ибо порой он хватал себя на мысли, что так и есть! Словно его кто-то заставил это сделать!       А вот эти двое, точнее трое, или два с половиной человека именно так и выглядели! Они сидели друг напротив друга, сопели тихо и тупили! И не в силах даже и взгляд поднять, чтобы прочитать в этом взгляде,       — Да ты и правду, выглядишь, как идиот!       Вечер был более, чем «насыщенным»! Стол, конечно же, не ломился от яств, но запах ужина, приготовленного наспех, если это изречение звучит уместно, определённо витал в столовой.       Большое блюдо было украшенно помидорами черри и несколькими корявыми ломтиками лимона, словно он был не нарезан, а оторван наспех от сердцевины и, честно говоря, он тут явно был лишним.       По краям кое-где и кое-как был накидан укроп. Может быть это должно было послужить украшением, но выглядело так, что кому-то просто жалко было выбросить пучок старой зелени, а тут ему вдруг и нашли применение.       И, над всем этим великолепием, красовалась курочка...       Наспех, видимо, убитая, наспех ободранная, точнее плохо очищенная от перьев.       И несколько этих перьев торчали из огузка несчастной, прям как у индейцев на голове, в даном случае на жопе. На куриной жопе. На некрасивой куриной жопе с торчащими и сгоревшими на ней, перьями!       Сверху она была слишком запечена́, в некоторых местах даже обуглена, с тонкой, как чёрный папирус, сгоревшей кожей, а внутри, как и ожидалось, была сыровата.       Кто-то явно пренебрёг прочитать инструкцию, для ознакомления температурного режима духовки или просто-напросто решив, что чем сильнее огонь, тем лучше и быстрее!       И конечно, сам шеф-повар, в лице несравненного Мин Юнги, думал и верил, из последних сил правда, или просто слепо веруя в свою непревзойдённость, что он выполнил задание на отлично! И, тем не менее, он скептически рассматривал свой кулинарный шедевр, отмечая про себя свои недочёты, но Боже упаси, чтобы в них сознаться! Уж лучше пулю принять, чем признаться в своей кривожопости!       И это времяпровождение скорее напоминало поминки скоропостижно ушедшей из жизни квочки, чем званый ужин. Боже... Какое-то словосочетание, совсем не подходящее этому случаю.       Вре-мя-му-че-ни-е!       Их взгляды были устремлены на почившую, пережжёную и сырую ку́рку, и так и хотелось снять головной убор, если бы таково́й был, и произнести скорбную речь, низко опустив голову, принося соболезнования Петрухе, что потерял одну барышню из своего гарема.       С одного края стола стояла тарелка с кособокой шарлоткой. На вид конечно не ахти, а на вкус... ну на вкус и цвет, как говорится...когда голодный, то пойдёт всё.       С другого же края небольшая кастрюлька, накрытая полотенцем и оттуда отчётливо пахло молодым картофелем с маслом и укропом, листиком лаврушки и перцем. И вся надежда была именно на картошечку, бо другое выглядело, мягко говоря, нелицеприятно. Только бы не было пересолено! Последняя мысль кольнула старшего и он что-то промычал, едва сдвинувшись с места.       Конечно, и слепой поймёт, что тут явно не хватает нежной заботы омежьей руки. Это сразу видно!       Топорная работа Юнги смотрелась до смешного бездарно и криворуко, но сказать об это вслух?? Боже упаси!       Ещё и погода под конец дня испортилась и они сидели в этой непонятной тишине, слушая, как капли начинают биться по карнизу и честно пытались как-то начать, то ли есть, то ли не уснуть, то ли заговорить.       Юнги несколько раз порывался быть хозяином положения и едва-едва дёргался, чтобы разложить еду по тарелкам, но в самый последний момент его рвение куда-то исчезало и он сдувался, так и не начав задуманное.       Чонгук сидел, как не в своей тарелке, а оно и не мудрено, и как бы не было ему стыдно, но ему очень хотелось есть. И живот уж так протяжно выл, перетирая пустоту желудка и это было слышно в этой тишине.       Чувствуя общую тяжёлую атмосферу за столом, Ми-ми помалкивал, боясь вызвать гнев старших и, то и дело, сжимал ладошки, вздыхал ненароком, когда держал отца за руку и так мило пускал слюнку на его рубашку.       Нет, не на ту рубашку, из которых они вместе выбирали!       Есть метод выбора одежды намного лучше и проще, чем тот, на котором он останавливался, видимо насмотревшись фильмов, когда омега часа́ми вертится перед зеркалом, выбирая наряд. Нет!       Там тактика совсем другая!       Тут нужно так действовать – засунуть руку поглубже в шкаф, найти тряпку какую-нибудь и выдернуть её с плечиков, желательно при этом уронив пылесос и свалив оттуда пару мешков со старыми труса́ми, бо выкинуть жалко, а на тряпки сойдёт!       Так вот!       Достал он ту рубашку, повертел в руках, ещё так удивился, мол, а чё за такая, чё не помню, одел – и самое оно! А брюки, как брюки! Достал то, что достал, ремень поменял с джинсов и всё! И какие могут быть заморочки?? Ногти подстриг, расчесался – красавчик!       Ми-ми же он нарядил в самые лучшие одежды, прям как на утренник!       И омежка один сейчас был этим светлым пятнышком, не считая букета ромашек в литровой банке. Ну нет у него вазы в доме, понимаете, не-ту!       Юнги несколько раз пытался подавить зевоту, искривляя лицо, щуря при этом узкие глаза, а Ми-ми заметил, как дядька Юнги мучается и помог, чем мог! Зевнул на всю столовую, да ещё протянул все гласные своим милым голоском и прикрыл глазки, явно показывая всем, что ему надоело это молчание. Если не кормят, так уж лучше вздремнуть...       А дождь и низкое давление вызывало у обоих явную дремоту и всё, что хотелось бы, это развернуться и пойти домой спать. Или сделать вид, что ничего не было!       И встать и хлопнуть ладонями по столу, таким образом поставить жирную точку на этом недоужине, и притвориться, что никто и никогда и никого не звал в гости, и не бегал тут по кухне, будто кипятком ошпаренный, заместо той сволочи, которую он гонял и не только по курятнику!       И как он материл всё и вся и каждую тварь пернатую, что ни одна из них не хотела предстать перед создателем, дабы не осрамить своего хозяина.       Но так хотелось именно Юнги, пока Чонгук сидел прямо перед ним, а малыш всё ещё сидел на его ноге и уже кунял на батином плече.       Красивый букет полевых ромашек выглядел каким-то разделением стола и так хотелось провести пунктирную линию, обособляя территорию. За ними, за ромашками, так и хотелось спрятаться, дабы не видеть поражение в глазах! Обоих причём!       И в какой-то момент Чонгук спрятал свой взор в этом букете, очень внимательно рассматривая маленькие цветочки с белыми лепесточками, а там ещё, по ботанике что-то вспомнилось, тычинки и пестики имеются. Ой, как интересно...       Ему бы сейчас куда угодно смотреть, но только не на хёна, у которого вся радость от встречи сияла на лице, такими уж прям, нелицеприятными злословиями.       Чон ещё какое-то время корчил из себя жертву обстоятельств, что вот он, в гостях же всё таки, а сам чувствует себя, вроде бы и не к месту.       И в один миг его вся напускная солидарность, за сгоревшую курочку, да и кухню, что пропахла горелым, лопнула, как самый настоящий мыльный пузырь!       Вот так – пуф, и нет его!       Вот тогда он наклонился вперёд, якобы скорбя, изо всех сил стараясь напустить на себя печаль, и даже переносицу зажал пальцами, а потом, якобы слёзы вытирал, когда из него вырвался первый стон, больше похожий на клич, желающего спариться, животного.       Он изо всех сил старался не обидеть хозяина своим невежеством, но ежели попёрло, так попёрло!       Когда он растянул губы в улыбке, а так хотелось ему, чтобы это выглядело по-настоящему, по-печальному, тогда он просто рассмеялся, про себя, где-то внутри себя, содрогаясь всем телом!!! Но нужно же ведь серьёзнее быть, ититьколотить! Но так ведь не получается!!       Мозг усердствует, трудится над поставленной задачей, плюётся импульсами, посылая лицу мимику печали, но тут встревает вторая извилина, как та палка в колесе, которая всё, падла, и портит!!       И получается такой тандем – горестная физиономия, как бы, и улыбка на губах! Это полный треш, если не сказать – пиздец!       Чонгук корчился какое-то время, стараясь быть подстать настроению старшего, но не выдержал и прыснул от смеха в голос! Юнги на это только фыркнул, как недовольный кот, но продолжал зыркать на молодого мужчину, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заразиться его настроением!       А Чонгук уже не мог сдерживаться!       Ведь насколько трагична была эта ситуация, настолько и комична!       И вот, как обычно бывает в таких ситуациях, когда ужин, по логике вещей, уже должен быть съеден, тарелки отнесены в кухню и свалены непонятной грудой в мойку, именно тогда наступает такой момент, когда гостям уже и уходить бы пора, да как сказать им об этом??       И в который раз всплывает всем известная поговорка, «Язык мой враг мой», когда черти тянули за язык, а может быть и за яйца, но, что сказано было, то сказано или было подумано, но осталось неозвученным. Или всё-таки озвученным?       — Ну... Всё было вкусно...— выдал Чонгук и почти почувствовал, как в него летят невидимые стрелы!       Ну а что он скажет?? Ну был же ужин? Был! А что, найдётся смельчак, который скажет нет?? Да как-то таких не находится!       И вот нужно бы хозяину и кофе предложить и перейти в зал, а в их случае это на веранду, где можно выпить кофейку и посидеть в тишине, как будто до этого музыка громыхала и люду́ было завали́сь!       И, только подумав о кофе, он вспомнил, что ещё не распаковал новую кофемашину, которую ему привезли на днях! Она так и осталась стоять на столе, там же, где стояла и нетронутая зарядка для телефона.       У Юнги своеобразные понятия о хотелках, если это действительно считается приоритетом на данный момент! Сначала он об этом мечтает, потом эти мечтания становятся настолько навязчивыми, словно, если он приобретёт это «что-то», то его жизнь обретёт новые краски и новый смысл бытия!       Но, как только он получает это «самое главное», как он и думал, а в частности это кофемашина и новая зарядка для телефона, то это может простоять на видном месте ещё пару-тройку дней, лишаясь своего звёздного часа, быть распакованным и наконец-то использованным!       Ведь испить ко́фию прям, как в той прошлой его жизни и вспомнить, чё там было хорошего, наслаждаясь моментом, для него стало какой-то навязчивой идеей, но, как теперь уже стало понятно, оно стухло, желание это, и он словил взгляд Чона, как тот тоже смотрит на эту нетронутую коробку.       Но, какой там кофеёк для мужиков, если в холодильнике томятся несколько банок холодного пива??       — Ну да... — пробурчал Юнги, сам себе и встал, но не к этой дизайнерской мысли направляясь, отнюдь, а к холодильнику за пивом!       Он ловко подхватил упаковку и, не говоря ни слова, пошёл на веранду, на выходе матеря сбившуюся с дороги курку, которая с бешеными глазами и громким кудахтаньем выскочила обратно, так и не успев зайти в дом.       — Ты идёшь? — пролетело в его мозгу и Юнги нахмурился, когда он, уже открывая свою банку и делая первый глоток, задумался – он сказал это вслух или только подумал сказать?       Но сразу отбросил эту глупость, усмехаясь самому себе. Он что, нянька?? Сам дорогу найдёт!       Но не мог не признать, что прислушивается ко всем звукам в комнате, стараясь предугадать, что же сейчас произойдёт, но тишина, честно говоря, сбила его с толку и он, спустя несколько секунд, просто плюнул на это, наслаждаясь холодным напитком.       Прежде чем выйти на веранду, Чонгук долго смотрел вслед сыну, как тот, без капли робости и с такой детской непринуждённостью, сам пошёл по коридору, утопая в полумраке, как маленький гномик. Потом альфа услышал, как Ми-ми лупит маленькой ладошкой по тонкой фанере и с той стороны щёлкнул шпингалет.       И будто выстрелом отрекошетило и прям в сердце взрослого мужика!       Он весь напрягся, превращаясь в одно большое ухо, боясь лишний раз пошевелиться, дабы не упустить ни единого звука! А сердечко уже заходилось бешеным ритмом, когда он потянул воздух и почувствовал едва заметный, сладкий запах малины...       И прям тоска какая-то его обуяла, и он бы выругался сейчас, не пытаясь сдержаться в выражениях, но... Понимает, что сам себя дразнит, как в какой-то игре, чтобы заманить себя глубже в сети и... И что..? И он не мог вспомнить, когда бы у него было такое желание преследовать омегу??       И кажется, что ему никогда не нужно было ухлёстывать, добиваясь противоположного пола, но сейчас... Сейчас ему нужен...холодный душ, прежде всего! Или воздух... Или... Но он наполовину был там, где слышался только один детский голосок и колокольчиковый смех сынишки...       Чонгук бросил взгляд на пустую комнату и почувствовал эту пустоту и внутри себя. И такой бессовестный и бесстыжий интерес, явно сумасшедший! Он пытался задержаться хотя бы на одной мысли, но они так хаотично скакали, как белки в колесе, а внизу что-то стало так неспокойно... И стыдно... И он покраснел, как мальчишка, когда понял, что в штанах совсем не то, что сейчас нужно! А нужно ли?       А ведь вокруг него так много желающих его омег – красивых, утончённых, жадных до альфьего тела, до ласк, и которые сквернословят так жгуче и бессовестно, но член, вопреки, дёргается, когда из нежного ротика вылетают такие жгучие словечки, а потом туда же погружается и его плоть...       И он просто ва́лится спиной на спинку стула, не чувствуя силы в теле, когда она вся, роди́мая, ушла вниз! Да, у него стои́т, определённо! И всё его естество подрагивает и так безжалостно бьёт импульсами! Но чёрт побери! Как же сладко бьёт..!       И он почему-то не может вспомнить, когда у него последний раз был секс? Или хотя бы минутная дрочка, но мысли опять путаются и он признаётся себе, что так позорно ещё себя не чувствовал!       Сердце заходилось в каком-то сбивчивом ритме, как в тех мультиках, где весёлые персонажи заводят движок машинки с помощью рукоятки, и оно тарахтит и трясётся, как под током! Вот так сейчас и Чонгук! Весь колотится, пока у него стои́т и таки крепко стои́т, и жалобно вопит!       Он несколько раз пытался отвлечься, упираясь взглядом куда угодно, но только бы не смотреть вниз, где уже всё слишком опасно!       Он переводил взгляд на остывшую курицу, на её застывший жир, и казалось бы, это должно его как-то отвлечь, но мозг просто издевался над ним, подсказывая совсем не то! Жир ему казался смазкой на нежном омежьем теле, а непропечённое мясо манило, напоминая молодую кожу, ну прям, как кровь с молоком!       Он ощущал дикий дискомфорт, когда головка члена упиралась в резинку трусов и он так неосознанно качнул бёдрами вперёд, делая себе же медвежью услугу!       Нет-нет-нет...       Хватит! Ему не о том нужно думать! Но сколько бы он не повторял эту мантру, вторая голова напрочь отключилась, не принимая сигналы мозга, работая своей одной извилиной! Рука непроизвольно полезла вниз и он вздрогнул всем телом, когда на член легла его тяжёлая ладонь.       ...И как ушатом холодной воды его окатил детский смех из той комнаты, в конце коридора!       И это подействовало на него отрезвляюще. И сразу стало неимоверно стыдно и он почувствовал себя грязно и виновато, но и боль в паху не проходила, и смесь всех этих чувств его поглотила, но он заставил себя встать из-за стола и, на дрожащих ногах, пошёл из комнаты на выход. А внутренний, пакостный такой голосок, недовольно пищал что-то, кричал и бился в истерике, лупя кулачонками по́ полу, только эти удары явно отдавались ему по темечку и в висках и в яйцах, матьегоити!       Когда на веранде появился Чонгук, сам, без Ми-ми, Юнги долго смотрел на него, сканируя взглядом, замечая покрасневшее лицо и опять, эти, уже знакомые, осоловевшие глаза. И на всю удачу, Чонгук плюхнулся в кресло, прикрывая неспокойствие в паху.       — Он туда пошёл, — прохрипел Чонгук на немой вопрос хёна, когда старший не увидел омежку и только наблюдал, каким молящим взором Чон глянул на банку, как по ней текла капелька конденсата.       Юнги указал ему на тару взглядом и тот схватил её, резко щёлкая жестяным язычком, сразу присасываясь и отпивая добрую половину, замечая, как у того трусятся руки.       Ладно, подождём...       Не скажет сам, выбьем кувалдой!       Весь вид Чонгука вопил о каком-то подвохе и Юнги просто нутром чувствовал, что дело пахнет керосином. А в этом случае малиной!       Хм-м-м...       И пока в его мозгу созревал какой-никакой план действия, на его лице не отображалось ни одной эмоции! Хотя разве можно что-то прочитать на статуе?       Мин был не просто умён, он был проницателен, он был хитёр, но не безжалостен. И опять и в который раз он оглядел, ничего не подозревающего Чона, и уверился в своей теории, что таки да, топорика на его шею нет... Надо бы прикупить...       Они молчали ещё какое-то время, хотя уже пора бы и рот открыть, да изречь хотя бы что-то, но Чонгук был слишком сильно занят рассматриванием банки, пока сам Юнги сканировал альфу. И похер, что это не исподтишка, ему как-то насрать!       В какой-то момент он развернулся к нему полубоком, щуря глаза, пока у Чона не задёргался кадык от волнения. Взгляд Юнги спустился вниз, рассматривая его татуировки, а потом, вздохнул и выдал то, что на уме,       — Я чего-то не знаю? — и вопрос конечно же подразумевает искренний ответ, хотя удовлетворит ли это его?       Он-то всё давно уже пронюхал, но ответа хотел получить именно от него, если от Тэхёна не получится.       И бинго!       Чонгук так резко обернулся на него, сглатывая слюну и прям-таки спотыкаясь об него взглядом, заметил, как его сканируют этим режущим взглядом.       — Нет, хён... — только и смог ответить Чонгук, сам же вернулся к испитию пива, почему-то не чувствуя его вкус.       — Ну допустим, что я так и позволю остаться на этом, — проскрипел Юнги и наконец-то отвернулся от него, глядя прямо перед собой.       Экзекутор прям какой-то!       Чонгук с трудом вдохнул прохладный воздух, словно это были камни и немного поёжился, оглядывая туманный двор и подрыгну́л громко, когда желудок отблагодарил его хоть за что-то!       А в голове у него какая-то, то ли пустота, то ли там слишком много вопросов, и всё это перемешалось в такой кавардак, что он не решался начать распутывать этот клубок мыслей.       Его, такие себе, размышления, прервал Петро, появившийся на веранде, из тумана, как корабль-призрак.       Он так резво запрыгнул на полметра вверх, махая крыльями, что Чонгук поджал ноги и на его лице отобразилось несколько эмоций – страх от неожиданности, ступор, а потом появилась улыбка на вытянутом лице!       Тот прошёлся туда-сюда, как надзиратель, рассмотрел сидящих, что-то им прокукарекал и собрался было уже уходить, как задержался, глядя прям на Чона в упор.       Но, уже через несколько секунд, по-видимому, решил, что сейчас не самое время нападать на чужака, ибо это неинтересно, вот как будет он один... Вот тогда мы и побегаем!       — Ну... Ты... Это... — замямлил Юнги, нарушая тишину, когда Петро, точно так же ушёл, как и появился, из тумана в туман, — Ужин и всё такое...— и не стал договаривать, когда услышал, как хмыкнул Чон, глядя на него неоднозначно.       — Мы поужинали... Дома... — поспешил исправить себя Чонгук, слегка покашливая, уже вливая в себя второй большой глоток.       Ага, пиздите больше, мистер Чон!       — Ну и слава Богу...— ответил «замечательный» хозяин, что никого больше кормить не нужно.             Несколько пустых банок лежали возле возле перил веранды и отсвечивали своими бока́ми лампу. Дождь уже закончился, туман рассеялся, являя им чистый воздух. Тонкое, чем-то драматическое выражение застыло на лице Чонгука, когда он подошёл к перилам, опираясь на них своим весом. Он провел длинными пальцами по чёрным волосам, и понял, что его развезло от трёх банок пива. Ноги приятно ослабели, в глазах появилось что-то наподобие, «А мне море по колено!»       Но стоило телефону Юнги принять сообщение, пропиликавший, как выстрел в темноте, так Чонгук вздрогнул всем телом и развернулся, оперевшись задом на высокие перила, на всякий случай, глядя на старшего сверху вниз.       Юнги вздохнул и открыл телефон; за много лет работы он привык быть наготове и даже сейчас, после нескольких банок, он мог бы спокойно встать и пойти по делам, не взирая на время.       Однако сообщение ему пришло не от какого-нибудь человека, предупреждающих о возможном кризисе.       На него с экрана смотрел омега с губками уточкой и ярко накрашенными глазами, развалившийся на диване в довольно неприличной позе. Юнги посмотрел на снимок и нетерпеливо удалил его. Ему не нужны грязные фото в телефоне, он же не подросток! Он закрыл телефон и поймал взгляд Чона, как тот явно заметил, что и этот бука не лишён внимания от слабого пола.       И мрачные, до селе, размышления сменились искренним тепло́м в глазах Чонгука, когда он смотрел на стушевавшегося хёна. Да... Видеть улыбку старшего ему не представлялось так часто и каждое её проявление, да хоть даже намёк на это, разносилось теплом в животе.       — Почему ты один, хён?       Вот так сходу и пульнул!       Он уже давно хотел это узнать, да всё как-то не быстро случая. А вот сейчас самое оно. Даже и такому пню, как Юнги, нужен собеседник или попросту свободные уши, ведь даже самый сухой пень когда-то был красивым деревом! Только подсознание Чонгука и решило всё за него, или это просто алкоголь развязал ему язык, вот он и спросил.       — А я не один... — ответил ему Юнги и Чонгук понял, кого он имел ввиду.       — Ты был женат, хён?       Новый вопрос и опять тишина и Юнги некоторое время просто смотрел на младшего, рассматривая его, оценивая, и первый увёл взгляд, занимаясь более интересным, для себя, делом. Он, по своей привычке, полез в карман и вытащил трубку, набивая её травой и сразу, не мешкая, закурил. Какое-то время он просто сидел и пускал дым.       — Знаешь... Когда в крепкую семью приходит беда, там не говорят, — Это из-за тебя... Там говорят, — Мы с тобой...       Начало положено, хоть ничего и не было понятно и Чонгук задумался. Как обычно Юнги говорит загадками, и Чонгук никогда не считал себя глупым, но именно с ним он тупит. Он с трудом поспевает за его размышлениями, пытаясь находу их расшифровать, но уже, увы, очень скоро оставил эту идею.       Он закусил губы и они как-то так запекли, будто...будто бы заскучали по ласке... А ведь и правда, заскучали... И в отличии от Юнги Чонгук был подвижным. Он не умел по́долгу сидеть на одном месте, как это обычно делает хён. Ему постоянно нужно что-то делать, чем-то заниматься. И он в принципе ещё иногда смотрел на жизнь глазами ребёнка. Порой восхищённо, а порой и не сдерживая эмоций.       Вот и сейчас он не мог усидеть на одном месте и снова развернулся, глядя куда-то вдаль, что-то выискивая глазами, а может быть просто его рубит? Вот прям рубит на разговор и чтобы до самого дна достать!       Благодаря своей импульсивной натуре, или простой простодушной любознательности, ему удалось вытащить ещё пару слов, типа «Угу» и «М-г», и он больше не стал его терзать своими вопросами.                    Так они и сидели в этой тишине, слушая, как где-то далеко идёт жизнь своим чередом. Где-то замычала корова и залаяла собака. Коты на дереве завели свою песню обольщения самочки и сверчок запиликал своей скрипкой где-то под креслом.       Потом они услышали, как Ми-ми смеётся, и это, кажется, разворошило рой слов, которые полезли из Юнги.       — Я не слышал его смех, — сказал зачем-то он и Чонгук, кажется, понял, о ком идёт речь, — И если... — он затянулся дымом, — Если ты увидишь его улыбку и услышишь его смех, считай, что ты увидел чудо...       Чонгук замер от этих слов и сердце забилось, как ненормальное. Он ничего не мог с собой поделать! Это был какой-то внутренний порыв, желание или что-то, чего он не смог бы объяснить!       Он встал и обошёл дом, совсем не слушая, о чём сзади бубнит Юнги, пытаясь успеть за его широкими шагами. И альфа столкнулся с его мощной спиной, когда Чонгук резко остановился и замер у окна... И Юнги увидел в окне, как Тэхён играет с Ми-ми, расставляя за маленьким столом детскую посуду.       И это сильно поразило его и тепло растеклось в теле немолодого альфы и даже какая-то гордость появилась в его глазах, и Чонгук обернулся и увидел, как Юнги...       ... Или просто ему так показалось, что в его глазах мелькнула слеза, или это только, опять-таки, так ему показалось? Юнги быстро отвернулся и ушёл, а Чонгук остался там стоять и просто смотреть...       Скромный букет ромашек, тот самый, что они принесли, стоял на подоконнике, сразу же перед ажурной занавеской. Небольшая комната совсем не блистала роскошью и вся обстановка совсем не была схожа со сказочным замком, в котором был заточен этот милый принц.       Однако всё было таким обжитым, пусть и скромным. Невысокие потолки, около двух метров, а может быть и ниже того. Светлые, почти отсутствующие обои. Большая кровать, застелена толстым пледом сли́вового цвета, со множеством подушек, возложенных одна на другую, и самая маленькая на верху, как звёздочка на новогодней ели. И вся эта композиция накрыта простым тюлем с крупными вышитыми цветами.       На стене небольшой ковёр, с изображением двух лебедей, склонённых друг к другу и сплетённых шеями между собой.       И маленькие образа́ в углу комнаты.       Рядом стоял небольшой телевизор на высокой тумбе, прикрытый белой салфеткой макраме. Вся обстановка была доне́льзя деревенской, тёплой такой, и даже фантомно слышался запах ладана от свечей...                   И в мыслях легко воспроизвелось, как Чонгук, спеша домой, давным-давно, в своей далёкой юности, под чётким контролем ночных светил, открывал скрипучую калитку, и каждый раз, честное слово, он обещал себе, что смажет петли. Но они почему-то скрипели только ночью... Скрипели наперегонки с ночными сверчками.       По уложенной, одиночными плитами, дорожке, Чонгук шёл домой, стараясь не наступать на папин газон и всегда подходил к окну, голубой огонёк которого его манил. Всегда манил заглянуть молоденького альфу в окно, посмотреть на эту идиллию с другого ракурса, как какой-то посторонний прохожий заглядывает, рассматривая чужое счастье.       А он и рассматривал...       Он смотрел, как отец что-то жевал неспешно, расхаживая по комнате туда-сюда, наверное что-то упорядочивая в своих мыслях, пока папа строчил на своей старенькой швейной машинке, крутя рукой маховик, время от времени поглядывая в окно, что стемнело уже, а сына, всё ещё, нет дома...       Омега что-то говорил мужу, тот пожимал плечами, потом, подойдя к папе, отец касался губами затылка супруга и Чонгук видел, как они, всего лишь на пару секунд, сжимают руки, но и этого хватало, чтобы почувствовать эту любовь...       Папа потом возвращался к любимому занятию... И всё же он останавливался, плечи его поникали, и он смотрел куда-то далеко-далеко... А потом, будто что-то вспомнив, он вставал быстро и, развернувшись, замирал на месте, прикрывая рот от страха.       Папа выдыхал, увидев в окне сына, и будто журить его собирался, укоризненно глядя на своего, так быстро повзрослевшего, мальчика. Но в этом взгляде Чонгук чувствовал, как сердце омеги пускалось вскач. Как на родном лице появлялась улыбка, и омега делал первые несколько шагов, стараясь не разорвать зрительный контакт с ребёнком...       Папа заходил за угол и исчезал в недрах другой комнаты, пока Чонгук уже обходил дом и поднимался на крыльцо, а его сердце спешило пулей вперёд, да перед ним... И открывалась дверь и он попадал в папины объятия...       И это было то самое счастье...       Чонгук превращался в маленького мальчика, он даже хотел меньше стать, только бы быть всегда в папиных объятиях. Только бы чувствовать его запах, ощущать его руки, как они обнимают его и слышать его голос, как он говорит ему ласково-ласково,       — Сыночек... Ты не замёрз маленький..?       А Чонгук отвечал ему качанием головы. А папа понимал всё без слов. И, наверное, сдерживался, чтобы не расплакаться. А потом он тихонько спрашивал,       — Кушать будешь?       — Буду... — отвечал куда-то в плечо Чонгук.       Потом он садился за обеденный стол в кухне. Кушал мясной пирог, запивая его холодным молоком и слушал, как отец с папой о чем-то разговаривают на диване перед телевизором.       И он даже не прислушивался к их разговору. Он слушал их голоса. Это были самые красивые голоса в его жизни. Которые он так часто воспроизводит сейчас, но только в мыслях.                   И такая волна сейчас на него напала. Такая волна той ностальгии, когда его сшибает... Когда что-то твёрдой рукой сжимает его сердце и горло. И ему так хочется снова оказаться тем подростком, шестнадцатилетним мальчишкой, когда он бежал домой после дискотеки. И он хотел увидеть этот голубой огонёк в окне родного дома. Он спешил в папины объятия... Он спешил в родные пена́ты, в родные стены, в которых лечит даже слово.             И сейчас он смотрел в окно. И он мог увидеть только очертания своего сына. Второй мальчик сидел к нему спиной и ромашковый букет скрывал его от любопытного чужого взгляда.       Они сидели на полу и играли...       В чаепитие...       Ну конечно...       А во что могут ещё играть два маленьких омежки? Они ведь только отличаются по размеру, правда? А так они одинаковые. Ми-ми ещё ребёнок. А Тэхён..? Тэхён тоже ещё ребёнок.       Но в душе взрослого мужчины совсем не та любовь была, не отцовская. И она страшила его, пугала. Так по-настоящему...       Она совсем другою была!       И он так боялся её высказать вслух, и даже самому себе... Но он чувствовал... Чувствовал что-то, что до селе не знал, и разве важно, что ему за тридцать, а он понимает, что накатывает на него что-то и нет... оно не душит, оно даёт...       Оно дыхание рвёт и наполняет его чем-то незнакомым. Но он может с уверенностью сказать, что такого раньше не чувствовал. И пусть он не видел лица этого второго ребёнка, он видел его только со спины, и то не совсем чётко.       Чонгук смотрел на его светлые волосы. Он видел его узенькие плечи. И он даже не слышал его смеха, не говоря уже о голосе. А ему так хотелось...       Небольшая лампа на маленьком столике, освещала это маленькое убранство и милую идиллию двух омежек. Мягкий тёплый свет освещал его волосы и они светились жёлтым цветом изнутри.       В какой-то момент Тэхён повернул голову и Чонгук, сам того не ожидая, едва поглотил стон, так неуместно вырвавшийся из горла, когда он увидел несколько веточек ромашки, продетых через волосы и спрятанных за маленьким ушком. Это... Это было так чарующе...       И ему хотелось украсить эти волосы новыми цветами, превращая их в произведение искусства.       Он восторженным взором рассматривал идеальный профиль мальчика и сглатывал слюну. И почему-то взыгра́ло что-то внутри него!       Ревность что ли?       Или это другое?       Пристают ли к нему другие мужчины? Запирается ли он здесь от страха? Плачет ли он в подушку по ночам??       Он чувствовал себя таким виноватым, что прям сейчас, бессовестно подглядывает, и это чувство вины его затопило полностью. Он ведь всё ещё ребёнок... Господи...       Чону за тридцать, а он смотрит на того, кто в два раза его моложе.       С каким-то тяжёлым вздохом он подавил новый всплеск вины, когда одна вина на другую наслаиваются, а он, продолжая себя обвинять в этом, не может оторвать взора.       И какое-то ощущение затишья перед бурей вызывало в нём то ли ярость, то ли... Альфья собственность? Но даже если и так? Что он может сделать?? Конечно, ему придётся себя сдерживать и чужое дыхание за спиной, тому явное подтверждение!       Он совсем не понял, когда рядом с ним оказался Юнги, всем своим видом выпуская в Чона невидимые обоймы! И это уже не кажется старшему, как подозрения!       Он стоял рядом с этой громадиной, что не отрывал своего взгляда от созерцания за окном, и неотрывно смотрел на происходящее в той маленькой комнате.       Ми-ми увидел в окне отца и заулыбался, показывая на него пальчиком.       — Папа! — закричал малыш и сразу вскочил на ноги, подбегая к окну, солнечно улыбаясь альфе.       Чонгук смотрел на своего ребёнка, как его щёчки зарумянились, а пухлые губки растянулись в самой красивой улыбке.       — Папа... — малыш приложил ладошку к окну, касаясь холодного стекла, и сразу обернулся назад, и Чонгук перевёл взор туда, где только что сидел светловолосый мальчик, и только фантом его ещё играл в глазах мужчины.       Чон смотрел, как к его сыну потянулась тонкая рука и Чонгук, будто с цепи сорвался, развернулся всем корпусом.       Юнги ошарашено смотрел, как этот бугай в несколько шагов перепрыгнул через штакетник клумбы и, наклонившись, сорвал самую красивую розу.       — Это его любимый сорт, — зарычал голос за его спиной, но Чонгук уже не слышал его!       Он обходил дом, через шаг спешил, перебирая пьяными ногами, или ватными, сейчас ему некогда разбираться в своих ощущениях, и забежал на большую веранду, сразу заходя в дом, минуя кухню.       Он не обратил внимания, когда чей-то огромный кот, явно соседский, подчевался полусырой курицей, стащив её, несчастную с блюда, оставляя на скатерти огромное жирное пятно.       Кот, услышав шаги, зашипел и надулся, как шар, потом зарычал диким зверем и прыгнул на пол, двумя пятнами исчезая по полу, тащя за собой добычу, только Чонгук ничего не замечал! Даже не заметил капельки крови на руке, что он порезался, когда отламывал розу, едва ли не выдернув весь куст из земли!       И всё это ошалевшими глазами наблюдал Юнги, когда спешил за этим ополоумевшим, едва не споткнувшись о какого-то шерстяного нахала, который поимел наглости, стянуть со стола целую, мать его, курицу!       Он перевёл взгляд на эту гору мышц, что стояла посреди комнаты и пялилась в конец коридора. А оттуда слышался детский лепет и топот ножек, потом тишина и дверь открылась...       И по всем традициям соблазнений, как и предполагал Юнги, сейчас должно бы что-то произойти, но он тоже стоял, не двигаясь, только дышал тяжело.       Он же и заподозрил неладное и раньше, но сейчас не мог сдвинуться с места, чтобы прекратить это всё! Или предупредить неладное! Или...       Из темноты коридора выходили двое, в одной композиции.       Старший мальчик держал на руках младшего и это было так гармонично...       Чонгук несколько раз проморгался, отгоняя, то ли видение, то ли удостоверяясь, что это совсем не видение...       На высокого, темноволосого мужчину смотрели огромные глаза, и будто только они появились из этого мрака, как фантом, как нечто, что не может просто так существовать в этом мире.       В его открытом взоре стоял неозвученый вопрос – неужели это тот самый, который... был там... тогда...       Яркий румянец вмиг покрыл омежьи щёчки, и он поспешил отвести взгляд, но уже через секунду вновь вернулся, рассматривая альфу так жадно, бегая глазами то по лицу, то по телу... И этот робкий взор был громче всех слов, что так и остались невысказанными, да хоть кем-то.       Его красивый рот приоткрывался, яркие зрачки прятались за густыми ресницами, пока на лице не проходил румянец.       Роскошная копна светлых волос была в каком-то творческом беспорядке и эти пару веточек ромашки сшибали альфу наповал, как и в то, самое первое мгновение.       Простая тонкая льняная кофточка сползла с одного плеча, открывая загорелую кожу и тонкие ключицы вразлёт. Тёмные штаны, слишком большие для него, прятали его ноги и он стоял перед ним, как в рясу одетый. В яремную впадинку впадал крохотный камушек-капелька на едва заметной цепочке-ниточке.       Чонгук сделал пару шагов к нему навстречу, как хищник к своей жертве, и мальчик попятился назад и замер на месте, огромными глазами переводя взор за спину альфе.       Его внушительная фигура, широкие плечи и непонятно от чего, строгий взгляд, вселяли страх, напоминая омежке, что он маленький... И не только по годам. Он перед ним казался маленьким...       И мальчик не мог дать объяснение, почему именно хищник..?       Что-то в его чёрном взгляде заставляло омегу не разрывать зрительного контакта, и он мог поклясться, что ещё секунду, и из глаз потекут слёзы.       Чонгук рассматривал омежьи глаза перед собой, такие большие, миндалевидные, цвета горчичного мёда. Смотрел на нежную кожу лица́ и шеи, и такой сочный рот на красивом личике-сердечке. И это манило его, но ему было страшно напугать омегу.       Словно, сто́ит сделать ещё один шаг, и этот фантом, напротив него, растает, превращаясь в хмельную фата Моргану.       Тело мальчика, казалось, жило отдельно от разума и его охватили необычные ощущения. Внезапно в груди стало слишком жарко и соски сами сжались и стали невероятно чувствительные. А между ног... ...Там как-то вдруг всё потеплело и омега неосознанно втянул мышцы тазового дна, и по телу пробежала дрожь.       Чонгук пристально изучал миниатюрную фигурку перед собой. К своему изумлению, в который раз, он почувствовал напряжение в паху, хотя, опять повторяясь, с молодых лет, не реагировал на омег настолько яро и неудержимо.       И он мог с уверенностью сказать, что его всегда привлекали немного нахальные, неозабоченные омеги, которых не приходилось «раскручивать», хотя это уже прошедшее.       Предательские гормоны имели на этот счёт своё особое мнение, и альфе ничего не оставалось, как только пялиться перед собой затуманенным взором.       — Чон Чонгук, — выдал он и почувствовал себя глупым мужиком, ожидая, что он услышит его имя, в ответ, но...       Омега снова посмотрел ему в глаза и перевёл взгляд за его спину, где молча стоял Юнги-хён. И омежка весь собрался, сжимаясь, когда этот огромный альфа сделал к нему ещё один шаг, протягивая руку с розой, не сводя изучающего взгляда с его лица.       — Не бойся... — услышали они голос Юнги, и только сейчас Чонгук заморгал часто, будто скидывая с себя наваждение.       Или что это было?       Он обернулся на миг, ме́льком замечая невысокую фигуру старшего, и вновь вернулся в обратное положение, прикрыв глаза, всего лишь на миг, с ужасом отмечая, что боится поднять на него взгляд, – а вдруг он и правда, исчезнет??       Но нет...       Он всё ещё стоял перед ним, держал на руках его Ми-ми, который ничего не понимал и уже заметно засыпал. И в какой-то момент Тэхён поднял на него взор и...             ...Улыбнулся...       Только уголками губ улыбнулся, или это было только его воображение?       Хотя нет!       Его глаза!       Они замерцали каким-то особым образом, Чонгук мог бы поклясться, что он увидел это свечение, он увидел, как снова щёчки мальчика покрылись ярким румянцем, когда омега рассматривал прямой нос, ровные, как стрелы, брови и высокие скулы и сильную упрямую челюсть с проступающей тенью щетины.       К своему изумлению, омега ощущал мурашки, что так бессовестно таранили его затылок и спускались вниз, вдоль позвоночника. И впервые в жизни он с такой жадностью представлял себе этого альфу, как он стоит перед ним... без одежды...       И, опустив ресницы, он, будто прячась за ними, изо всех сил прогонял от себя эти неприличные мысли, но тело загорелось таким огнём, который было очень сложно потушить.       Он, к своему бешеному стыду, вспоминал размах его широких плеч и мускулистую грудь, что сейчас была скрыта под тонкой тканью рубашки. И эти длинные ноги... Ровные и без изъянов, хотя... Разве есть ему с кем сравнивать?       Ну вообще-то есть..       На речку-то он ходил же, и видел альф, но никто не вызывал в нём такого интереса.       Омега поднял взор и встретил этот чёрный взгляд, и Чонгук опять заметил, как красивое личико снова вспыхнуло, когда его тело сковала новая волна стыда, и он опустил голову, как смущённый ребёнок, увидевший непристойности взрослых.       И Господи...       Его глаза упёрлись в то самое место, которое он совершенно не хотел изучать, а ещё лучше ластиком вытереть из памяти, но эта заметная мужественная выпуклость в паху альфы сама бросалась в его глаза!       Честное слово!       Как будто этот мужчина излучал сексуальные феромоны, которые лишали его ума. Его нетронутого разума...       А потом мальчик перевёл глаза на его руку, в которой тот зажал ту розу, несчастную... Сорванную целиком... с бутоном и обломанным стеблем.       И сам Чонгук, словив этот взгляд, не смог сдержаться, чтобы не цыкнуть расстроенно, что... Вот как ему теперь дарить это??       Ми-ми, неосознанно спасая ситуацию от полнейшего фиаско, слез с рук мальчика и подошёл к отцу, забирая то, что осталось от красивого, некогда, цветка.       С каким-то сожалением он глянул на отца, а в глазах так и читался укор... Он забрал, что было, вернее, что осталось, и так спокойно собрал в свои маленькие руки упавшие лепестки и запросто отдал всё в руки Тэхёна. Самый маленький, а оказалось, самый проницательный. Или ему просто уже нестерпимо хотелось спать..?              И, стиснув зубы, за ними стоял Юнги, исподлобья рассматривая это полнейшее безобразие, что развернулось в его доме, на его глазах. Его взгляд кипел, пока он смотрел на обездвиженного Чона, и почти испуганно покосился на омегу, как тот стоял, также неподвижно, держа в двух ладошках то, что осталось от розы.       И он содрогнулся, где-то внутри, когда заметил на красивом лице своего названного сына, лёгкую тень улыбки.       — У меня для тебя сюрприз, — напряжённо поведал он Чонгуку и первый вышел из дома.       Уже через несколько секунд он услышал, как громыхнула дверь в конце коридора, а потом раздались шаги. На веранду вышел Чонгук, держа на руках уже спящего ребёнка.       — Я не буду тебя бить только по одной причине, — и он глянул на Ми-ми, как маленький мальчик сладко зевнул, — Но другой раз тебе стоит подумать, когда захочешь вот так вот, без моего ведома, пуститься во все тяжкие...       Сердце Чона, как никогда, отчаянно забилось, когда Юнги посмотрел на него не очень дружелюбно. Острым таким взглядом, злым.       — Думаю, нам пора домой... — наверное это нужно было бы сказать, он и сказал, пытаясь определить эмоциональное состояние хёна.       Юнги молча наблюдал, как они уходят, как его фигура тает в темноте, и он так неодобрительно поджал свои губы, неосознанно набивая трубку травой.       Он выкурил её за пару-тройку затяжек и вытрусил ещё горящие огарки на землю, слушая, как они шипят в луже.       Уже сто́я возле его комнаты, он несколько раз постучал, но не получил ответа, открыл дверь. Юнги топтался на пороге, глядя, как мальчик раскладывает лепестки розы на тетрадном листе, восстанавливая их первоначальный вид. Для него всегда всё было предельно ясным и понятным. Но сейчас он был выбит из своей привычной колеи. И это всё будило, как жгучий интерес, так и непонятное чувство волнения.