Сколько живёт любовь?

                                      Что может быть лучше, чем трескучий мороз, рисующий на окнах узоры? Завиток за завитком, потом ещё парочку сверху, и просто поражаешься чудесам природы.       А в тёплых стенах блики огня танцуют свой загадочный ритуал и только котика не хватает, чтобы обнять его толстое пузико и месить между пальцев, слушая, как он тихонечко мурлычет.       Или слушать, как вокруг дома ходит кто-то и бурчит, как старый и вечно недовольный дед, как под его валенками скрипит снег, и слышно, как он кашляет, потом грозится пальцем в небо, или тычет туда трубкой, а оттуда всё сыпет и сыпет мелкий, как прозрачные осколки, снег.       А огромные е́ли, под тяжестью снега, навалились на избушку, пряча её в своих объятиях.       Воздух почти прозрачный и луна, со своими чёткими очертаниями, наблюдает за ними и сквозь густые ветви смотрит, как из трубы вьётся дым. А там, за лесочком, озеро блестит в лунном свете, и большой и гордый олень, раскинув рога свои могучие, ходит и пы́шет горячим паром из ноздрей.       И бывают такие вечера́, когда даже деревенские собаки замолкают, не перекликаются между собой, спрятавшись в своих тёплых конура́х. А некоторые спят под тёплой печкой, уткнувшись носом в валенки хозяина.       Романтика...       Мир, в котором нет суеты, нет спешки и привычного скопления людей. И вся природа будто уснула, укутавшись в огромное белое покрывало, и ещё нескоро жаворонок трелью разойдётся, взвиваясь высоко в небо, пробуждая землю от зимней спячки.                               ***       Юнги стоял и смотрел, как вдалеке, там, за семью пригорками, в сельских домах, появляются маленькие точечки огня. В ночной тишине, то тут, то там, слышны хлопки и звуки трения, потом треск и жалобно кто-то воет, потом и умолкает. И может показаться, что чудища лесные на свою охоту повыходили и бродят меж теня́ми, пытаясь найти выход, на голубоватый лунный свет, да завыть на её холодный и одинокий призыв.       Но это не так...       Это лопается лёд в стволах деревьев и кора скрипит, наполненная ледяными со́ками, разрывая ствол на трещины. Ещё не скоро весна нагреет их своим теплом и потечёт древесный сок по ним, наполняя лес жизнью.       После вьюги мир не узнать – всё погружено в тишину. Ни дорог, ни тропинок не разобрать незнающему человеку, а заблудиться в таких местах можно на раз-два! Непривыкшему к такому пейзажу чужаку сразу мерещится начинает и всё вокруг становится таким одинаковым. Глаз замыливается, фокус теряется и человек очень быстро дезориентируется. И горе таким потеряшкам, коль заблудятся они в этой глуши. А если и машина застрянет, пока дорогу снегом заносит, то жди подмоги только от сельчан и то, не каждый рискнёт в непогоду бродить незнамо куда. И чтобы понять эту красоту, её нужно увидеть, нужно побывать и это не только «здесь побывать», нужно «в ней побывать»! В этой атмосфере, что дышит и живёт по-другому. Прочувствовать все запахи и звуки, смешаться с ними воедино, проникнуть в них и даже с закрытыми глазами легко определять, что сейчас было и что за этим последует. И радоваться, что опередил новый звук на мгновение, но даже от такой мелочи мурашки по телу бегут...       Воздух сейчас почти прозрачный и морозный, и альфа полной грудью вдыхает его, а тишина в округе успокаивает, хоть и в глазах совсем немного двоится. Самогон ведь у него крепкий! И не раз его хвалили. Говорили сначала, что он чист, как слеза младенца, пьёшь и ещё хочется, а потом будто на тебя кандалы цепляют и ша́гу ступи́ть невозможно!       Уж кое-кто на своей шкуре проверил это, и Юнги улыбается, когда вспоминает, как к ним только причалил этот придурок малохольный со своим крохой... Как ломило его, как с Петрухой дрался, как с селом знакомился, как они ему дом выстраивали...       От всех этих воспоминаний, ему тепло делается. И он улыбается, глядя куда-то вдаль, отчего его лицо становится совсем другим. Таким мягким и приветливым, неспособным так жутко сквернословить. И пусть лет ему немало, но по виду и не скажешь. И в мыслях он путается и хмурится слегонца, и почему-то не сразу может вспомнить, сколько годков уж прошло с того момента? Всё как-то смешалось в один длинный день и так не хочется, чтобы он заканчивался... Уж больно сла́достен он, этот их день, когда хорошо просыпаться ему и спать ложиться, тоже хорошо...       Его мысли, или это даже не мысли, а так, скоротечный поток, за который и ухватиться не получается, прерывается мелким топотом ножек и стуком в дверь, а потом и скрипом ржавых петель.       — Деда, — слышит Юнги и видит, как оттуда высовывается милая мордашка маленького омежки, укутанного в огромный плед, как лялька-переросток, — Деда-а, — чуть громче зовёт Ми-ми и сразу улыбается солнечно, когда видит, как из тени выходит дед Юнги, выдыхая пар со рта.       Омежка стоит у порога, мнётся и пар пускает, сложив губки уточкой и смотрит, как он широким потоком выходит из него и улетает ввысь.       — Там это... — как-то виновато мальчик наклоняет голову, пряча румяные, от лёгкого стыда, щёчки, — Там дядя Джуни... И папа... — и он не договорил, когда альфа взял на руки омежку и закутал его всего в плед, подминая его под ноги, чтобы не замёрзнуть ребёнку.       — Так и говори, шо поссать им надо, — выдал альфа и Ми-ми уткнулся личиком в дедово плечо, стыдливо хихикая, — А тебя, шо, малой, выгнали, да? — улыбается Юнги, глядя на малыша, как он лицо спрятал, только глазища светятся, как алмазы, и совсем не ожидает от него ответа, — Ночь нынче морозная, — говорит, а сам садится на лавку, прям в сугроб – фуфайка у него тёплая, надёжная, влагу не пропустит, и удобно усаживает к себе на руки огромный свёрток, обнимая его с двух сторон, — Ну шо ты, — и это даже не вопрос, это так, чтобы не молчать, но омежка всё же отвечает,       — Хорошо-то как... — и знает ведь мелкий, что с дедом можно просто молчать, обо всём молчать и они ведь понимают друг друга, — Я люблю тебя, деда... — из пледа доносится тихий голосочек и на взрослом лице меняться что-то начинает.       Альфа сначала посмотрел куда-то вверх, где звёзд видимо-невидимо и замерли они и мерцают, и ведь такой красоты в городе не увидишь... Потом они вдруг поплыли куда-то, звёзды эти, свет их стал искажаться, будто он через призму на них смотреть начал, а потом он моргнул и слёзы скатились по лицу, очень скоро превращаясь в маленькие снежинки.       На его лице засверкало что-то, и это что-то обычным глазом не видно, это внутри где-то, когда душа поёт, а сердце скачет, как умалишённое! И улыбка на лице застыла, такая необычная, чудна́я, оголяя розовые дёсна. И сказать бы чё нужно, да что-то вдруг в горле ему перетянуло, вроде как и может дышать, а и не может одновременно...       И понимает, что дураки те, кто никогда не держал в своих руках маленьких ладошек, перебирая мягкие пальчики, пока ведут своих маленьких таракашек в садик. И пусть он недалеко, две улицы и три переулка, но эта дорога занимает больше места в душе́, когда мелочь пузатая щебечет что-то, порой и не вслушиваешься, что он там щебечет, пытаясь идти со взрослым в ногу. Но эти моменты в сердце оседают теплом, когда ты понимаешь, что ты нужен этому мелкому, который зажигается, как ёлочка, когда видит в окошке, как открывается калитка, и в свете фонаря видны знакомые очертания и маленькое сердечко трепещет и взрослое сердце с ним радуется.       — Деда, — снова окликнулся омежка, выдыхая тёплый пар в морозный воздух, — А бывают в жизни настоящие друзья? — и вот откуда в голове ребёнка такие вопросы?       Юнги было бы легче ответить, например, почему кошки трахаются, или почему солярка в тракторе плохая. Но не это...                   И сразу вспоминается ему эпизод, когда, кажется прошлым летом, Ми-ми увидел, как кот кошку покрыл. Ну и прибежал омежка к деду, за руку его хвать и бегом туда, пока там никто не разбежался и пальчиком тыкал, типа, глянь, деда, чего это?? Они, чё, кататься будут?? А тот только затылок почесал, и типа, ну-ну, деда, давай, блесни-ка умом и сообразительностью, расскажи-ка мальцу́, чего это они делают?? А потом Ми-ми и сам не понял, чего это было – кошки быстро разбежались, как будто их кипятком обдали!! И тем самым освободили деда Юнги отвечать на такие неудобные вопросы!       Потом омежкины познания в зоологии увеличились, когда он собак в сцепке увидел! Вот восторгу было и непонимания в детских глазах, аж кипел весь, как молния шаровая! Прибежал к нему, глазищами ошалелыми смотрит на него, весь, как на шарнирах, и как заорёт,       — Деда, там собаки жопами слиплись!! — на личике восторг и плещющиеся эмоции, глазки блестят, как алмазы, а сам скачет на месте, как заведённая игрушка!       Тэхён тогда весь покраснел, как помидор, упёрся глазами в кастрюлю, и стонет и мычит, чтобы не прыснуть от смеха, а сам ложкой наяривает, чтобы каша не пригорела, хотя там уже и попахивает, но омежкин мозг не в состоянии уловить его, бо там все мысли блокировались и только эти фразы на уме – чего же они, а-а-а..?       А Ми-ми же интересно!       А чего это они и правда, жопами-то, слиплись?? И опять, деда за руку хвать и на улицу, и прям пальчиками туда тычет, вот прям туда!       — Глянь, деда! — а сам в три погибели скрутился, ну он же маленький, ему оттуда всё хорошо видно!       На четвереньках стоит, зырит, охает-ахает, и правда же, слиплись!!! И смотрит Юнги, как эти две собаки стоят, ждут, когда у них там всё отпустит и как же объяснить ребёнку, чего там такого между ними происходит?? Ну дед и сказал, что без очков он плохо видит и типа нужно батю ждать, он, вроде как, моложе, вот и расскажет, чё там и как! А потом они и принесли домой результат в коробке, двоих близнецов, Сон-и и Пен-и.       Потом вдруг Ми-ми заинтересовался одной штукой, что в сарае у деда стояла, здоровенная такая штука, тяжеленная! Коробка красивая такая, с рисунками, с какими-то крышечками и пахнет странно. Он её поднимал-поднимал, да силушки нету! Ну и побежал к деду! Дед же у него, как Википедия, всё знает! Малой деда в сарай притащил, пальчиком тычет, пузико чешет, а сам, снизу вверх, смотрит на деда.       — Это циво такое, а? — детским голоском, да го́вором, умилял прям, а дед глянул и сказал, как есть!       — Аккумулятор.       — А-а-а-а, — потянул омежка, будто всё ему ясно и понятно стало, и потерял интерес к этой штуке, в которой и колёсиков нет, не покатаешь её!                    ....И время как-то быстро пролетело, как песок сквозь пальцы, и не удержать его, ни единой крупицы... И пока сидели они так вдвоём на лавочке, а мороз трескучий, всё силы набирал, Юнги в своих воспоминаниях окунался, как масло в горячей манке топился, да всё улыбался. И нюхал он малыша этого, сливочного, у которого только носик да глазки любопытные торчат, да так хочется сказать ему, что любит он его...очень сильно любит... Прикипел весь к нему, по венам побежал, как ручеёк звонкий и теперь ничем оттуда его не выманить, но он и не хочет. С ним так жизнь другими красками заиграла, будто он фонтан красочный, красотой своей так и ма́нит.       — Деда, — напомнил о себе омежка и Юнги задумался над его вопросом.       — Настоящий друг, — тяжело он начал, вздыхая, готовя себя на философские мысли, — Это человек, который выскажет тебе всё в лицо! Всё, что думает о тебе... А другим скажет, что ты самый замечательный человек, хоть и придурок малохольный, каких по́ миру и не сыска́ть!       — Как мой папа, да!? — оживился омежка, пропуская все неугодности мимо ушей, оставляя для себя только самое главное и хорошее.       — Ага... Как твой папа... — согласился с ним Юнги, кивая головой.       — Мой папа... — вздохнул Ми-ми от переполненного счастья, — Он самый особенный, да, деда? — от хороших мыслей малыш удобнее урунился в плед, а дед и думает – у него когда-нибудь язык отвалится, от этих вопросов или нет, но по-видимому тот без костей и эти «Почему и зачем» не закончатся никогда! — Деда, — опять...       И Юнги уже готовится к новому вопросу.       — Чего малой, давай уже пуляй, только погоди-ка, — и сам полез за табаком и трубкой, так видимо, веселее. Юнги раскурил трубку, отодвигая её дальше от дитя, — Пуляй!       — А что нужно делать, чтобы не быть, как все? — вот пипец и подкрался!       Ой, бля-я-я...       А придумать чё-нить надо, а то этот клещ не отцепится!       — Слышь, малой? — дед потянул пахучий дым, — Ты в сад ходишь, или в универ? Чему вас учат там??       — Жизни, — ответил ребёнок и это так смешно звучит! Такая философия из уст младенца!       — Пиздец, — не удержался Юнги от матов, а малой всё равно их уже слышал, — Чтобы выделяться из серой массы, необязательно чёрным ходить с красными волосами и носить прищепки на ушах, — сказал Юнги и закашлялся, — Просто достаточно не быть говном!       — М-м-м, — потянул омежка из пледа, словно ему всё ясно и понятно, — Деда, — та ёбтво....       — Шо малой..?       — А чё ты всё время матом ругаешься? — и вот куда Юнги смотреть??       Глянул бы на змею, она бы от его яда бы и сдохла! Вот что с этим ребёнком можно сделать, чтобы он не задавал столько вопросов??       — А это не я, малой, это учёные выяснили... — и он снова закурил, ощущая, как начинает подмерзать, а трубка не докурена ещё, — Матерная речь вырабатывает гормон счастья и помогает справиться с болью!       — Это как? — не понял ребёнок и даже привстал, — Так поэтому у тебя ничего никогда и не болит?? — вот прям так и дошло до ребёнка!!       А мороз всё крепчает и пора бы заходить в избу, и это...       — Деда... — они домой пойдут сегодня???       — Шо малой? Пуляй...       — А почему я никогда не видел папочку Тэхёна? — тихо спросил малец и вот тут альфа и замер в каком-то ступоре.       Ну что за любопытный ребёнок..? Что ни вопрос, то в лоб, то по́ лбу! И что ему сказать? Что горе настигло мальчонку? Что на его глазах беда страшная случилась? И так горько вспоминать ему, как он нашёл его в лесу, в пижаме... И такой туман в голове поселился. И забыть бы, да не вытравить. А Тэхёну так и подавно...             Они никогда об этом не говорили, в случае омеги, он не писал и пальчиками не показывал. А альфа, хоть он и чёрствым выглядит, в душе его пылала боль, когда он видел, как Тэхён уходил в себя и подо́лгу молчал, как его глаза менялись, как он сжимался весь, как маленький и беззащитный ребёнок. И Юнги не мог ему помочь, не мог помочь ему забыть... С этим ему придётся смириться и жить, а потом, если не получится отпустить, то хотя бы, заменить на что-то новое. Вот альфа и помогал, как мог. Давал ему поручения всякие разные, пусть даже и мелочь какая-то, но хотя бы как-то забыться ему, хоть на чуто́к... Купил ему машинку швейную, и позволил тряпки старые рвать на лоскуты, чем бы дитя не тешилось, как говорится, лишь бы не плакало... И Тэхён и влился в это всё и стал всякие тряпочки шить, салфетки и полотенца в кухню. Потом ему интересно стало и он полез в Ютюб, там стал выбирать что полегче, а потом и шоперы стали получаться, коряво правда, но как же радовалось альфье сердце, когда к нему бежал омежка с новым шедевром, прыгал на месте и так отчаянно ждал похвалу! А как можно не похвалить, если у того звёзды в глазах блестят? Юнги и хвалил его и порою удивлялся, что... хвалил ведь его, по-настоящему... А омега ведь понимал, как сканер считывал впечатления на́званного отца и выдыхал, когда видел искренность в его глазах.             — Ты знаешь... — начинает Юнги, да слова́ застревают внутри, он выдыхает, словно путь им очищая, хотя губы ещё плотно сжаты, и так сильно снова хочется закурить...       — Он на небесах, как и мой папочка, да..? — и снова маленький ребёнок спасает взрослого своим искренним поведением, и ручкой по щеке проводит, ощущая щетину на лице деда, — Мне очень жаль, — шепчет Ми-ми и прижимается к деду ещё ближе, и опять в лоб та по́ лбу, — Но ты не горюй, — сам выдыхает, будто только что ему умная мысль голову посетила, — Мы и тебя тоже поженим... — и выдохнул так умиротворённо и Юнги почувствовал, как омежка улыбается.       — А меня-то зачем?? — недоумевает альфа.       — Ну, чтобы у тебя семья полная была, когда нас не будет, — говорит ребёнок такие вещи, как что-то совсем обыденное, — Так ведь положено, чтобы ребёнка в семье воспитывали двое! — и вот, что ты ему скажешь??       А потом до него и дошло...       — В смысле «И тебя тоже»? — вот сейчас Юнги и призадумался, а есть кто-то ещё, кто надумал жениться?       И, не дойдя до логического заключения, глянул косо на омежку.       — Это ты о чём базаришь? — и так смешно его брови расползлись в разные стороны – одна вверх, другая вниз, — Кого это ты уже женить собрался, а?       — Как кого? — омежка так искренне удивился, что выпрямился весь и та-а-ак глянул на деда, ручки в стороны под пледом развёл, — А чё, не видно, что ли, не??       — Так! — альфа захлопал ресницами, — Ты это..! Ты по существу говорить умеешь? — шутя вскипел дед, — Или у вас, у омег, у всех в голове семь пятниц на неделе?       Ми-ми так смешно цыкнул, посмотрев на деда, закатывая глаза, типа – какие вы все мужики одинако безнадёжно недалёкие!       — Так же мой папка с Тэхёном ведь поженятся когда-нибудь!       — Чё?! — Юнги прям завопил, — Кто тебе сказал такую чушь?! — у него аж глаза бо́льше стали, — Кому язык вырвать надо? — и прям сейчас бы и пошёл бы и вырвал!       — Мне! — засмеялся Ми-ми, — Мы в садике уже все об этом договорились! — высказал он, как что-то само собой разумеющееся, — Так всегда начинается самая большая любовь... — и маленький омежка прикрыл глазки, кокетливо улыбаясь при этом.       — Ты мне это... Ты это... Не спеши! А то успеешь..! — а куда успеет он и понятия не имеет, но сказать же надо!       — Так ты ж сам говорил, что об этом думать никогда не рано и никогда не поздно! — и ведь помнит же, мышь мелкая!       — Так! — и чего бы сказать ещё такого, но, как оказалось, ничего не получается, вот он и сразу сменил тему, — Ну шо, они там поссали, чи как? — выкрутился, однако!       Дверь распахивается и в избу вваливаются причудливые клубы́ белого пара, растекаясь по́ полу, наполняя убранство чистым морозным воздухом, разбавляя запах смолы и бересты от горящих поленьев. С огромных валенок снег осыпается, будто сугробы на теплый пол падают и сразу таять начинают. А в избе запах хлеба преобладает и ещё картошечка в золе допекается и разве может быть что-то лучше, когда её, родимую, чистишь, а руки чёрные, грязные, но она, картошечка, ароматная, вку-усная и капуста квашеная так хорошо в тандеме идёт, да с ароматной самогоночкой...       Ми-ми сразу с рук на руки, да к отцу поближе, а батя уже и захмелевший чутка, но омежке так хорошо и он прижимается к нему, запах его вдыхает в себя, будто он в лесу стои́т и дышит этим воздухом хмельным, да надышаться не может... И от чувств таких, вдруг нападает на дитятку что-то и он, бедолажка, с эмоциями совладать не может, слёзы роняет и пугает взрослых!       — Ты чего..? — отец недоумевает, когда сынишка к нему жмётся, крепко-крепко, носиком своим маленьким шморгает и ладошкой вытирает слёзы и Чонгук как-то на мужиков смотрит вопросительно, мол, «Чё с ним такое, а?».       А Юнги мальцу подмигивает, треплет по голове и улыбается. Просто душа у ребёнка светлая, ранимая, чистая, вот она порой и спускает баласт свой, то есть слёзы, чтобы дышать было легче.       — Я просто очень сильно люблю тебя, пап, — вот теперь и батя прям раскис...       Подбородок задрожал, глаза так засверкали и улыбка на лице прям засияла. А ведь это настоящая любовь, безусловная, недоговорная. Всех мальчонка любовью своей наградил, не пожалел ни капельки... И даже глянул на чужого альфу, глазками так на него зырк и сразу спрятался за густыми ресницами, только бы вот ещё и щёчки спрятать, бо выдают его с потрохами!       Юнги увалился на кровать, подминая под голову подушку и так многозначительно глянул на Намджуна, так же вроде его звать-величать, и так бровями да глазами дал добро, что мол, поели, попили, захмелели, пора и сказки рассказывать. А в его случае это история, как его, придурка полоумного, в лес занесло! Да, у Юнги все, либо хорошие, либо придурки! И чем ближе человек для него становится, тем башка у того полудурка глупее и дырявее!       — Я ведь к охоте не имею отношения, — начал говорить негромко Намджун, когда в избушке стало настолько тихо, что было слышно, как где-то далеко, очень коротко, залаяла собака.       А ещё огонь в печи буйствует, поленья жрёт, хрустят они, как хрупкий хворост и от этого так тепло и не только по телу тепло, но и в душе греет по-настоящему.       — Так оно и не мудрено́, — озвучил свои мысли Юнги и кашлянул, вуалируя неловкость, что перебил человека, — Лес, он-то хоть и красивый, но жёсткий, спа́су не даст и путь домой не укажет, если тут, — и он постучал себя пальцем по лбу, — Тя́му нету!       — Меня друзья пригласили, — Ким совсем не обиделся на реплику старшего, ибо правду человек говорит, — А я уже давно обещал, что с ними поеду, как-нибудь, да всё как-то никак не получалось...       — А сейчас прям в точку... Наверстал всё упущенное! — не смог не прокомментировать Юнги, но тут же коснулся указательным пальцем губ, якобы показывая ему, что он молчит.       Намджун на это снова улыбнулся, приводя в восторг омежку, так как ямочки на его щеках появлялись, стоило только альфе улыбнуться.       — Всё рутина, рутина, — негромко говорил Намджун, теребя в руках зубочистку, — Зарылся в работе по самые уши, а вылезти и некогда, — вспоминая это, он смотрел в одну точку, как огонь плясал в печи, — Я ведь не глуп и знал, что где-то за пределами есть и такая жизнь... А тут такая возможность выпала, ну я и кинулся, как говорится, во все тяжкие, — он снова мило улыбнулся, словно ему не тридцать пять, а лишь семнадцать, покоряя своей улыбкой нежную половину, которая кстати ещё немного и совсем уснёт на батиных руках.       — Неплохое приключение вышло, — хмыкнул Юнги.       Намджун ожидал и такой комментарий и даже сам с ним согласился, но потом нахмурился, припоминая всё, через что ему пришлось пройти.       — Да-а, — потянул он, виновато улыбаясь, — Видимо в этот раз я переоценил свои возможности, — альфа пожал плечами, — Я ведь не первый раз по таким местам, жаль, что не часто выпадает свободное время из-за постоянной занятости на работе... Я всегда доверял своей интуиции, она меня никогда не подводила, хотя... — и он снова улыбнулся, акцентируя ямочки, — Никогда не попадал в просак и просчитывал все нюансы и ри́ски, — он выдохнул, словно собираясь с духом, — Видимо, что я теряю хватку, если так опростоволосился в этот раз! Уж как-то слишком самоуверенно повёл себя и вот... результат на лицо...— он надолго замолчал, чтобы снова собраться с мыслями, — Старею я наверное, — и выдохнул, переходя на другую интонацию, — Я очень люблю фотографировать, — его глаза загорелись особым светом, — И тут, так кстати мой лучший друг снова собрался на охоту, хотя, — потянул он и как-то сконфузился, — Я не одобряю охоту, — и положил руку на грудь, высказывая правдивые ощущения, — И попросил его только прокатиться и всё, — он словно оправдывался, пока говорил, — И он пошёл мне навстречу и мы взяли сноуборды и всё снаряжение... А камеру я видимо потерял, — сказал он, глянув на рюкзак, — Её там не было? — с какой-то надеждой в голосе спросил он, взглянув на Чонгука.       — Я не смотрел, что там, и это всё, что было при Вас, — не имея привычки смотреть чужие вещи, Чонгук пожал плечами, — И нам как-то было не до этого, — и он снова усмехнулся, когда вспомнил, сколько им сил понадобилось, чтобы дотащить его сюда и, кажется, Намджун понял, о чём речь.       — Уж простите... — и он снова виновато улыбнулся, — Я дядька здоровый, как лось! — и засмеялся, умолкая, когда Юнги встал и снова налил всем по стопке, — А я завтра встану? — спросил у него Нам и почувствовал, что ему, наверное, хватит.       — Встанешь, куда ты денешься, — прохрипел Юнги, ставя стопку на стол, сразу же закусывая картошкой, — Вон, у него спроси, как прошло его боевое крещение, — и засмеялся, вспоминая, как того ломило несколько дней, — Бегать не придётся, не переживай, Петрухи здесь нету, — и так хитро́ улыбнулся, глядя, как сконфузился Чонгук.       — Петруха? — он глянул на Юнги, потом перевёл взгляд на Чона, — Это кто – «Петруха»? — а сам уже и боится представить, что это за такое, кем или чем его так пугают.       — Не переживай, тебя научат с ним толковать, — сказал Юнги и Чонгук цыкнул, глубоко вздыхая, — И шо дальше было? — напомнил ему альфа и снова увалился на диван.       — Я ж говорю, — вспомнил Намджун, и посмотрел на Юнги захмелевшими глазами, — Фото это моё второе хобби, — сказал он так, словно это было каким-то лозунгом по жизни.       — А первое? — не мог не спросить Юнги, играя бровями, и Намджун расплылся в улыбке.       — Первым делом, первым делом – самолёты...— пропел Намджун красивым и глубоким голосом, чем удивил всех присутствующих, — А потом уже и всё остальное, — закончил он, и перешёл на объяснения, — Я окончил университет, факультет Мехмат и работаю в отрасли нефтегазодобывающих технологий, — и снова улыбнулся, когда Юнги присвистнул от удивления, — Да, — согласился с ним Намджун, — Это очень сложно объяснить, но высшая математика это моё призвание, — и в его голосе послышались горделивые нотки и он даже немного покраснел, когда на него смотрели две пары глаз, пока третьи уже смотрели сладкие сны, где единорожки скачут по полям, а за ними синий трактор едет с во́рохом ромашек...       — И как же ты оказался в сугробе? — задал Чонгук интересующий его вопрос и как-то сам перешёл на неофициальную форму обращения и увидел одобрение в глазах Намджуна, — Я до сих пор не могу понять, каким чудом мы тебя заметили, ведь в таких снега́х можно и замёрзнуть, а ночью так и подавно...— и Чонгук даже побоялся предположить, что было бы, если бы они не заметили бы его?       Одна-две ночи и всё...       — Я и сам не понимаю... — и альфа пожал могучими плечами, — Может быть это было зна́ком свы́ше? — и, не давая себе раскиснуть, он продолжил, — Мы ехали на снегоходах да всё мимо, по тро́пам, от гида мы отказались, Хосок, это мой лучший друг, — пояснил он, — Он вроде знает эти места и легко ориентируется в лесу, а я вот сглупил малёхо, — и снова эта же, обезоруживающая улыбка, — И я остановился пофотографировать эту красоту... Такого в городе нет, — и он так развёл руками, — А жаль... — и добавил, — А я очень давно мечтаю приобрести домик в деревне, чтобы приезжать на выходные и вообще... — он снова замолчал, о чем-то думая, — Порой бывает, что воздуха не хватает, а тут...       И он втянул в себя неповторимый запах живого огня, как может пахнуть только здесь, в срубленном доме, с большой печкой, с откосами из кривого ствола дерева и огромными балками, скрепляющими потолок железными брусьями. И это совсем не евроремонт, тут даже это слово неуместно, но во всём этом доме своя прелесть и спится здесь по-другому, слаще, что ли...       — А тут такая природа... Сказочная просто... — и он снова затих, будто припоминая что-то, — Я был в таких местах и летом и весной, а вот зимой никогда... И это непередаваемые ощущения, видеть всё воочию, своими глазами и вдыхать это всё в себя... Оно ж, знаете, кабинеты... совещания... договора́... деньги... А тут жизнь другая совсем, размеренная, а мы её не замечаем, и всё спешим приобрести новейшие технологии, а об этом и не думаем...       И снова это молчание и Чонгук с Юнги всё слушают, не перебивают, Киму ж тоже хочется высказаться, а тут такая атмосфера, прям так и шепчет,

      «Остановись...

Поговори с природой...

Послушай её...

И расскажи, что на сердце у тебя...»

      — Наша группа уже возвращалась обратно, когда я не смог сдержаться и остановился, — он в мыслях воспроизводил те кадры, что так красиво запечатлелись тогда, в лучах яркого дневного солнца, — Это было так потрясающе, такую красоту не везде увидеть можно... Я им сказал, что сам доберусь, тут до кемпинга рукой подать, да и дорогу я помнил... Ну они и поехали, а я остался фотографировать и как-то замешкался... Где одно фото, там и сто одно, — пошутил он, — И меня, как пацана, затянуло... А когда я, спустя где-то полчаса, вернулся на тропу, так сразу и не понял, куда нужно было ехать... Потом только я смекнул, какую ошибку допустил – съехал с тропы и углубился в лес, — и он хмыкнул, — А если бы я оставил сноуборд там, на месте, то знал бы точно, в каком направлении нужно было бы ехать, но я сделал круг в лесу и поэтому сбился с пути, пока возвращался обратно... Вот такая досадная ошибка аналитика, — почти прошептал он на выдохе, — Следов полно нака́тано, а глаз замылился, и я поехал... А потом, когда дошло, что ехал в другую сторону, так и времени потерял уйму и бензин... — и хотел что-то ещё сказать, но осёкся, когда они услышали, как захрапел Юнги, так и не сдвинувшись с места.       Он так смешно спал, раскинув руки, и совсем не казался грозным альфой, даже наоборот – именно сейчас на его лице было отображено умиротворение. Только от чего оно было – то ли от выпитого алкоголя, то ли от усталости, гадать не приходится, но именно сейчас он выглядел намного моложе своих лет.       — Сноуборд заглох и я пошёл, — уже продолжил шёпотом Намджун, и Чонгук поймал себя на том, что уже и сам засыпает, но тому нужно просто было выговориться, — И я так надеялся, что меня кинутся искать, — и на последних словах его голос стал печальным, хотя он старался не подавать виду.       — Обязательно они бы искали, — даже не стал раздумывать Чонгук и сказал, как есть, — Погода быстро меняется, а снегопад заметает следы очень быстро, — и ему даже легко стало, когда на лице альфы он увидел надежду.       — Мы наверное с ними разминулись где-то, — и Нам закивал головой, самому себе поддакивая, — Скорее всего мы разминулись! — и даже голос стал у него веселее, — А потом я принял самое глупое решение в своей жизни! — и он цыкнул и закачал головой, уже в который раз поражаясь своей беспечности, — Решил пойти наперерез, чтобы сократить путь и вот...— он всплеснул руками и в который раз пожал плечами, — Как я оступился и полетел вниз, я даже и сказать не могу, — и он показал руками множественные круговые движения, изображая своё эпическое падение, — Как я только себе шею не свернул, просто загадка... А потом вы меня и увидели, — и он в который раз с благодарностью посмотрел на Чонгука, — И если бы не вы... — он выдохнул и вновь протянул альфе руку, для которого уже по счёту, рукопожатия, — Я твой должник, по гроб жизни!       — А это ты дичь лесную благодари, а не нас, — с улыбкой ответил ему Чонгук, — Они тебя быстрее нас заприметили, ты их напугал, вот они тебя и обозначили, — объяснил ему Чон и встал, аккуратно прижимая к себе Ми-ми, — Тут и волки вообще-то водятся, — сам сказал и улыбнулся, когда увидел, как Намджун сглотнул слюну, — Так что ты и впрямь счастливчик, — и Чонгук смачно зевнул, не в силах больше сдерживаться.       Время и правду поджимало, уж далеко было за полночь, и только луна светила своим серебряным светом, расползаясь далеко по лесу.       — Да-да, — понял намёк Ким, когда Чонгук глянул на часы, — Пора спать, — и сразу заразился зевотой от Чона, да и действительно, спать хотелось, но и поговорить бы ещё, но, утро вечера мудренее.       Там и мысли посвежее будут, и сил появится, а может быть ещё и опохмеляться придётся, кто ж его знает?             Чонгук быстро и ловко прибрался на столе, прежде уложив омежку на верхнюю полку, как самую красивую куклу и нежно и заботливо поправил одеяло. Юнги пришлось подвинуть, чтобы рядом мог улечься здоровый мужик, а сам Чонгук натолкал в печь побольше дубовых поленьев, ибо они дольше всех горят, при этом его у́гли тлеют часами, поддерживая температуру, до самого утра.       — Не переживай, — сказал ему Чонгук, когда они уже лежали каждый на своём месте и думали тоже каждый о своём.       Намджун о своих друзьях и о работе, а ещё о том, что он потерял камеру. Потом он вспомнил, как он познакомился с тем красивым блондином, с такими печальными, как у лани, глазами. И о том, что так и не осмелился пригласить его на свидание. А Чонгук о доме... И о том, что жизнь может быть настолько непредсказуема. И почему-то вспомнились слова Юнги, которые он сказал ему давно, но их смысл только сейчас, стал укладываться у него в голове.

            «Заведи себе дурацкую привычку радоваться неудачам и ты поймёшь, что это гораздо веселей, чем раздражаться и ныть по пустякам».

      И почему он сейчас об этом вспомнил, он не мог с точностью сказать, но мысли в голове путались, как снежинки за окном и сон накатывал волнами. Ещё немного и его накрыло с головой, унося туда, где большие глаза с поволокой, смотрят опасливо, но в то же время и с любопытством, присущим только нежному полу.                               ***             Ему полночи снился белый туман. Белой вуалью голова была покрыта, или это такая паутина на него легла, когда Тэхён пробирался через тот густой лес. Он искал кого-то или что-то? Он не помнит сейчас, опоённый сонным маревом вокруг себя. Он замирал на месте и дышал через раз, пока чей-то голос тихим шёпотом в сердце отдавался и мелкий дождь шелестел по листьям. Слёзы на щеках застыли тёмными разводами, а пальчики могли нащупать старые порезы на запястьях. Страшно ли потерять то, что сердцу до́рого? Тэхён метался по подушке, неосознанно стараясь отогнать от себя страх. Только страшные воспоминания, как пули в голову летят, болью дикой напоминая о прошлом. И нервы его слишком надорваны, мечутся, как слабая паутина на жестоком ветру. И настоящее сплетается с прошлым, вызывая такие странные чувства у юного омеги. И что же такого он сам себе нарисовал, придумал, сочинил, что в эти чувства ему так сложно поверить..? Сколько раз рука его замирала, когда он хотел нарисовать высокую фигуру с чёрной, от татуировок, рукой и всё не мог начать, заливаясь непрошенным румянцем. А может быть всё это зря и детская натура и тонкая душа слишком ярко воспринимают любые знаки внимания? А разве любые? Но почему же тогда сердечко так сильно бьётся, а руки так тщетно пытаются сорвать вуаль с головы, чтобы рассмотреть его... Он подходил к нему, оставаясь размытым пятном и его глаза в этом мареве казались двумя пропастями. И омеге бы самому́ ближе к нему подойти, да ноги, будто столбы, непослушными становились, а так жаль... И он столько раз пытался разглядеть его, но вуаль мешала это сделать и он уходил, хотя руки тянулись к нему, он это видел... Правда, он видел! Как они дрожали, как пальцы сильных рук снова сжимались в кулаки, дабы сдерживая себя... Он это видел!                   И в какой-то миг он вернулся в то своё далёкое прошлое. В то светлое, в котором он так мало был и терять ниточку с той жизнью он так боялся. Омежка уже не помнит точно, какой день был, помнит, что дождливый. Может быть это выходной был, ведь отец тогда был дома, и они с вечера хотели поиграть в лото, выкрикивая номера бочонков. Слабый и милый омежка, солнечный такой, с лохматой шевелюрой, сонный ото сна, разбуженный нежным шёпотом папочки. Смешная пижама на нём смотрится красиво, пусть и растрёпана она от времени, но она же любимая. На фоне в гостиной комнате звучит песенка, голосом мистера Крабса, какие классные квадратные штаны у губки Боба. Папочка ставит перед ним тарелку с тёплой запеканкой, а рядом пудинг.       — Ты зубки почистил, малыш? — спрашивает папочка и не дожидаясь ответа, спрашивает — Может быть ты хочешь бутерброд?       — Да нет, наверное... — отвечает сонный мальчик, задирая голову, целует папину пахучую щёку, когда тот наклонился для утреннего поцелуя.       — Ты, кушай, а я сейчас приду, — говорит ему папа и сам уходит в спальню, откуда слышно, как чихает его отец.             Ранний звонок в дверь его не удивляет — к отцу часто приходят, ни свет ни заря, и он спокойно машет ногами, сидя на высоком стуле и внутри что-то дрогнуло, когда отец пошёл к двери, шаркая ногами.       — Кого там черти так рано принесли? — вопрос риторический и ответа не ждёт никто и Тэхён слышит, как открывается входная дверь и сразу громкий хлопок, а потом что-то падает в прихожей.       Омежка подскакивает на месте, роняя стаканчик с пудингом, но даже не замечает этого. Из спальни закричал папа и внутри у мальчика всё сжалось, как мощная пружина и что-то сдвинулось со своего места — то ли это сердечко его упало, то ли душа так сильно затряслась. Послышались громкие шаги и несколько чужих голосов и папочка забежал в комнату, закрывая за собой дверь.       — Уходи немедленно..! — прохрипел ему омега, когда Тэхён от страха не мог сдвинуться с места, — Через окно..! — уже громче он сказал, а Тэхён смотрел на папу и его такой дикий страх в глазах, — Ну же!! — крикнул он на мальчика, и в дверь чем-то ударили, и это подействовало триггером.       Тэхён соскочил со стула и открыл окно и обернулся, глядя на папочку, как того сшибает дверью, и в комнату заходит огромный человек с ружьём наперевес. Не помня себя от страха, он выскакивает на холодную и мокрую землю, поскальзывается и падает и ощущает, как руки, по самые кисти, утонули в грязи. И он побежал, не разбирая дороги, пока папа надрывно кричал, заставляя сына спасаться... И так глупо на этом фоне звучала песенка губки Боба и творожная запеканка так и осталась на столе, с остывающим чаем, и банановый пудинг кляксой растекался по полу, когда багровая кровь обнимала его в своих жутких объятиях. Тэхён бежал наперекор усталости, не понимая, где он находится. Он углубился в лес настолько, что уже не слышал лай собак и мычание коров. Он пытался прислушиваться к звукам, но в ушах и висках грохотало так сильно, что он ничего не слышал и даже своего надрывного дыхания. Иногда он выходил на просёлочную дорогу, но сразу убегал в лес, как только видел свет фар и звуки мотора машин. Омежка, как дикий зверёк, прятался за деревьями, пока его ноги сковывало и холодом и страхом. От движения становилось чуточку теплее, но цокот зубов он не мог остановить. А внутри он весь застыл, хотя это чувство было непонятным. Ему казалось, что он бежал, но бежал только внутри, когда всё тело дрожало и болело. И мчалось куда-то, хотя он просто обнимал ствол дерева, стоя на коленках. И плакать не получалось. Страх быть увиденным кем-то заставлял его молчать. Вокруг него появлялся свет, сначала робко и кое-где он мог видеть солнечные лучи, что прорывались через густые заросли. Усталость его валила с ног, а горло болело от надрывного дыхания. Он попятился назад, утопая непонятно во что, вроде бы не пустота и не какое-то пространство, больше похоже на... пожалуй на какое-то ощущение... Он точно не знал, но это что-то, так нежно объяло его со спины, что Тэхён позволил себе расслабиться и окунулся в эту пустоту, предаваясь такой хлипкой уверенности. Ещё какое-то время он боялся сомкнуть глаза, когда все краски перед ним смешивались в одно серое пятно. И с ним царило чувство безопасности, которое могло так запросто исчезнуть, если исчезнет и тишина, и разрушатся эти невидимые стены хлипкого покоя и вернут его в ту страшную реальность, и снова впустят его в тот жуткий кошмар. Его окружали какие-то невнятные хлопки и яркие волны страха. Он сильнее обнял себя и съёжился, так отчаянно надеясь, что ещё немного и он исчезнет и окажется в тёплых объятиях папочки. Его разбудили чьи-то шаги и треск веток вокруг головы. Очнулся Тэхён ото сна, когда почувствовал, как на него смотрели умные глаза незнакомца, а рядом бегал небольшой пёсик и радостно поскуливал, глядя на хозяина. Солнце уж давно освещало лучами лес, только в голове мальчика стоял туман.       — Ну и что ты за зверь такой? — тихо спросил его мужчина, положив охотничье ружьё на колени и Тэхён оторопел, попятившись назад.       Он понял, что сидел в огромном кустарнике, как в укрытии, а теперь его обнаружили и страх с новой силой вцепился в него своими клещами. Тэхён смотрел вслед уходящему альфе и только потом спустил взгляд на куртку, что тот оставил после себя и старого пёселя, который смотрел то вслед хозяину, то на, вусмерть, испуганному мальчика. Потом, видимо, не выдержав, собака гавкнула на омежку и побежала прочь, догоняя хозяина, а Тэхён вылез из своего ночлега и... Делать ему было нечего и он, напяливши на себя огромную куртку, пошёл следом за этим странным и молчаливым человеком. Только собака виляла хвостом, подгоняя мальчишку, пока Тэхён едва поспевал за широкими и нетерпеливыми шагами альфы. И стоило ему только переступить порог дома, в который его привёл этот чудно́й человек, как на него, с криком кинулся петух, пугая и без того перепуганного омежку.                         Тэхён подпрыгнул на кровати, весь в поту. Постельное было скомкано в один угол, подушка валялась на полу. В окнах светило солнце, а на телефоне ни одного сообщения, ни звонка. Он поднял подушку и снова повалился на кровать. В груди ещё колотилось сердце, и он вновь и вновь прокручивал свой сон. Тэхён уже и не мог припомнить, когда в последний раз ему снилось это... Омега словно вернулся туда, на несколько лет назад, припоминая весь ужас в мельчайших подробностях. Потеряв родителей, Тэхён целыми днями спал, как убитый, либо бодрствовал, невидящими глазами глядя в потолок. Уж куда лучшее было ему пребывать в объятиях сна, чем просыпаться и осознавать эту горькую действительность.       Он сидел, сгорбившись на кровати и плакал, прокручивая то счастливое утро, что не предвещало ничего страшного... И как может жизнь повернуться в одно мгновение, превращая счастья в горе, смех в слёзы, а звонкий голос в молчание. Он очень медленно привыкал к Юнги, к этому молчаливому альфе и чурался всего, чего и кого только можно было. Он не выходил есть, всё выжидая, что вот прям сейчас папа зайдёт к нему в спальню и омежка обнимет его, залезет котёнком на руки и они вместе пойдут завтракать, но... ...Ничего не происходило и есть не хотелось совсем. Альфа молча накладывал еду на тарелку и заносил в его комнату, оставляя разнос на полу и также молча уходил, закрывая за собой дверь, прислушиваясь. А потом забирал её обратно и смотрел на нетронутую лапшу и вздыхал тяжело, а омежка слышал и ему становилось так стыдно... А следующий раз он подцеплял еду палочками и проглатывал её, только сейчас понимая, насколько сильно он проголодался. И подчищал тарелку до́чиста, а альфа молча накладывал добавку и уходил, оставляя мальчика одного. Со временем они научились жить вместе, Юнги учился с ним использовать язык жестов и жизнь, кажется, стала налаживаться.             Волнение мурашками пробежало по спине, когда он выглянул на улицу и не увидел никого, кого так жаждала увидеть душа. Одевшись, Тэхён вышел на улицу, только бы не сидеть в четырёх стенах, хотя сам же прекрасно понимал, что не это причина его неспокойствия. Он взял лопату и принялся чистить снег, чтобы хоть чем-то занять себя.                   Чонгук вышел из машины и хлопнул дверью, обходя её сзади, открывая заднюю дверь, глядя на виноватого великана Намджуна.       — С вами у меня столько проблем и хлопот... — пробурчал он едва слышно, — Я не знаю, как и чем буду с вами рассчитываться.       — Херово тебе будет, когда ты будешь срать под себя, — парировал Юнги и помог альфе вылезти, в очередной раз поражаясь его росту и размаху плеч, и почти крякнул, когда Ким опёрся на невысокого мужика.       — Надеюсь, что этого не произойдёт, — с улыбкой ответил Намджун, а сам же ко́сится на Юнги, бо у того ж по лицу ничего не написано, кроме нецензурной брани.       — Я тебе жопу мыть не буду, я сразу предупреждаю! — сразу сдал все позиции альфа, открещиваясь от смеющегося и сконфуженного Кима.       — Тогда я буду за ним ухаживать! — пропиликал голосок позади них и они оба повернулись, когда к ним подошёл главный хоббит, глядя на красавца великана со своего мышиного роста, — А можно я буду за ним ухаживать? Можно?! — уже прям в лоб задал вопрос, — Я ж за ним ухаживал там, — и он кивнул головой в ту сторону, откуда они только что приехали.       — Нельзя! — запросто ответил ему дед Юнги, даже не раздумывая.       — А это почему же? — удивился Ми-ми, пристально рассматривая старших, — Тебе что, не понравилась моя сказка?? — расставив руки в стороны, а потом уперев их в бока, омежка вперился взглядом в Намджуна, а в его прищуреных глазках так и бежала предупреждающая красная строка, типа — «Не влезай – убьёт!», только эта посерьёзнее будет, — «Вот только попробуй что-то не то сказать!», — Не понравилась, да!? — Ми-ми стоял воинственно, и что ему скажет взрослый мужик, да к тому же на костылях?? Что не понравилась?? Ага, щас! Он что, самоубийца, что ли?!       — Ну конечно же понравилась, — ответил Ким, будто это он дитё, а перед ним грозный учитель стоит, и ведь в контрах страшно с ним быть!       Он хоть и маленький, но он же омега, итить-колотить, а в той милой голове свои тараканы обитают и они могут обидеться! А обиженный омега хуже обезьяны с гранатой без чеку́.       — Вот вам, пожалуйста! — и Ми-ми развёл руками, типа, – «Ну я же говорил», а сам на деда смотрит и языком клацает, мол, – «Ха, видал??»       — О Господи... — только и смог сказать Юнги, глядя на эту мышь мелкую, как у того и глазки засверкали, а здоровый Ким ковылял сзади и ошалелыми глазами смотрел перед собой, боясь лишний раз сболтнуть не то, или шаг в сторону не туда сделать!       И как так получается, что он, под сто килограмм ве́са, метр восемьдесят с га́ком, а тушуется перед этим мелким, как пацан из подготовительной группы!       — Ну потерпи, — едва слышно говорит ему Юнги, прекрасно понимая сту́пор альфы, — Уедешь в город к себе, он другого охомутает!! — и это говорят два взрослых мужчины, пока вышагивают под контролем пузатой мелочи, пока эта мелочь тянет на санках рюкзак и ещё маленькую ёлочку впридачу. Ну понравилась ему ёлочка, вот и тянет её домой, как трофей.             И тут Чонгук замешкался и как-то даже запутался в ногах, пока тяжеленный Ким опирался на его плечо, всё явственнее ощущая присутствие кого-то ещё неподалёку. В груди внезапно запекло, в носу защекотало и он точно смог определить запах сладкой малины, покрывшуюся морозом. Руки бросили чужое тело, а ноги сами пошли вперёд, и ему уже было совсем пофиг, что он там оставил этого громилу на попечение невысокого и, не такого уж и сильного, Юнги.       Его мысли были заняты совсем не тем!       И чем ближе он подходил к дому Юнги, тем лучше слышал, как по снегу гребёт лопата, а потом и увидел, как над высокими сугробами взлетает снег и валится на настил, осыпаясь пушистыми комьями. Ещё один поворот и он увидел хрупкую фигурку в смешной фуфайке и тоненькие ножки в огромных валенках.       Тэхён топтался на месте, перемещаясь на полшажочка вперёд, и загребал лопатой снег, отбрасывая его на кучу. Пропустив мимо ушей крик Юнги, Чонгук побежал вперёд, и недолго думая, подошёл к нему, забирая у омеги лопату, пока та была в полёте, и давай сам снег кидать!       А Тэхён не сразу и понял, что происходит!? Только что у него в руках лопата была, и, хоба – нет её! Тю-тю! Он сначала смотрел на свои руки, в недоумении хлопая глазами, потом задумчиво по сторонам глянул, потом опять на руки, нахмурившись. И так заторможенно повторил все в свои движения, как он наклоняется, загребает, якобы, снег лопатой, и туда его, на кучу его – раз! И смотрит... Но лопаты ж там нету!! Хоть жмурится он, хоть не жмурится – она ж и не появляется из ниоткуда, как по-волшебству! Пару секунд он так и стоял, хлопая ресницами, ничего не соображая, а потом снял наушники и оглянулся, оторопев, от увиденного.       Перед ним стоял Чонгук, держа лопату и глядя на омегу таким взглядом, что Тэхёна прошибло от макушки до пят. И омега мог прочитать в его черных глазах дикое желание, хотя разве он в этом понимает, как должны выглядеть глаза мужчины, когда он так смотрит на омегу?? Но он же понимает это каким-то внутренним, омежьим, чутьём!? И вдруг все мысли улетучиваются и ноги почему-то так сладостно слабеют и даже руки не могут удержать невесомые наушники...       А тело само тянется к нему...       И вот шаг...       И другой...       — Не омежье это дело – снег кидать, — говорит охрипшим голосом Чонгук и снова хватается за работу, как-будто это сейчас самое важное в его жизни!!       И чувствует его взгляд. И чувствует его запах. И слышит его шаги, когда под его легким телом скрипит снег и всё сильнее и сильнее кидает снег, всё больше и больше набирая снег на лопату, пока они оба не слышат такой эпический треск, когда древко лопаты, между прочим, очень даже крепкое, ломается от напора и улетает туда же, куда и весь снег! И дежавю случается, да? Сначала Тэхён не понял куда делась лопата, теперь и Чонгук не понял, ошалело глядя на обломок, пожимая плечами. Ну чем не сиамские близнецы??       — От жалко, шо не об твою башку я её разбил!! — шипит Юнги, глядя на эту картину.       А ещё смотрит Намджун и Ми-ми, и у омежки на личике растекается хитрющая улыбка и бровки взлетают многократно.       — Я чё сказал, а..? — так загадочно шепчет малой, — Будет сва-адьба-а... — протянул он так мечтательно, переплетая пальчики и загадывая желание.       И только сейчас Чонгук вспомнил слова Юнги, когда он сказал, — «Увидишь его улыбку и поймёшь, что такое счастье.»       И он увидел...       Только на одно мгновение... На половинку этого самого мгновения... Как на красивом лице сверкнула она, очаровав альфу, полосонув где-то внутри, будто его обожгло чем-то!       — Долбаёб! — прогудел Юнги, проходя мимо него, — Ты мне лопату должен, слышь, придурок!?       Чонгук смотрел им вслед, как по очищенной им дороге ковыляют трое, а он стоит на месте и сдвинуться не может, заворожённо переводит взгляд на то место, где ещё несколько секунд назад стоял тот, кто так сильно разбередил сердце взрослого человека.