Сколько живёт любовь?

                  — О божечки...       Прошептал омежка, когда наконец-то поднял шапку и смог увидеть то, от чего его так сильно хотел уберечь отец.       Мальчик смотрел перед собой, пока Чонгук рассматривал такую «удивительную находку». В детских глазах стоял ужас. Ми-ми часто хлопал ресницами и замирал на какие-то мгновения и отводил взгляд, сглатывая слюну и крепко жмурясь, но потом снова поворачивался и, едва не задыхаясь от страха, смотрел на человека.       И, как мог заметить Чонгук, Ми-ми вскидывал голову, рассматривая местность. Мальчик очень внимательно, ну прям, как отец, прошёлся взором по лесу, что-то явно отмечая про себя и замер, всматриваясь в белую даль, когда увидел следы в снегу, которые вели по небольшому, хотя и очень покатому склону. В одном месте выступ обрывается, открывая зияющие корни деревьев, неприпорошеных снегом, ибо это был, как, так называемый, карман. А потом всё резко обрывается и тропа уносится вниз, потом снова глубокая рытвина и более ровная местность, со следами продвижения по ней, по которой этот человек, явно, и добрался сюда, на более обозримую территорию.       — Он там был, — Ми-ми указал рукой, строя предположительный план передвижения, — Потом, наверное, поскользнулся, и свалился туда, — и он снова переводит взор с мужчины на высоту обрыва, — Нихрена себе, — заявили детские уста, — Как он ещё жив остался? — а Чонгук не спускает с него взгляда, определяя в нём задатки юного следопыта, — А почему он так лежит?       И только сейчас мальчик внимательно стал рассматривать пострадавшего человека. Сколько времени он тут пролежал неизвестно, но по посиневшим рукам, изрезанными острыми ветками и замёрзшей кровью на них, можно было понять, что достаточно давно. И возможно он и позвал на помощь, когда услышал вдали голоса́. Находится в этой смертельной ловушке некоторое время, тем более в ночное время, когда мороз усиливается, чревато тяжёлыми последствиями.       А если бы он не поднял руку? Не издал бы стон, из последних сил? А потом ещё один..? И, вероятнее всего, лесные звери заметили его, тем самым привлекая внимание Чона.       Мужчина лежал в неудобной позе. Одна его нога находилась в неестественно изогнутом состоянии и это явно был нехороший знак — вывих, а за не дай Бог и перелом со смещением, а значит, что сам он передвигаться не сможет! Ладонь была в крови́ и следы само́й кро́ви были на лице, в местах глубоких порезов от заледеневших веток, которые резали плоть, как острые ножи.       — И что нам с ним делать, пап? — первым отозвался омежка, приходя в себя, после первичного шока, — Ему нужна помощь, да, пап? А ты ему поможешь, да, пап..?       Страх нарастал и только сейчас эмоции переполнили детское сердечко, и он расплакался.       — Па-ап... Его нельзя здесь оставлять... Он же...— волнение захлёстывало его и он не мог сдержаться от наплыва эмоций.       — С ним всё будет хорошо, малыш... Мы его заберём к себе домой!       — И он будет с нами жить?? — и первая радость мелькнула на детском личике и Ми-ми рукой вытер слёзы, — А мы его вылечим, да пап? Мы же, правда, вылечим его?? — канючил мальчик, разглядывая мужчину, и тут же выдал фразу, от которой альфа замер на пару секунд, — Он такой красивый, пап... Он такой большой... — и Чонгук посмотрел на сына, как тот заворожённо рассматривал незнакомца, — У него наверное здесь должны быть ямочки, — и Ми-ми ткнул пальцем в холодную щёку альфы.       То, что это был альфа, малыш не сомневался ничуть! Он смотрел на его крупное лицо и уже представлял, как эти пухлые губы могут улыбаться.       — Сына-а... — окликнул его отец, — А не рановато ли ты засматриваешься на мужиков? — в вопросе не было злых ноток, отнюдь!       Такая непосредственная детская честность всегда вызывает улыбку у любого взрослого человека.       — Думать об этом никогда не рано и никогда не поздно! — выдал омежка чистейшую правду, игриво вскидывая бровями.       — Это кто ж тебя надоумил-то, а? — а сам почему-то и не сомневался в ответе.       — Деда Юнги, конечно! — как что-то, самое само собой разумеющееся, сказал омежка и, не стесняясь, продолжил «оценивать» пострадавшего, вместо того, чтобы помогать отцу, — Интересненько, — потянул Ми-ми, — А он женат..?       — Так-так-так!? — запротестовал в сердца́х Чонгук, ощущая что-то непонятное в груди, как закололо что-то, волнение какое-то, что его обожаемый мальчик засматривается на чужого мужика, — Ты это...— ну можно же когда-то и ему побыть грозным отцом? — А ну-ка, прекрати пожалуйста, а то я это...— и даже не нашёлся, что сказать, — Прекрати, — а сам чувствует, как щеки румянцем наливаются и это вовсе не от мороза!       — Что..? — не преминул зыркнуть на него омежка, а потом и расплылся в са́мой очаровательной улыбке, закатывая при этом глазки, — Ой, па-ап... Ты чё..? Ревнуешь, что ль?? — и мальчик рассмеялся во весь голос, а потом глянул на него, как на несмышлёныша, который не может понять происхождение своей необоснованной ревности, — Я ж тебя больше всех люблю, так что ты не переживай! — и похлопал его по плечу.       — Ага, — буркнул Чонгук, кивая головой, — А замуж за какого-нибудь придурка недобитого пойдёшь, — и сам осёкся, когда понял, что их диалог идёт совсем не туда, — Давай лучше займёмся этим, а потом и тем... — как-то неопределённо ответил Чонгук, только бы не говорить на такие скользкие темы со своим ребёнком.       — Ой, ну ладно, давай, — согласился мальчик и его улыбка пропала, превращая маленького мальчика в маленького профессора-хоббита.       Первым делом Чонгук расстегнул ему куртку и задрал свитер, ощупывая живот на какие-либо повреждения. На практике он такое никогда не делал, Боже упаси, но инструкцию по первой медицинской помощи он проходил и технику безопасности и ещё кучу всего, что наверное в жизни, может и не пригодиться вовсе, но лишние знания никогда помехой не будут. Ми-ми внимательно следил, как отец щупал его пульс и сонную артерию, проверяя дыхание, как его учили – нет ли тахикардии, как признака внутреннего кровотечения. Он осмотрел его конечности и проверил лоб – не покрылся ли тот холодным и липким по́том. Он медленно перебирал руками по его телу, постепенно добравшись и до щиколотки и увидел, как пострадавший едва заметно нахмурился, но так в себя и не пришёл. Оно и к лучшему, явно, меньше будет вопросов и хлопо́т. Удостоверившись, что альфа получил только вывих ноги, а не перелом, как ему казалось вначале, Чонгук снял с себя шарф и перемотал его ногу, закрепляя под ней какую-никакую шину или бандаж, дабы обеспечить ноге полный покой. Потом он достал термос из рюкзака и налил немного чая в кружку.       — А ну-ка, сына, помоги...       Они вместе ему приподняли голову, тоненькой струйкой вливая ещё тёплый чай в его полуоткрытый рот. Мужчина сделал несколько тяжёлых глотков, словно в его глотку вливали горящий свинец. Тяжёлое дыхание учащалось и по-видимому, он мог очень скоро прийти в себя, если им не поторопи́ться.       И нужно было как-то его перенести в надёжное место, в ту маленькую заи́мку, что в пятистах метрах отсюда, или немного подальше. А потом уже и как-то до больницы добираться, если в этом будет необходимость.       Вот только тут Чонгук и задумался – а как??       Такого бо́рова ни поднять нельзя, ни дотащить! Высокий мужик, дородный такой! И тут на память пришла мысль, как он видел в одном фильме, как тащили раненого по снегу! Чон огляделся и тут же вскочил с места, напугав этим сына.       — Что ты хочешь, пап? — дрожащим голосом спросил мальчик, — Пап..?       Сейчас Ми-ми был слишком возбуждён и напуган, чтобы рассуждать логически, да и как можно рассуждать логически, когда тебе неполных шесть лет, ты в лесу, окружён только огромными деревьями и снегом! И отцом, который так тщательно старается не показывать свой страх, пряча искры безысходности подальше от сына.       Ах, да... Еще и сидя в огромном сугробе, возле бесчувственного дядьки с окровавленным лицом! И медведь где-то бродит рядом, явно!!             Господи, боже...             Опять медведи??       Испуганный детский мозг так отчётливо рисовал ему картинки, как придёт такой огромный медведь, схватит их с папкой и утащит их, несчастных, в свою берлогу! И будут они там вдвоём куковать, в прислужниках быть у грозных зверей, пока те будут понукать ими, как раба́ми! И будут они, обездоленные и несчастные, дожидаться весны, пока снег не сойдёт, чтобы их нашёл деда Юнги! И вот придёт он такой, со своей трубкой дымящей, как направит ружьё своё огромное-преогромное на страшного мишку!!! И как затрясутся все медведи в той берлоге, а их там, конечно же, несколько, но разве есть что-то на этом свете, чего боится дед Юнги? Он же бесстрашный!! Это его все боятся должны! И вот он придёт и ка-ак даст им всем по мордасам, и ка-ак победит он их, медведей всех! Уж Ми-ми знает, как дед может усмирять самых заядлых петухов, которые не прочь кулаками помахаться, одним только взглядом прищуренных глаз! Вот только не отделаются они, эти медведи, от него по-хорошему, он им всем в сраки пульнёт солью, чтобы на них долго не могли сидеть! Вот..!!              И вроде как и расхрабрился мале́ц, даже страх отступил маленечко и, только подумав об этом, Ми-ми оглянулся и аж подпрыгнул на месте, с застрявшим в горле криком.       Он смотрел, как батя рубил нижние ветки своим топориком и складывал их одну на одну зачем-то! Костёр что ли палить собрался?? Он бы, да спросил отца, что тот удумал, только больно уж у него вид серьёзный, да и топор в руках острый, того гляди, под руку подлезет, беду на себя, не дай Бог, накличет!       А батя всегда говорит ему, когда тот не вовремя с распросами лезет, мол, «Не лезь под руку, пока язык себе не отсёк, ну или пальцы»! Вот он и сидит, да помалкивает, как мышонок в норке.       Альфа топором своим резво так работает, уж нарубил полно́ лап мохнатых еловых, хоть перину выстилай! И только сейчас до омежки и доходит, что он делает такую себе переноску! И Ми-ми сам себе по лбу – лусь, и улыбается, что догадался он, поди тоже смышлёный будет, как батя его!       А между тем Чонгук уже и шпагат достал из рюкзака и несколько палок нашёл, ну прям удалец, на все руки молоде́ц! Туды-сюды и смастерил такие сани, прям ничем не хуже, чем у Морозко! Только без полозьев и коней к ним нету! Да и придумать-то не из кого! И тут доходит до него, что вроде как они и будут этими лошадками!       От такой мысли, что им придётся тащить эти сто килограммов живого веса, омежку прям в жар и бросило! Он взгляд переводит с бати и на этого здоровяка, а сам возле него, прям как дитя хоббита выглядит – едва ли до талии ему доходит! Ну а что делать? А делать-то нечего!       Они его кое-как затащили на эти импровизированные нарты, связали, как преступника, чтобы не скатился ненароком и, но-о, лошадки мои, резвые! Вперёд, да порезвее! А резвости-то – тю-тю!       Тянут-потянут, прям как репку! А репка что-то слишком выросла и никак не хочет с места сдвига́ться! Ну и кто ж отменял волшебные речи, обладающие силой какой-то чарующей!       — Блядь..!! Что ж ты, сука, тяжёлый-то такой?? — раздаётся голосок, то ли дитятки, то ли...       От этих слов батя сам вкопался на месте, как та репка и смотрел перед собой, как полоумный!       — Сы-ына-а?! — только и смог выдавить из себя Чонгук, не веря своим ушам, что мальчик его, хороший и примерный омежка, такие слова знает, а сам боковым зрением замечает, как Ми-ми сам себя испугался и замер, крепко-накрепко зажмурившись, — Это кто ж тебя таким гадостям-то научил, а..? — хотя какой смысл от вопросов, тут и гадать не приходится, кто автор и массовик-затейник таких выражений, а сам, тем не менее, продолжает, бо воспитательный процесс никто не отменял, — Это ты от кого такое услышал??       — Я..? — голосочком своим жалобным подал Ми-ми, а глянуть на батю – стыдно!!       Он же хороший мальчик, а тут такое само прям и вылетело!! Он же не нарочно, честное слово, не нарочно!!       — Пап... — заблеял омежка, уже понимая, что вот-вот и разревётся, шмыгает громко, варежкой носик вытирает, — Ты меня сильно ругать будешь? — и смех и грех и по губам бить нельзя, да разве виноват ребёнок, что слов таких нахватался неосознанно!       Это ж не его ругать надобно, а оратора этого хреного! Чонгук только губы свои в кучу собрал.       — Ты это, сынок... — и нача́ть как-то нужно, да слова́ прям застряли, — Не слушай деда... — и, чтобы не ляпнуть что-то ненужное, он снова накинул на себя верёвку, как ярмо и рванул со всей своей силы, сдвинувши с места всю эту конструкцию.       Ми-ми глянул на отца и так хотелось сказать ему, мол, да как же не слушать-то, если слушается! Он же ведь не глухой! А деда Юнги, что ни слово, то волшебство из него и вылетает! Но омежка лишь выдохнул молча и подхватил шпагат и пусть помощи от него мало, но в стороне ведь не останется! Мала́ помощь, да есть она! И так они и поволокли его, ну чем ни лошадки?       И пришлось им поторапливаться, ибо они уже шороху навели, тут не только о чужой шкуре думать нужно, тут и себя спасать необходимо! А то зверь лесной, он ведь тоже любопытный и мало ли, кто может сюда пова́диться. И пока пёрли они этого красавца спящего, у самих уже в ушах шумело, в крови бушевал адреналин, бо вечер на исдходе, а перед глазами цветные пятна кругами расходятся!       Они оглядывались часто, не пожаловал ли кто полюбопытствовать, что тут происходит, коль за ними огромный взрытый след на снегу остаётся. А могз уже не в силах выдержать контраст яркого, просто слепящего, от заходящего солнца, снега и бесконечности деревьев и сосен, что вокруг нависали, как ледяной потолок.       Будто в сказку они попали, да выхода всё нет и нет! И краски все удивительно яркие и сочные, как будто снятый фильм смотришь! Только фильм переключить можно, а тут он не заканчивается никак! Несколько раз им приходилось останавливаться на передышку и отпаивать пострадавшего тёплым чаем. Тот вроде как и спал, но и бредил что-то, бурчал и головой крутил, как будто от кого-то хотел избавиться.       Метров сто им осталось, как они услышали далёкий вой и, как-то не сговариваясь, поспешили изо всех сил. И, как супроти́в воли, или как на зло, пошёл снег, с каждой минутой всё больше набирая обороты. Уж совсем скоро метель разыгралась, перекрывая перед ними вид белой стеной и казалось, что и силы на исходе. Ещё и крики филина в глухой чаще казались жутким смехом, перекликаясь с далёким волчьим воем, или это уже им так казалось, от страха. У страха-то глаза, вон как, велики́!       И отец с сыном прям так и рванули, по-настоящему, как перед финишем! Метель мешала их продвижению, и чем быстрее им хотелось идти, тем медленнее получалось! Вечер быстро наступал, поглощая в сумерках лес. Солнечные лучи быстро к земле клонились, исчезали, будто в норы зарывались и так хотелось за ними угнаться, да просить их, да умолять, чтобы они не покидали их, бо в темноте тени приобретают силу другую, колдовскую. Там каждая ветка превращается в крюки страшных чудовищ и хочется бежать, сломя голову, прячась за толстыми стенами убежищ. А как известно, в лесу, оно ж темнее, чем на открытом. И с каждым шагом им казалось, будто настигает их кто-то! Словно по их следу рыщет страшный зверь и заставляет быстрее идти! Ещё шаг и их настигнет страшная когтистая рука и утащит куда-то в глубокие ду́пла, в которых скрываются страшные чудища, выжидая свой жуткий час освобождения!       А сзади, на нартах, кажется, всё тяжелее становится, будто там не один человек лежит, а их несколько. И пока они спешили, несколько раз падали, в снегу утопая, а отдых впереди уже маячил им, когда из-за деревьев появилась маленькая избушка.       — Немного осталось, — хрипел Чонгук, как загнанная лошадь, подбадривая их обоих, — Сейчас печку распалим, чайник нагреем, — бурчит, подбадривает, вроде даже и улыбаться пытается, а у самого́ слюна уже течёт от усталости, как у бешеного пса, и всё смотрит, как оптическая иллюзия с ним в прятки играет – чем ближе они, тем заи́мка дальше ему кажется.       А Ми-ми уже и головы не поднимает, чтобы лишний раз не зареветь в голос, бо страх пятки уж ему лижет, за загривок кусает, по спине мурашки пускает...       — Па-ап..! — не в силах выдержать страх, заныл малец, — Мне страшно, пап..! — а голос так и срывается на шёпот, его не слышно почти, но он понимает, что молчание для него хуже!       Хоть что-то бы да бурчать себе под нос, только бы не слушать сорванного дыхания отца и как сзади по снегу шелестят еловые лапы, так напоминая жуткий шёпот ночных кошмаров.       И ему бы бросить всё, завопить в голос, бросаясь высокими нотами в преследователей, но он упёрто шагает, понимая, что ещё немного и, не дай Бог, подведёт их, упадёт в сугроб и как потом отец сам справится?? А батя ведь запретил вопить и кричать – в тишине нужно идти, чтобы не вызывать интереса опасных зверей.       Чонгук идёт и сам слушает всё, не шелохнётся ли где ветка, да не хрустнет ли хворост под тяжестью зверя какого-нибудь? Слюну глотает, сдерживается, чтобы самому не сдаться, да всё смотрит, как омежка рядом с ним идёт, и откуда только силы столько у него, ведь мал он ещё для такого??       И жалко ему ребёнка своего, но и поделать не может ничего, им же совсем немного осталось! Да и опять, вдвоём они, рука о́б руку! Альфа, как паровоз, тянет, пыхтит, губами чё-то шепчет, видимо волшебные слова и правда, силу имеют особую! Пока молчит, так сразу тяжко делается, а как словцо это вылетает из него, так силы откуда-то и появляются! А сказать да пожаловаться и не смеет, он же взрослый, сильный альфа. И ему бы подсобить бы кому, кто покрепче, да с ним только сынишка его.       Ми-ми хоть и омежка, да ещё и ребёнок по сути, но знает, что только они есть друг у друга и надеяться более не́ на кого! Вот и терпит, от страха и усталости едва ноги волочёт, но молчит!       Вымотанные до изнеможения, они медленно, но уверенно пробирались к избушке, раскапывая себе дорогу в глубоком снегу, и только где-то на самых верхушках деревьев было слышно, как стрекочут птицы, потревоженные присутствием чужаков. Они летали и перепрыгивали с ветки на ветку, стряхивая снег с мохнатых еловых лап, и он осыпался вниз, путаясь с метелью. Всё бы да сказочно было, если бы не так страшно!       .....А заи́мка, избушка лесная, общая. Хорошее место для зимних выходных и не только. В недалеком пруду водится рыбы много и летом здесь поистине красота, что и словами не передать, это самому́ видеть нужно! В ней любой охотник может остановиться. Хоть на час, хоть на сутки. А там, как пожелает и как повезёт.       Только существует такой негласный закон между ними, между охотниками да рыбаками: что если попользовались дара́ми предыдущего хозяина, будь добр, пополни запасы. Уж так заведено́. Потратил дровишки – наколи и принеси новых, забей полную кадушку ими и ступай с Богом... А если и подчевался чем, так и ты оставь гостинца для будущего гостя. Тебя добрым словом помянут, ли́ха не пожелают, беду́ обминёшь, да и воро́тишься домой цел и невреди́м. А коль поведёшь себя не по-человечески, тогда пеняй на себя! Сразу дела пойдут под откос, хоть за что бы ты не хватался, всё коту под хвост пойдёт!                          Свет керосиновой лампы неярко освещал помещение. Это была уютная комната, пять на пять метров, не больше. Но всё же надёжное пристанище для путников – тёплое и хорошо защищённое от ветра и мороза. Уж это Чонгук знал наверняка, так как сам Юнги принимал участие в его построении. И пусть это было давно, лет так, с двадцать назад, но хуже она не стала, стала более обжито́й.       Пусть и не выглядела, как хоромы, кое-где торчали срубы дерева и некоторые места в углах, под са́мой крышей, были законопачены стекловатой. О́кна с внешней стороны были забиты плотной плёнкой и свет с улицы плохо забирался в тёмное помещение. Хотя именно сейчас там было темно и метель билась в окна, как рой рассерженных пчёл.       Бревенчатые стены не были побелены или покрашены, и невероятно пахли хвоей. В стороне находилась огромная печь с большой топкой и, как и ожидалось, старым корытом, доверху наполненного поленьями дров. Тут же рядом стоял и топор для колки дров и жидкость для розжига.       В печи́, с огарками старой древесины, прошлые постояльцы, сколько бы не сожгли дров, пополнили запасы и заложили новый костёр, подготовив всё заранее, а это в зимнюю стужу, дорого́го стоит! Слева у стены стоял кухонный стол с потрескавшейся столешницей, а рядом стояли два стула и пустое ведро, на одном из них с черпаком внутри. Над столом большая и глубокая бревенчатая полка с посудой и разной у́тварью. Посередине стоял большой белый контейнер с большим наклееным крестом, почти до́верху напичканный необходими лекарствами.       В другом конце полки стояли консервы, одна на другой, и несколько пачек макарон, да три пачки крекеров. Полупустая бутылка масла и пачка соли. В двух банках сахар и чай. Вот и весь нехитрый провиант. Внизу, на полу, стояла огромная бочка, доверху наполненная водой.       Уже через несколько минут в избе запыхтел огонь и всё озарилось бликами огня. Стало светло и даже очень уютно. Ещё немного и чайник закипит, плюясь каплями кипятка на раскалённую плиту, а кружки с сухой заваркой уже заняли своё коронное место на столе. И пока вьюга за окном набирала обороты, в избушке становилось всё теплее и теплее.       Напротив печки стоял огромный лежак, на котором с лёгкостью могли бы уместиться три человека, а над ним, как в поездах, была прикреплена ещё одна кровать, только поменьше, с небольшой корявой лестницей сбоку, как в купе поезда. И пока Чонгук разводил огонь в печи и снимал чайник с огня, разливая кипяток по кружкам, Ми-ми уже забрался наверх, разглядывая скромное убранство с высоты и чувствовал, как внутри всё бушует от эйфории, или же это просто страх, перемешанный с каким-то восхищением. Пару секунд и омежка снова соскочил вниз, когда отец начал осматривать пострадавшего.       Альфа снял с него вещи, струси́л влагу, что ещё недавно была снегом, и едва смогли затащить его на кровать. Вдвоём они расстелили под ним покрывало и Чонгук попросил Ми-ми отвернуться, дабы тот не подглядывал! И понимал же, что ничего постыдного нет в незнакомом человеке, но всё же. Уж очень его напрягла та ситуация, когда его маленький омежка так неоднозначно рассматривал взрослого мужика.       Ми-ми улыбнулся, но всё же не стал перечить отцу и, с его разрешения оставить отца одного, опять залез наверх, располагаясь там, охая и ахая в нахлынувшем воодушевлении. Ну когда ему ещё выпадет возможность побывать здесь? Вместе с отцом? Романтика...       Чонгук раздел альфу до нижнего белья, поражаясь размерам крупного тела. Он растирал его полотенцем и обкладывал бутылками с горячей водой, что всегда имелись тут вдоволь, на всякий случай. И на всю удачу переломов обнаружено не было, хотя вывих на ноге был заметен. Лодыжка опухла, но, как он потом понял, опасности это не представляет никакой. Он перемотал ногу бинтами, что были в изобилии тут же, в походной аптечке, и поставил ему укол в мягкое место, с коктейлем из витаминов. Он снова давал ему тёплое питьё, хотя альфа ещё не приходил в себя, но и критически не выглядел, отнюдь! По лицу растекался румянец и его тело становилось мягким и податливым, как масло. А это уже был хороший знак! Вскоре Чонгук заметил, как тот стал дышать более равномерно и вскоре, как ему показалось, он просто уснул, без терзаний. Альфа просто задышал равномерно и в какой-то момент он захрапел, на что Чонгук только улыбнулся.       И он даже не заметил, как и Ми-ми затих на верхней лежанке, согретый от жара печи и уморённый тяжёлой работой. Он встал и посмотрел, как омежка распластался там, раскинув руки и уже крепко и беззаботно спал.       Оглянувшись, Чонгук простоял какое-то время, глядя на огонь, как он дрожит, медленно поедая своими длинными языками пламени твёрдую древесину. Потом он подложил сверху дров, не давая костру утихнуть, и, попробовав лоб незнакомца, на всякий случай, убедился, что жара нет, значит и воспалительного процесса тоже нет.       Он глянул на его рюкзак, потом перевёл взгляд на альфу, и всё же не решился копаться в чужих вещах. Простояв так, без дела, он разделся до термобелья и залез на верхнюю полку. Подвинул омежку ближе к стене и сам лёг рядом, наблюдая, как сын смешно плямкает во сне и что-то неясно бормочет. Чонгук просто рассматривал сына, когда малыш придвинулся к отцу ближе, закидывая на него руки и укладывая голову на сильном отцовом плече.             «Утро ве́чера мудренее...»       Проскользнула мысль в голове, когда он почти засыпал, слушая, как трещат дрова в печи, а снег всё также пытается ворваться в тёплую избушку...                               ***             Ему снился собачий лай.             Просто где-то лаяла собака и он не мог остановить этот монотонный звук. Он качнул головой, почувствовав, как запекло где-то в шее и снова провалился в тёплый и цепкий сон. Сопротивляться сил не было. Ему казалось, что на него смотрят несколько человек, изучая, как какое-то инородное тело, как занозу, которая появилась от неумелого обращения с топором. Мужчина нахмурился и потянулся рукой в сторону, но наткнулся на что-то тёплое и непонятное. Перебирая пальцами он нащупал гладкий фарфор и далёкое сознание сообщило ему, что это безопасно. Кто-то коснулся к нему тёплыми касаниями и по лицу прошлись тёплые пальцы, а под затылком аккуратно надавили и он поддался этим рукам и приподнялся. Сухие губы сами сошлись на чём-то твёрдом и он открыл рот. И ощутил, как полилась тёплая, сладкая вода. Несколько глотков он сделал и почувствовал, как из его рук убирают твёрдый предмет, но он не стал противиться, снова утопая головой в мягком.       — Вот и умничка...        Откуда-то со стороны раздался голос и он замер, прислушиваясь. Брови сами сошлись на переносице, а из горла вырвался хрип.       — Хос... — первые слоги потекли осколками стекла по гландам, — Хос... — вторая попытка была легче, но всё же рвать горло перехотелось.       Он повернулся и почувствовал, как на лоб легло что-то тёплое и по вискам потекла влага. В лицо ударило теплом от огня и он как-то неосознанно, снова почувствовал себя в безопасности. Но и в сомнении, где он находится. Открыв глаза, первое, что он увидел, это бревенчатый полог чего-то сверху, укреплённый на деревянных подпорках. Откуда-то сбоку доносился треск огня и непонятное шипение.       Альфа перевёл мутный взгляд и, сфокусировавшись на чём-то, оторопел, когда увидел маленького человека, как тот ходил по небольшому домику, смешно шаркая тяжёлыми ботинками. Он бурчал что-то, или напевал, накинув на голову огромный капюшон. Лица́ альфа разобрать не мог, ибо тот был отвёрнут спиной. Длинная куртка волочилась за ним, как мантия, а рук так и вообще не было видно. Этот кто-то подошёл к печи, открыл кочергой конфорки, запихивая туда несколько поленьев, и печка тут же запыхтела, облизываясь огромными языками пламени, принимая новые дрова на, такое себе, съедение.       А потом этот кто-то повернулся и...       Мужчина сжался внутри, от диссонанса увиденного. В огромной, старой, мужской фуфайке, в огромных ботинках, стоял чумазый мальчуган с крекером в руке и задумчиво жевал их, глядя в окно. Его каштановые волосы были всклокочены на затылке, представляя из себя корону. По лицу, маленькими пятнами, размазана сажа, будто он в угле копался, а глаза, не мигая, смотрели в одну точку, словно он о чём-то задумался, не замечая никого возле себя.       Его смешная поза вызывала улыбку...       Сам такой маленький, он подпирал крохотной рукой спину, будто она натружена была от непосильной работы. Ноги расставлены широко, явно для баланса, а милый животик был расслаблен и смешно выглядывал из-под кофточки. От такого вида мужчина хмыкнул и сразу обратил на себя внимание.       Мальчик тут же перестал жевать и обернулся, глядя огромными глазами на мужчину.       — Проснулся..!       В этом слове было так много всего! И радости и облегчения, и какого-то восторга и даже, как показалось мужчине, капельку отчаяния.       — Проснулся... — снова повторил на выдохе этот непонятный гном и, оставив на столе пачку крекеров, медленно подошёл до кровати, не отрывая взора от опешившего человека, — Ну и слава Богу... — и так смешно сложил ручки на животике, соединяя пальчики между собой, а потом просто сел рядом с ним на кровать, — А я уж прям распереживался весь...       Его непонятные речи ещё больше вводили в заблуждение мужчину и он ждал, что же будет дальше...       — Но ты не переживай, — и мало́й похлопал своей маленькой ладошкой по огромной лапе альфы, — Ты теперь в надёжных руках, а я тебя в обиду не дам, — а вот это вообще не понятно... — Зовут-то тебя как? — не давая опомниться, маленький гном стал закидывать его вопросами, — Хос? Не? — и сам головой мотает, — Чё такое «Хос»? — и так резко изменил ход мыслей, что альфа только и мог, что хлопать глазами, — Сказку хочешь расскажу? — блеснул глазками гном и заиграл бровями и, не давая опомниться, это маленькое чудо, скинуло ботинки, которые грохнулись на пол, как два булыжника, потом оно уселось поудобнее, сложило ручки на коленках и...                   — В некотором царстве, в некотором государстве... — начал он так загадочно и вздохнул, представляя себе эту красоту неземную, при этом мечтательно закатывая глазки, — Жил-был прекрасный принц, — мальчик глянул в удивлённые глаза застывшему альфе, считывая его эмоции и продолжил, — Он был таким умничкой... Всё умел сам делать! И кашеварить, и за собой следить, — растягивал он гласные звуки, а сам и пальчики загибал, — И за королевством своим ухаживать, чтобы его подданные были счастливы и беззаботны, и красотою не был обделён, — ну прям не сказку ска́зывает, а замуж этого принца выдаёт!       И закатил глазки, уже веруя в свои небылицы, будто они и правда, обязательно былью станут.       — И однажды, — и малец зыркнул на альфу, и зыркнул так как это умеют делать только омеги, — Он устроил себе пикник на берегу живописного озера, пока в его за́мке наводили порядки, — и сам себя прервал, давая объяснения, расставив руки в стороны, — Ну он же аккуратный во всём был, — и, переложив ноги и руки, чтобы было ещё удобнее, продолжил, — А день был хоро-ошим, со-олнечным таким, — и омежка мечтательно прикрыл глазки, якобы щурясь от солнышка, — И вот размышлял он о сущности бытия... — и откуда только ребёнок слова такие знает? — И вдруг... — и мальчик нагнулся к альфе ближе, совсем немного, но тот инстинктивно попятился назад, вжимаясь затылком в подушку, ожидая какого-то ужаса, позорно ловя себя на том, что он весь напряжённый и внимательно слушает, — Он увидел на огромной кувшинке...— и поменял интонацию но более уточняющую, — Это цветок такой, шо на болотах растёт, — потом он шмыгнул носиком, почесал щёчку грязными пальчиками и дальше продолжил, — Лягушку он увидел, прикинь?! — вытаращил глаза и полушёпотом сказал и это, по его мнению, должно было сыграть какую-то роль, чтобы слушатель испугался и нырнул под одеяло, но омежка, вскинув бровями, и не заметив изменений, тем не менее, стал говорить дальше, — И тут... — и пауза и он зашептал, — Лягушка заговорила по-человечески..! — и снова замер, рассматривая красивого альфу, как тот и не шевелится совсем, только смотрит перед собой так загадочно, — Ты меня хоть слушаешь? — омежка пощёлкал пальцами перед лицом мужчины, — Меня вообще-то Чимином зовут, — как бы между прочим он говорит и спрыгивает с кровати, и босиком, резво и быстро, побежал к столу, схватил пачку с крекерами и бежать обратно!       С вкусненьким и история интересней кажется. Он вытащил один крекер и протянул пачку альфе, а тот сначала глянул туда и не рискнул бы отказаться, бо омежка, хоть он и крохотный, как мышь мелкая, но такой воинственный, прям сло́ва поперёк не скажешь! А если и скажешь, то явно пожалеешь!       — «Милый и добрый мо́лодец!» — с полным ртом, жуя, он продолжил свою сказку, имитируя голос второго персонажа, жабы этой, и сразу поясняет, как суфлёр, — Ну, мо́лодец, ну... это прЫнц вообще-то, если что... — он снова закинул в рот крекер, не предлагая больше альфе, а тот ещё и этот не съел, лежит, мнёт его в руках, — Ну и говорит, лягушатник этот: «Я, говорит, когда-то был прекрасным принцем... Но злая колдунья меня заколдовала и бла-бла-бла и, вот я... Вот...», — и омежка так театрально хлопнул себе по коленке, потом поднял плечи, будто – ну что поделать? — Лягушка он, короче, зелёная, болотом воняет, — а сам наяривает печеньки, одно за другим, рот полный, оттуда уже и сыпется, — И говорит, прикинь, — сам отрушивает с себя крошки, собираясь толкать речь лягушачью, и вытирает грязными руками милую мордашку, — «А если ты», говорит, «Меня поцелуешь, то я снова превращусь в красивого альфу, и тогда, Любовь моя ненаглядная, я женюсь на тебе и поселюсь в твоём за́мке!», — и сам же омежка рассмеялся от своей сказки, цыкая от такой глупой наивности квакающего принца, — «И мы», говорит, «Будем жить счастливо!» — а сам глазки закатывает, — «И ты», говорит, «Будешь мне еду готовить», — и начинает, как и прежде загибать пальчики, — «Стирать, убирать, коня моего кормить и го́вна из-под него убирать! И детей от меня рожать будешь каждый год! А... и это», — он так смешно почесал затылок, лохмача себя ещё больше, — «И будешь радоваться, что ты не одинок, и что я, такой красавчик, тебя, несчастного и беспородного, замуж взял!»       Альфа впервые от рассказа улыбнулся и тут омежка заметил, что таки да, есть у него ямочки... Он так мило улыбнулся ему, что альфа невольно покраснел, а Ми-ми дальше заговорил.       — А потом, этим же вечером, прекрасный принц вкусно покушал лягушачьими лапками, запил вином и лёг спать... Тут и сказочке, конец! — хлопнул Ми-ми руками, мол – всё!       — И..? — прохрипел альфа, видимо заинтригован сказкой, только где-то явно не там этот гном свернул!       Сказка, ведь, должна свадьбой закончиться! А тут как-то не сходится!       — Шо «И»? — уже не понял омежка и глянул на мужика, растопыривая красиве́нные глаза.       — А дальше чего..? — снова заскрипел альфа больным горлом, откусывая наконец-то свой крекер, — А свадьба? — задал он вопрос, который его мучал, — А жили они «долго и счастливо»?? — альфа уже прям по-настоящему беспокоиться начал.       — Так принц и без него счастливо жил-да-был! — выдал итог Ми-ми бестолковому человеку, — Что же это за счастье-то такое, чтобы в лошадиных го́внах копаться? — завозмущался омежка, — Ему и без этого забот хватает! — и тут альфа по настоящему опешил, когда мелочь эта дулю куда-то тыкнул в сторону, — Вида́л? — а сам прям смотрит на него с такими вопросами в глазах, — Шиш ему, а не принц! Ему прям всё на блюдечке, да с голубой каёмочкой, да на всё готовое?? Ага-ага, щаз-з-з!!! — потянул омежка, чем действительно насмешил мужчину, — Ну, допустим, он его поцелует? А шо дальше? Ну превратится он в мужика, но в душе так и останется хитрожопой жабой! Ты не подумал, не?? — и стукает себя по виску, — Знаешь сколько сейчас таких, охочих, кто хочет и рыбку съесть и нах... — омежка залился́ краской, что чуть было не ляпнул волшебное словцо!       И тут альфа откинулся на подушку и захохотал в голос, больше не выдерживая харизмы этого гнома! И совсем не заметил, как сверху появилась рука, потом чья-то лохматая голова, потом нога, и кто-то очень громко зевнул, растягивая все гласные звуки.       — Смех, это хорошо, — прогудели оттуда и только сейчас альфа замер, рассматривая, как сверху слазит мужчина, высокий, красивый и только сейчас он выдыхает, понимая, что гном здесь не один!       — А я уж было подумал, что... — затрещал он забитым голосом.       — И что ты подумал, горе ты луковое моё? — отозвался Ми-ми, с улыбкой глядя на больного, уже определяя его в «моё и ничьё больше», — Что я тут один?! — и он так звонко рассмеялся, как колокольчик, — Да кто ж меня отпустит одного-то по́ лесу гулять? Я ж ещё ребё-ёно-ок! — и переводит взгляд на отца, который пошёл к ведру попить воды из черпака, — А это мой папа, — и столько гордости в этих словах было, что мальчик не удержался, и, спрыгнув с кровати, побежал к отцу, и тот легко подхватил омежку на руки, крепко обнимая.       Потом они подошли к кровати, на которой лежал альфа и Чонгук просто посмотрел на него, потом протянул руку, для приветствия.       — Чон Чонгук, — произнёс он и первым подал крепкую мужскую руку, — А это мой сын – Чон Чимин, — и альфа сразу поцеловал поставленную щёчку омежки.       — Ким Намджун, — представился тот и в его глазах заблестели слёзы, — Я Вам, видимо, обязан...— прохрипел он, не в силах сдержать эмоции, — Вы спасли меня... Спасибо... — и сейчас мужчина уже не стеснялся...       Первые слёзы покатились по щекам и он улыбнулся, пытаясь встать.       — Вам не нужно вставать, лежите, — негромко сказал ему Чонгук и хотел что-то ещё сказать, но...       В сенях хлопнула входная дверь и сразу что-то очень громко загремело, и кто-то, уж очень смачно, со всеми причастными и деепричастными оборотами, высказался в адрес того рукожопого умельца, который повесил оцинкованные тазы прям над входом. И с такой любовью пожелал тому счастливчику всех благ и процветания, покоя и благополучия. И чтобы вода всегда качала и чтобы пищеварение не подводило(типа, чтоб ты всрался и вода не качала)!       — Деда! — первым закричал Ми-ми и побежал открывать дверь нараспашку, впуская снежного, матюкающегося человека.       — Нихуя вы без меня не можете, идиоты! — пробурчал этот снеговик и оглядел всех троих, как они пялились на него, как на чудо природы.       — Как ты нас нашёл, деда? — больше всех радовался Ми-ми, прыгая вокруг Юнги, — Там же такая непогода, — он тараторил, уже помогая тому разуваться.       — Дохуя вы следов своих оставили, следопыты хуевы, — бурчал недовольно этот Юнги-Морозко, — А ты не слушай, как я матерюсь, — и он так смешно и ласково щёлкнул омежку по носику, снимая со спины рюкзак, — Гостинцев я тут вам принёс, — пробурчал Мин, и снова оглядел всех по очереди, — Видели вас в селе, как уходили вы, ду́рни, а домой так и не вернулись, бестолочи! — пояснял он, — А там и снегоход ваш засы́пало снегом к херам, к весне может и найдётся...       — А Тэхён дома? — по-честному и без задней мысли спросил Ми-ми за своего друга, а Чонгука прям так и полоснуло жаром.       — Так это ж он, вас придурков-бестолочей, и видел, — буркнул Юнги и заметил, как Чон вспыхнул, ярче, чем печка, — Он там на иголках весь мается... — Чонгук бы и сейчас бросился туда, да только Юнги его опередил, — Он знает, что вы тут, дебилы яхонтовые... — ну прям так и увешал всех их медалями! — Ну шо вы... Рассказывайте... — и с этими словами он стал вытаскивать из рюкзака всё по очереди – литр мутного самогона, несколько больших судков со снедью и пару кульков со сладостями, — Пока метель не закончится, мы тут и будем торчать, — и не чураясь отдачи он луснул Чонгуку подзатыльник, как превентивные меры на будущее, — Погоду надо заранее смотреть, остолоп!       Ми-ми улыбнулся, зная, что мужской разговор долгим будет и полез на кровать, а деда вытащил из рюкзака планшет с пауэрбанком, протягивая омежке.       — Тэхён там тебе всего накачал и зарядил, скучно не будет, — и так ласково потрепал мальчишку по голове, — Ну шо, хули ты смотришь? — обратился он к Чону, — Наливай...