Сколько живёт любовь?

                              ***                   С того момента пора бабьего лета уж давно и второй круг прошла, и ка́нула в воспоминаниях, как труха прошлогодних листьев.       Природа снова приготовилась к следующей долгой зиме, в ожидании притихнув, как маленький испуганный заяц.       Крепкий утренний иней давно сменился оконцами луж в какой-то иной мир, куда можно заглянуть, и увидеть в отражении, как там облака плывут, или стая грачей, громко возвещая о себе, перелетает небосвод.       Детвора, наперегонки, радостно топтались по тонкому льду, превращая такие необычные порталы в осколки, которые скоро покроются новой коркой льда, чтобы со временем превратиться в огромный каток. И детям на радость и даже взрослым, и на новые шишки и ссадины тоже. Но разве это кого-то остановит?       Снег уже успел порадовать всех жителей, несмотря на их возраст. И сколько бы лет не было человеку, он всегда будет смотреть в небо, восхищаясь этой красотой, и ловить снежинки на варежки, рассматривая неповторимые узоры само́й природы.       И весёлой гурьбой будут бежать селяне на горку, затаскивая тяжёлые санки, или огромные ватрушки, чтобы скатиться прям в сугроб, смешаный с сеном, превращаясь, на потеху всем, в огородное чучело.       Белым мягким покрывалом земля накрылась, зарываясь в тепло, и, как большие бородавки, торчали стожки́ сена, покрытые большими шапками с бубонами.       Приятный морозе́ц переходил в трескучий мороз, когда сам дедушка Морозко рисовал на окнах узоры, скрывая волшебный мир от любопытных глаз, запечатывая особое тепло домов от стужи.       Снеговиков ещё не вида́ть, снег пушистый, лёгкий и не клейкий, но разве это может кого-то не радовать?       Уже скоро крепкие ночные морозы скую́т речку и по ней побегут самые отважные смельчаки, и гуськом потянут за собой всех остальных.       Снегири, как и другие пернатые, оставшиеся на зимовку, уже облепили кормушки, и набивали желудки кашей и кусочками сала.       И рябина поспела, прям к морозам, и сахаром в банке засыпали её, чтобы вскоре она пустила сок свой сладко-горький, и в самый раз пить её с чаем, пока дедушки приговаривали, что ничего лучше природных антисептиков ещё не придумали.       И заставляли всех без разбору пить мёд, что собрали на деревенской пасеке. Много мёду было нынче летом, всем хватило — гречишного и разнотравья всякого, а ещё твердого, застывшего, подсолнухового – его малышня, как конфеты грызла, да молоком запивала.       А взрослые пе́ргу пили по утрам, да и по вечерам, бо силу немыслимую сули́ла и не только на словах – витаминов в ней, как в химической таблице! И польза огромная и копейки сто́ит! Ну, прям, милости просим!       А в домах тепло настоящее, не такое, как в городе. Тут печка...       Она пахнет хвоей и дровами, она живым огнём дышит, особенно, когда вьюга разыграется, так только и успевай подсыпать уголь и смотреть, как они, каменья эти чёрные, искрятся, как бенгальские огни.       А какой орнамент на потолке от огня, так прям загляденье...       И, пока смотришь на эти тени, и слушаешь, как огонь в печи трещит и расходится, бушует, будто сказки он свои сказывает, Морозко поддувает бурю в трубе, а поддувало красным цветом расходится, как фонарь, и так приятно слушать, как кусочки жара падают туда, искрятся...       На улице стужа, а тут тепло...                               ***                   — Папа вставай!!       Через весь дом бежали маленькие ножки, шлепая босы́ми пяточками.       — Вставай, папа!! Ты всё проспишь!!!       Ми-ми лихо запрыгнул на кровать, стащил одеяло, оголяя альфу и сразу оседлал отцову спину, как умелый наездник.       Удобно разместившись на его пояснице, маленькие руки омежки заплясали по мощной спине, делая уже привычный массаж «Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы».       В спальню, с лаем, забежали два одинаковых пёселя, и один из них резво запрыгнул на кровать, а второй, впрочем, как и всегда, упал, и его пришлось затаскивать за лапы наверх.       Собаки, с игривым рычанием, тут же бросились в сугробы одеяла, кусая друг друга, а потом замерли на какое-то время, кося глазками, выжидая, когда пойдёт новая волна любви от хозяев.       — Сколько время? — пробурчал сонный голос отца, и Ми-ми подсунул ему часы, прям под нос.       — Вот сколько, — выдал омежка и поставил их обратно на прикроватную тумбочку, — Вставай, папа! — громко шепнул ему на ушко сын и захихикал, когда один из щенков, Сон-и, щекотал ему пяточки, а второй, Пен-и, пошёл будить хозяина, вылизывая альфе уши.       — О-о-ой, — заныл альфа, когда неугомонный щенок уже стал вылизывать рот мужчине, — Сон-и, отстань, — пробурчал Чонгук, прячась под подушкой, но его и там отыскали и ему ничего не оставалось, как спрятаться под одеяло.       — Это Пен-и, пап, — поправил его Ми-ми, — Сон-и у меня! Вставай!       И грозный рык пошёл из-под подушки, что так сильно воодушевил маленького омежку, и он запищал громко, а собаки взвыли, задирая мордочки, махая тоненькими хвостиками.       Мощное тело под мальчиком вздыбилось, как огромная гора, и альфа стал подниматься, на руках и ногах, как огромный назревающий вулкан, и Ми-ми, с визгом и восторгом, обнял отца, крепко держась за его шею, чтобы не скатиться, ненароком, вниз, на подушки.       В таком положении альфа простоял на кровати, как огромный краб, и повалился плашмя на кровать, приводя в восторг не только своего ребёнка. Собаки в солидарность гавкали и поскуливали от счастья, пока Ми-ми кричал и хохотал, разрывая барабанные перепонки альфы.       — Ой, Господи, — проныл Чонгук, перекрывая громкий зевок, уже снова закрывая глаза, когда его непослушнное тело никак не хотело просыпаться, — Ты чего так рано встал..?       — Я не рано, — ответил омежка и снова взял часы в руки, — Маленькая стрелочка тута, а большая тама, — резюмировал Ми-ми, как будто все, кто в комнате, могут угадывать, — Уже светло, пап! — не отстаёт малыш и не отста́нет! — Ты же обещал, что мы в лес пойдём! Вставай! И ещё белок надо покормить и кормушки разносить! — все заботы перечислил, прям на весь световой день!       — Так сколько время? — снова, зевая, спросил альфа, уже наверняка выспавшись, или ему просто больше не дадут поспать в законный выходной.       — Ну я же говорю, вот! — и он показывает отцу часы, пихая их прям перед сонным лицом, — Было так, а теперь вот так! — и альфа прищурился, глядя на часы и упал на подушку, когда понял, что уже половина восьмого, — А ты всё ещё спишь, а у нас дел по горло! — и тут Ми-ми не ожидал совсем, как батя вскочил и, схватив сына на руки, посадил себе на плечи и они вместе поскакали на кухню, завтракать.             В последнее время они несколько раз ходили в лес, если им позволяла погода, когда Чонгука заменял Юнги-хён. Вернее, сам Ми-ми напросился с ним выходить в лес, когда отец не сильно перегружен.       Они катались на сноуборде и брали с собой лыжи, и Чонгук понемногу учил ребёнка «слушать» лес. Мальцу интересно и альфе не скучно. Да и омежка, за эти полтора года, подрос и стал невероятно сообразительным и до жути любопытным!       Порою он задавал такие вопросы, на которые у Чона просто не было ответов и Ми-ми, глядя на стушевавшегося отца, так драматично вздыхал, закатывал глазки, цыкал и выдавал то, что и все омеги, поясняя это всё одним словом,       — Мужчины...       Завтрак в этом доме проходил не только для них двоих, уж так заведено, что чавкать нужно всем и каждому, и чем громче, тем лучше!       Сон-и и Пен-и, два питомца близнеца, от приплода у соседской собаки, которая воспроизвела на свет аж двенадцать щенков!!! Господи, это ж сразу в петлю лезь, или с хаты тикай!!!       Двое достались Чонам потому, что именно эти два щенка были, как два магнитика, друг от друга никуда и, пока вся их банда из этого помёта в одной куче барахталась, то эти двое рядышком сидели. И думать не стали, сразу их двоих и взяли, а остальные разбрелись по другим адресам.       И с тех пор они уже выросли, но только ментально, физически они такие же маленькие и тонкие, как спички. И имена у них, как у клоунов – Пен-и и Сон-и и похожи они, разве что пятнышки совсем немного разные. И любви у них к хозяевам полная кадушка и ещё три тележки! И завтракали они тоже громко, разбрасывая еду вокруг себя, как хрюшки и Ми-ми всегда смеялся, глядя, как они ругаются за лакомый кусочек.       А потом отец и́з лесу принёс канарейку! Самую обычную! Маленькую, жёлтую канарейку! И откуда только взялась эта птичка-невеличка, видимо вылетела из клетки и её и понесло – свобода, ура-ура, а потом и всё... Потерялась и как только её занесло так далеко от дома? Чонгук увидел, как попугай на ветке сидел, чирикал и, только увидел человека, так сразу к нему и подлетел! Видимо, что не боится людей и с привычки сел своему «хозяину» на плечо. Так Чон и пришёл с ним домой и восторгу от нового жителя было до небес!!             И только одни питомцы в их доме молчали, как в рот воды набрали. Да и слава Богу, хоть кто-то не чирикает или лает!       В углу комнаты, в гостиной, как особый мир, стоял огромный аквариум с золотыми рыбками и всем подводным миром впридачу.       Ох и выпрашивал омежка у отца завести русалочку Ариэль! А до этого они каждый вечер смотрели эту сказку, с той загорелой девочкой с плавниками, и Чонгук часто засыпал на диване, пока Ми-ми не толкал отца в бок, шикая на него, что захрапел слишком громко! И так отчаянно просил завести такую же, чтобы она плавала там со своими сёстрами и крабиком Себастьяном...       Сколько нервов это сто́ило Чонгуку, чтобы объяснить сыну, что это невозможно сделать, но как можно объяснить ребёнку, что этого вообще не существует??       А потом ему приходилось выслушивать жалобное пищание и смотреть, как счастливые глазки, лишь секунды назад были радостными, а сейчас... Сейчас они наполняются слезами..!? Отцово сердце не могло этого вынести!       Ну и пришлось ему устроить цирк и полный аншлаг, чтобы ребёнок поверил в папину сказку!       Он позвонил самому́ царю подводному, чтобы исполнить мечту своего ребёнка! И откуда только у него телефон нашёлся??       Но это же папа, а папа всё может!       Он так долго разговаривал с тем бородатым и грозным Царём, что корявую вилку таскает с собой и просил у него разрешения забрать к ним Ариэль, чтобы она у них пожила немножко! А на том конце, грозным и прокуренным голосом царя морского, вещал Юнги, басил так правдоподобно, что не отдаст он дочь свою любимую, она ж ему самому́ нужна!       Чонгук с сыном тогда вдвоём сидели на диване и слушали по громкой связи, как оттуда кашляет этот владыка морской и шипит так грозно, (бо кастрюлю с печки снимал, обжёгся), но вспомнил, что он же, царь, матьегоити и, проглотив маты, размеренным и твёрдым голосом сказал, что он может подарок передать для са́мого послушного омежки. А потом замолчал и так вкрадчиво спросил,       — Ты ведь послушный омежка?? А то я непослушным детям подарки не рассылаю!!       Э-эх..!       Как же Ми-ми головой кивал, будто сам царь, владыка морей, может его увидеть и вдруг с гостинцем-то передумает?! Такого ж нельзя допустить!       — Я очень послушный...очень!       Шептал он в телефон, весь собравшись, как улитка на папиных руках – ручки на груди клятвенно держал, хлопал глазками, пока папа и сам сидел удивлённый, ладонью рот прикрывал и огромными глазами смотрел на телефон, и переводил взгляд на сына, и не мог поверить, что они разговаривают с царём подводным!       Ну надо же....       Ну чудеса, да и только!!!       — А ну-ка, отец, — уже владыка морей обратился к нему, — Не врёт ли мне этот омежка, нет??       И Ми-ми такими молящими глазками смотрел на батю и по-своему чуть ли не молился, надеясь, что, а вдруг...и будет таки ему подарок!       — Нет! Клянусь! — и Чонгук для верности и руку по́днял, давая обет правды.       — Ну хорошо... — закашлялся царь на том конце провода, на́спех раскуривая трубку(и как только удаётся ему это делать под водой, хотя... он же царь!), — Будет тебе подарок от меня и от дочери моей, как её... эта... Как там...?!       — Ариэль..! — подсказал омежка и сидел, дышать боялся, что посмел перебить владыку, грозного правителя, морского.       — А пока посылка к тебе будет идти, обещай мне, что будешь хорошим мальчиком и будешь себя хорошо вести и хорошо кушать!       — А я всегда хорошо кушаю! — честно уверял его ребёнок и посмотрел на папу, — Правда, пап? — и альфа поддакнул, правда-правда, мол, товарищ царь, вот прям сейчас всю кашу и съел!!       Ну, как говорится, посудачили, порешили, и пришёл таки им подарок от царя и Ариэль, в виде аквариума с рыбками и семейством в коробке из пластика! Вот теперь они все стоят в воде, в том аквариуме, душу греют ребёнку.       Только сказал владыка морей, чтобы ребёнок не думал, что это ненастоящий царь, они ведь по ночам оживают и плавают, где попало, а утром, только-только солнышко появляется, как они на свои места спешат, чтобы не нарушать угово́ренное волшебство!       И сколько же пришлось им двоим сидеть перед аквариумом, чтобы увидеть, как с приходом полночи они поплывут по просторам! И куда бы делся Чонгук – сидел на стульчике и ждал, кунял, но ждал! Честно-честно!!       Да только этого не случалось и малыш Ми-ми со слезами спать уходил... Эх... Неужели царь, а таким треплом оказался??       — Ну он же ца-а-арь!!!! — канючил омежка в подушку, вытирая слёзы, разрывая отцу сердце, — Как он мог..?       А разве можно теперь отцу спокойно смотреть на детские слёзы?? Он бы и позвонил этому царю-батюшке, самозванцу этому, да всыпать бы ему по са́мое не балуй, да нельзя! Субординация, как говорится, не вели́т, можно и на пилюлю нарваться!       Вот он и вставал по ночам, занимался царскими делами, вместо того, чтобы спать, и раскидывал их по хате, якобы они везде были, и воды разливал то тут, то там, ну чем ни шаман-затейник-чародейник!?       А утром Ми-ми вставал и они с отцом смотрели, что... Боже мой... Бо-оже-е мо-ой... А ведь это правда!!! Они оживают по ночам!!! Ох, и радости ребёнка не было предела!!! Как он визжал и батю обнимал своего, мысленно извинялся передо его величеством, что назвал его треплом!       А с тем и у отца с Юнги одной проблемой меньше стало! Ну и слава яйцам, то есть... Слава тебе Господи! Чонгук глаза закатывал и выдыхал, что и это у них получилось!       А до этого были гостиницы от зайчика! Тоже своя история, ни дать ни взять! Не все ж дети любят, ни свет ни заря, вставать, да в садик бежать, сломя голову, а понежиться после сна, пока им завтрак не принесут в постель!       Хоть Ми-ми омежка и послушный был, но и с ним такая беда случалась иногда, когда не хотелось ему в сад, хоть ты что делай!       Он закру́тится в одеяло, ноет лежит, хнычет, а время-то поджимает! Тут уже и зубы чистить надо и одеваться, и до сада добежать ещё, вот бате и приходилось на хитрость идти! Накупит конфет всяких, спрячет их на верхнюю полку, туда ж мелкий не достанет, а Чонгук ночью раскинет их по комнатам, мол, зайчик приходил, гостинцы принёс!       А они утром встают и так прям, ах и ох, батюшки святы, а что здесь было-то??       И бегают по дому, как полоумные, зайца ищут, вдруг где забился под шкаф и дрожит несчастный, и давай его искать!       Они и кыс-кыс ему и ути-ути, а того и тю-тю! Нема зайца! А как зайку нужно звать, кто знает? Вот и они не знают и на свой манер зовут косого! Да только не всегда срабатывало это чародейство, ведь следов-то особо и нет, вот Ми-ми и засомневался... Прям так и смотрел на батю, пока тот скакуном по хате бегал, с пеной на лице и бритвой в руке. А выкручиваться-то нужно как-то, а то гляди, неровен час, так и прознает омежка, что батя что-то недоговаривает!       И как же кстати к ним повадился кот соседский, ага, ото самое хамло вороватое, шо курицу со стола стырил, и видать понравилось ему, что можно поживиться тут! Прям не кот, а вор в законе!       Уж чем только его Чонгук не гнал с хаты – бесполезно!       И как-то раз была непогода, прям с ночи лило́, всё небо заволокло тучами, а для браконьеров – это самое оно! Ну кто будет в такую погоду по лесу бродить с ружьём наготове? Вот они и бродят, сволочи! А Чон ведь добропорядочный человек, совесть не пропи́та, не проку́рена, вот и шляется по тро́пам в любую погоду.       Так вот...       Сына нужно поднимать, и пока он сам по туалетам бегает, этот охламон шерстяной, через форточку залезет и давай тырить всё, что плохо лежит!       И однажды, это падло цыганское, учуял запах, как Чон завтрак себе готовил, ну прям пир на весь мир – и колбаску домашнюю с мяском рубленым, са́ла нарезал соломкой, прям так хорошо просолилось оно, туда же и лучка зелёного пучок, яиц парочку обжарил, и кофе, как завершение царской трапезы. И пока Чонгук добривался, услышал шум в кухне, что там уже кто-то шухарить начал! И не сомневался, кто там!       Чонгук в кухню забежал и давай гнать его оттуда тряпками, а тот рычать, да кидаться и не в ту сторону рванул, не и́з дому, а в комнату! А сам же, гад, с улицы! Там грязи по колено, вот он своими лапами грязными пробежал по всем поверхностям, начиная с обеденного стола, заканчивая светлым ковром и следов оставил херову тучу! Он-то его, паразита, выгнал, форточки все позакрывал, и смотрит – что делать с грязью-то? Тут мысль и созрела!       Он к сыну в комнату и давай будить его, тормошить.       — Вставай, малыш, там зайка приходил! — и в ушко дует так тихонечко...       А омежка прячется, глазки ещё не разлепил, какие зайки могут быть??       — Не-е-е... Я спать хочу...— мурлычет что-то малец, и сам же добавляет, — Зайки по плохой погоде гостинцы не носят, — вот же хитрюга...грамотный какой! А батя не отстаёт.       — Так пойди и глянь сам, если мне не веришь!       И Ми-ми ручки к бате протянет, тот его на руки и туда, а там...       Следы от лап, да по всей хате!!       И вот тогда чудо и случилось, уверовал омежка, что таки да, есть такие зайки! Папа же врать не будет! Да и не умеет он вообще-то врать!       Собирали тогда они конфеты и омежка не мог восторг свой унять!!! Глаза огнём горели, когда он полный кулёк конфет насобирал!!       А потом он в садике узнал, оказывается, что там целый штат почтальонов лесных! Да! Всем детям подарки и гостинцы носят! И птички и сороки и ёжики и олени... А потом беда случилась...       У зайки, видимо, гостинцы закончились! И не пришёл он! Ох и истерика была, всё до самого́ сада! Всю дорогу Ми-ми орал,       — Зайца хочу, зайца!!       Слёз было, батюшки, всё тогда залил ими! А потом пришлось этому деду Маза́ю самому бежать за конфетами, пока зайка этот, лопоухое падло, налажал!       А потом, уже после садика, они вдвоём, на своём крыльце стояли, куда-то в лес орали, зайку звали, чтобы он пришёл! Да так громко орали, вирищали прям, что их даже Юнги услышал!       Звонит Чону, мол, чё за херня, хули вы там орёте, вас, говорит, аж сюда слышно! Ну а что скажет Чонгук? Что косой проштрафился и не пришёл!       — Долбоёб! — прогудел Юнги в трубку и прервал связь.       Вот только кто долбаёб – так и непонятно было! А потом они услышали, как кто-то в сени зашёл, кого там черти принесли, на ночь глядя, а там дядька Юнги стоит, как привидение!       — Тут это... — топчется он на месте, сказать чё-то хочет, да как-то он не оратор, слова́ у него не текут легко, — Заяц, блядь, — и кашляет в кулак, — Хату попутал и к нам пришёл, — и сам к ним в дом проходит, а Чонгук уже хотел было и дверь закрыть, как там глаза огромные в темноте светятся, как два фонаря...       Он туда, а там Тэхён...       Стои́т, как тень, зайти боится и руки банками всякими набиты.       — Гостинцы.... — шепчет за него Юнги, а сам следит за своим пацаном, как тот на ногах едва стоит, шатается... — Мы, как бы... это... в гости... — буркнул альфа и сам пошёл за омегой, затянул его в дом и куртку с него снял.       А Чонгук и задохнулся, когда с ним взглядами встретился... Ведь не впервой же, а вроде как и впервой...       И что поделать Юнги-то?       Он же не злой отец, чтобы держать его в темнице, хотя Тэхён и сам рад дома сидеть, уж такой он домосед... Его на улицу вытащить – нужно потрудиться, вот он и трудится, как может.       А с кем ему дружить, если не с Чимином? Юнги ведь не может с ним сидеть, нянчить его, а омеге общение нужно, вот и заприметил он, что Тэхён часто спрашивает за мелкого. Покажет ему пальчиками, как мол, там Ми-ми и глазки блестят, а у альфы прям сердце заходится, не иначе как мальчонка заинтересован в дружбе??       И тянет его с собой то туда, то сюда, а Тэхён с неохотой идёт по людям, а вот Ми-ми ему душу так и разогрел... Ну и что, что разница в возрасте?? Разве это важно? Душа тянется, а это главное! И вот, благодаря этому зайцу, охламону косо́му, они в гости и пришли, снова...       Тэхён уже не так боялся Чонгука, хотя взгляд уводил и краснел безбожно, да руки у него потряхивали, когда он украдкой смотрел на мужчину, пока чай пил с конфетами.       Потом омеги уходили в комнату, пока мужики о своём разговаривали, о работе, а Тэхён всё на ушном сидел, слушал, как льётся голос альфы и не мог унять свои мурашки.       Да и сам Чонгук часто терял нить разговора, так Юнги ж щедрый, легко одаривал его подзатыльником! Лусь, так, по башке и мысли на месте! Сам хмурился, да что поделать ему, коль природа их обоих наделила такими запахами, что они так чётко гармонировали, аж страшно... Юнги всё придерживал пыл альфы, но понимал, что рано или поздно, но природа возьмёт своё!       Но уж лучше позже!       Или вообще никогда!       Или даже не тогда!       А сколько раз они встречались где-то в коридоре, так то вообще, умора! Станут, как вкопанные, кастрюля между ними, как оберег, и пялятся друг на друга, алеют оба, хоть блины на них пеки! А Юнги тут как тут, и между ними влезет, спиной своей худой прикроет Тэхёна и смотрит на Чона, мол, чё? И взглядом с ним говорит.       А тот и отвечает,       — А я ничё... — ну прям сурдопереводчик!       А тот ему, тихо так,       — Ну и пиздуй...       А Чон ему,       — Куда..?       А Юнги,       — Куда шёл, туда и... это... вали короче, пока яйца на месте...       Последнюю фразу он ему в самое ухо шепчет... Но... Тэхён, он ведь не глухой... Он взор вскидывает свой и так смотрит на затылок отцовый, а сам теряется...       — Понял, — шепчет Чонгук и идёт, только уже и забыл куда шёл...       И кастрюлю обнимает, ходит с ней, как дурень со сту́пой и вообще жар не ощущает. А пальцы печёт, и чем дальше он от Тэхёна, тем мозг яснее становится, и сто́ило только за угол кухни зайти, как он и почувствовал, как пальцы пекут и только сейчас доходит, что горячо ж, блядь!!! Он её несчастную бросает, и всё, что там было, врассыпную, мышам на радость!       А Юнги вслед ему смотрит и гадает, что у того на уме, да какая голова сейчас работает, и только слышит за собой, как омега дышит через раз и так глянет на омежку, как тот рассыпается, как карточный домик, но глаз боится поднять и стои́т, как мышка-норушка, тихонечко...       А Юнги только вздыхает и сил вопрошает у неба, бо ему они ой-ой-ой, как, они нужны...       Уводит потом своего омежку, от греха подальше, пока у Чона дыхание не нормализуется, или пока кашу с пола соберёт, так может спесь с него и сойдёт!       А потом старший возьмёт своего ребёнка, за руки трогает, а они, как ледышки! А щёчки – как жар! Вот такой диссонанс! А сердце юнгиево жадное! Отцовое же, пусть и не родное, но прикипело же, и не отодрать! Ему ведь восемнадцатый годок только пошёл... А Тэхён становился, день ото дня, всё краше, будто расцветал он, а Юнги и боязно... Что выпорхнет однажды его ласточка из гнезда и как словить его потом?       А вот что зайки касается...       Осечка вышла, понимаете... Ну да, когда-то и эта сказка заканчивается. Когда-нибудь, и это детство, прекрасная пора, проходит и наши дети становятся взрослее, пусть и день за днём они растут медленно, но ума-то набираются.       И однажды малец присёк, как батя конфеты прятал, а Ми-ми увидел, куда тот их сокрыл! И залез ведь! Со стула на стол и туда нырь – а там склад целый! Ну омежка и присёк по времени, утром тихонечко встал и смотрел, как батя конфеты раскидывает и зевает и только уходить, как услышал за спиной, такое,       — М-м-г... А вот ты и попался, заинька моя...       — Упс... — только и смог выдать взрослый человек и с лёгким таким хмыком пожал плечами и улыбнулся...       Ну а что он ещё может сказать?? Попа-а-ался...       И сам не ожидал, когда омега его обнял, куда достал и шепнул бате в живот,       — Ты у меня самый-самый лучший зайчик...       Чонгук сло́ва не мог сказать, от эмоций, слюну глотал и смотрел, как всё перед глазами искажается... Всё это между временем у них происходило...                   А вот сейчас...       А зимушка-зима, красавица белоснежная, как невеста нарядилась в свои белые наряды, всё вокруг себя засыпает серебром, пляшет по ночам, красоту наводя, чтобы радовать своею красотою весь мир окружающий. Червлёна солнышком своим, лицом белы́м-бела́, красото́ю ле́па... И воздух чист и кристален. Мороз крепчает и едва заметные кружатся снежинки, отблесками переливаясь на солнце.       Выходной день, и мало кто так рано покидает свои дома́, но сто́ит только обождать чуть-чуть, как село наполнится лю́дом деревенским, и закипит работа и загремит село своими звуками привычными.       И, сто́я на пригорке, отец и сын смотрят на эти красо́ты, любуются ими. И глаз хочет всё охватить, ничего не забыть и все звуки услышать, и откладывать в памяти, как самое счастливое время...       Вот где-то корова замычала, колокол зазвенел, петухи наперебой закричали, будто перекличка у них утренняя. Лай собачий тоже внедряется в утренние новости – всё нужно передать, от одного края села и до другого. И в домиках трубы дудят, дым выпуская, как маленькие паровозики, что собираются в путь-дорогу, да по селу, и мозг прям и рисует такие картинки, как среди сугробов они передвигаются, гудят, пыхтят, и кажется Чонгуку, что всю свою жизнь он и провёл здесь...       Уж таким родным ему всё стало. Глубоко в сердце осе́ло, теплото́ю душевною стянуло, и он стои́т, смотрит, поглощает красоту эту, и маленькую руку в своей руке сжимает, и так ему хорошо сейчас, так хорошо, Господи...       Да не разреветься бы...       И смотрит альфа, как и Ми-ми на свою, отныне, вотчину смотрит, и переводит взор на отца, и в его глазах такое понимание и такая любовь... Ко всему любовь... И он дышит полной грудью, а во взгляде том, совсем не пятый год, там осознанный ум и детская, но всё же рассудительность.       — Пап... А мы мишек увидим? — спрашивает Ми-ми, когда они, оставив снегоход неподалёку, направились вглубь леса на лыжах, — Они где-то рядом? — воодушевление в глазах и голосе ребёнка не может быть скрыто и он всё воспринимает с огромным желанием и любознательностью.       — У них своя территория, сына, — отвечает альфа и смотрит, как удивительно легко его сын передвигается на лыжах и на клу́бы пара со рта смотрит, как глубоко он дышит, — Нам на их территорию заходить нельзя, там свои законы... Мы обойдём с тобой по нашим меткам и домой пойдём, — а сам уже и заметил на деревьях свои отметины – да-да, флажки, они, родимые!       Чонгук идёт, а сам вспоминает разговор с Юнги, как тот ему рассказывал, как в лес повадились любители зимней охоты. Да и не только за красо́тами наблюдать, а ещё и браконьерством заниматься. Только уж так повелось, что для этого своя погода должна быть. Они ж там тоже не лы́ком шиты и знают, когда лучше дела свои, грязные и незаконные, прокручивать. А сейчас слишком хорошая погода и никто в лес не сунется, разве что только на прогулку, и то, знать нужно, куда идти. Один неверный шаг и всё... Пиши пропало!       А были случаи, хён рассказывал, как в соседних районах, «шишки» какие-то приехали, медведей прям в берлогах расстреливали... С тех пор ужесточили все законы и штрафы подняли огромные, а потом и лишение всего, что нажито было ими трудом нечестным. Да и вообще не жаль! Ты жизнь у зверя лесного забрал, так тебе и воздастся по заслугам!             Они передвигались по привычной дороге, разглядывая, как ветки елей снегом к земле прижаты, а оттуда, где-то из само́й середины, дятел лупит по коре, да всё ж без толку, там всё морозом сковано.       И как же, Господи, красиво!!       И как же не любить всё это??             До дальней заимки оставалось километра так полтора. Чонгук бы их один прошёл за короткое время, а с омежкой они будут ещё долго телепаться.       — Ты не замёрз? — спрашивает отец у малыша, замечая, как тот загнанно дышит.       — Не-е... — лепечет омежка из последних сил, но и виду подавать не хочет, — А чё? — ну да, а вдруг привал, так он и с радостью.       — А давай-ка по чайку́?       И, только услышав, что наконец-то отдых, омежка так смешно раскинул палки в стороны и свалился в сугроб, как подкошенный. А Чонгук улыбается, глядя на сына, как тот весь румяный, глаза прикрыты, ресницы тени длинные отбрасывают на щёчках, и как он не может сдержать свои эмоции, что паровозом прут! Лежит малявка, улыбается и дышит, пар со рта распыляя в морозный воздух.       — Пап, как же хорошо... — выдал он своё мнение и одним глазом посмотрел на отца, как тот устроил маленький привал и на снегу уже раскладывал снедь и чай горячий в кружки разливал.       И ему ещё лучше становится, когда он сёрбает тихонечко чай, из разнотравья с мёдом гречишным, и так ему сейчас спокойно и умиротворённо.       — А когда мы втроём будем гулять здесь? — тихо спросил Ми-ми и Чонгук отчего-то напрягся, — Как было бы здорово, да пап? — омежка отпивает чай и зорко следит за отцом, как у того лицо пятнами пошло́.       — Хён сейчас на другой делянке, Ми-ми, ты же знаешь, — отвечает Чонгук, а сам чувствует, что будто на прицеле он.       Сын у него не по годам смышлёный.       — Вот, как освободится, так мы и пойдём втроём, — ага, батенька, тебе прям так и поверили!       — Па-ап... — одно только это слово, да ещё в такой интонации, и Чонгук кажется пропадает, когда сын задаёт такие щекотливые вопросы, — Почему ты...? — и ребёнок прокашлялся, хотя это был совсем не кашель, а так, когда хочется неловкость прикрыть, — Почему ты стесняешься?       И не стал смотреть на отца прямо, только боковым зрением наблюдал за ним, а тот и знает ведь, что сын за ним следит и мнётся, как перед строгой судебной комиссией.       А ведь и сам ответа не знает и, если быть честным, то он боится! Нет, не себя, хотя и это тоже, и даже не Юнги, с его нескончаемым арсеналом матов и невидимых патронов!       Он себя боится...       Он боится заглянуть в эти глаза, что вечно прячутся в тени своих ресниц и боится утонуть в омуте это топлёного мёда...       И что, что ему уже тридцать два?? Он уж сколько времени не ходил по свиданиям, а ведь его и звали и не раз! А однажды даже было и похлеще!       Господи, аж вспомнить стыдно...       Его Юнги из хаты выгнал, сказал, что иди, типа, пар выпускай, бидоны сливай, цистерну опорожняй, чё хош то и делай, но домой чтобы пришёл на легке́! А что такое «на легке́», это-то и понятно, но с кем?? С правой рукой или с левой?? Так этого у него в запасе до хрена и трошки, ему живого тела хотелось, да только стыдно как-то! Это же село! Тут прозна́ют за всех и каждого! Кто чё съел, чем потом посрал, уж простите за такие тонкости! Село, оно, как говорится, и в Африке село!!! Чонгук вышел, у зава́линки передёрнул, как обычно, и домой вернулся, не со́лоно хлеба́вши! А что он может?? Он ничё не может! Может быть он разучился охмурять?       И вроде ж не собирается ни с кем в «люблю» играть, но и сразу в койку как-то негоже! Омеги, они ж какие? Им надо сказку, что они самые-самые, а потом и конфетно-букетный период, а потом и в лю́лю, а ему, как-то, и некогда, да и незачем... Лет-то сколько уж прошло, а он ни с кем и не был... И такое бывает! А даже если и хочется, но не можется! Вот не можется и всё тут!       Только он где-то что-то подумает, так сразу перед ним эти глаза с поволокою, что смотрят куда-то в пол, а ему будто бы в самую душу! Вот и ходит бобылём скучным. Омеги местные уж и перестали с ним заигрывать, бо бука он какой-то, а им бы понаглее альфу подавай!       Чонгук домой воро́тится, на Юнги глянет, пиздюлей молчаливых получит, мало́го в охапку и тикать! А Юнги вслед ему смотрит и сам улыбку сдержать не может. Ему ведь тоже приятно делается, когда понимает, что и как, только вслух не говорит, бережёт его тонкую, матьегоити, душевную организацию, этого полудурка недобитого!             — Ну что, пойдём? — и как обычно, эта тема остаётся без ответа, без окончания, да и многоточий там полно...       — Пойдём, — вздыхает омежка, соглашается с батей, и видит, что никакими клещами из него не вытащить ничего.       Он, хоть и ребёнок, но он же омега, а эта функция у них ещё с заводских настроек вложена, что чувствуют они, что и как, и чем дальше, тем слаще эта тема становится, тем интереснее о ней говорить... Пусть и совестно говорить ему о таком, мал он, но кого это останавливало?       И омежка давно уж заприметил, что батя его неровно дышит, когда в поле его зрения появляется Тэхён. А неровно дышит это ж даже не метафора, это так и есть! Он прям за грудь хватается, будто ему воздуха не хватает, зажимает там чё-то, мнётся на месте, будто в туалет ему прям хочется, и не знает куда глаза деть! А Чимин смотрит на батю, потом и на Тэхёна и что-то подсказывает ему его нежное сердечко, что там, ой-ой-ой, что-то происходит такое...       И от того, что он видит, в его душе так тепло становится и немного печально, бо именно в такие моменты папку хочется обнять крепко-крепко и зажмуриться, и ничего не говорить. «Оно» скажет всё... То, что стучит внутри, только сейчас оно колотится, как хвост телёнка, пока тот молоко сосёт!             Солнечные лучи сегодня слепили глаза, как никогда и снег блестел бликами, разбрасывая яркие всполохи. Чонгук надел на лицо специальные солнцезащитные очки и посмотрел по сторонам. Тихо... И даже зверей лесных не слышно. В какой-то момент он стал прислушиваться к этой тишине, ибо она порой бывает каким-то особенным знаком.       Пока слышно гомон птиц и животных, значит полный порядок, но стоит всему лесу затихнуть – жди чего-то и хвост пистолетом держи!       Вокруг стояла тишина и только лыжи с приятным звуком скользили по нетронутому снегу и в какой-то момент Чонгук остановился, почувствовав какое-то волнение.       — Стой... — он обратился к сыну и тот остановился, оборачиваясь и глядя на встревоженного отца.       — Чего..? — в детском голосе послышались беспокойные нотки, — Медведи?? — Ми-ми замер на месте и, для большей уверенности быстро отстегнул лыжи и прильнул к отцу, обнимая того за бёдра, — Я боюсь... — прошептал омежка, — Па-ап... Они убьют нас? — и поднимает голову высоко, чтобы глянуть на отца, как он напряжённо всматривается вдаль.       То, что мишки бывают хорошие, мальчик знал только из мультиков и добрых сказок, а то, что на самом деле это опасные хищники, он знает, слава Богу, только из рассказов деда Юнги и самого́ отца. И ему лишь иногда было страшно, ибо он знал, что любая сказка заканчивается хорошо и, после всего переживания, в самом конце следует фраза,       «И жили они долго и счастливо...»       Но именно сейчас внутри ребёнка всё напряглось и детский мозг стал ему рисовать самые страшные события, хотя таких он не припомнит, и всё же!       У страха ж глаза велики!       Внезапно мимо них, рыжим огнём, пробежала лиса, длинным хвостом задевая ветки е́ли, смахивая с них снег. Дёрнулись пару кустов и оттуда выскочил заяц, стремглав бросившись наутёк, словно его что-то очень сильно напугало.       — Папа!! — запищал мальчик и крепче зажмурился, когда альфа прижал сына к себе, продолжая внимательно изучать местность.       Всё тело альфы превратилось в один сгусток энергии и слух напрягся до свиста в ушах. Он сорвал с себя шапку и очки, и снова прислушался, медленно проводя взором по открытой территории.       В один миг он заметил, как что-то красное мелькнуло и сразу исчезло, и во́роны слетели с самой верхушки е́ли, приземляясь на нижнюю ветку. Они смотрели на что-то внизу и их маслянистые глаза мелькали на солнце.       — Что там..? — пропищал омежка, когда понял, что это не медведи, ведь звуков вокруг них так и не появилось, — Пап, что там?? — он дёрнул альфу и Чонгук наклонился, отцепляя свои лыжи.       — Побудь здесь, малыш...— говорит Чонгук, сам же взгляд не спускает с того огромного сугроба, в котором мелькнула рука и пошёл туда, утопая по самые колени в грузном снегу.       — Нет!! — закричал Ми-ми от страха и рванул за отцом, когда Чонгук уже отошёл на несколько метров.       Глубокий снег не утрамбован и в нём было просто невозможно передвигаться и Ми-ми очень быстро застрял, барахтаясь в нём, глубже и глубже зарываясь в него, как маленькая пчёлка в банку с мёдом.             — Папа-а-а!!!       Его крик разошёлся лесом, будто выстрел, подхватываемый далёким эхом и в этот самый миг они услышали протяжный стон и Чону бы, в самый раз, да разорваться!       И там кому-то нужна помощь, а тут сын просто на глазах пропадает в белых тисках!       Чонгук, поскользнувшись от резкого изменения движения, кинулся за сыном, разгребая снег руками, пока не откопал вусмерть испуганного омежку, выхватывая его из снежного плена, сразу закидывая его себе на плечи, как куклу, и развернулся, спеша на новый стон. Адреналин от резкого выброса в кровь, возбудил всё его тело и оно бушевало, кипело и рвалось туда, со своей ношей, вообще не замечая веса ребёнка.       Добежав туда, они упали вместе, кубарем скатываясь в небольшую канаву, полностью вываливаясь в снегу, как два огромных снеговика!       Отряхнувшись кое-как, Чонгук смог подняться и ему в глазах мелькнула окровавленная рука. От неожиданности, или от вида крови, он отпрянул и потянул на себя омежку, натягивая ему шапку на лицо, не давая ему возможности рассмотреть окровавленное лицо незнакомца.       На него смотрел мужчина неопределённых лет и очень тяжело дышал.       На его лице застыла гримаса боли и в какое-то мгновение незнакомец так отчётливо посмотрел Чону в глаза, и его голова упала назад, глаза закатились, и мужчина потерял сознание...