Сколько живёт любовь?

             — Тэхён, подожди! — Чонгук и сам не понял, как слова́ вырвались из него, когда он слишком быстро побежал к дому, буксуя на снегу.       Солнце и белый снег слепили глаза и он не сразу увидел, как из дома выходил Юнги, с кем-то разговаривая по телефону.       — Да-да-да, первый поворот и прямо метров пятьдесят, — говорил он абоненту, — И Вы увидите припаркованный минивен, — и Юнги автоматически хватает пробегающего мимо него Чонгука за воротник, разворачивая того к себе, пока сам Чонгук сделал едва ли не сальто, чтобы удержаться на ногах, — Далеко собрался, ушлёпок? — Юнги негромко обратился к нему и тут же сказал в трубку, — Не, то я не Вам, — говорил-то он в трубку, а вот смотрел на Чона, пока у того глаза горели каким-то ненормальным огнём, — Ты чё, пил что ли, придурок? — и как-то быстро понюхал его и тут же цыкнул в трубку, —Да то я не Вам! — уже теряя терпение он снова сказал тем, кто был на другом конце провода, — Я же говорю, — снова он повторяет, — Первый поворот, пятьдесят метров и минивен возле дома, да-да, — и добавил, — Он в порядке, не кипищуйте, — и скривился, когда на том конце полился́ поток благодарности и лести, прям так зубы ему и свело от приторности, — Всё, до встречи, — и Юнги нажал на отбой с таким выражением лица, будто он только что съел лимон, глядя на Чона, рассматривая того так пристально, словно только что увидел впервые, прям с ног до головы, — Иди-ка ты, — и с каким бы удовольствием он сказал бы ему, куда пойти, но кашлянул в сторону, — Иди ты, наверное, в курятник, — и его сразу смеши́т оторопевшее лицо Чонгука, когда тот, не дослушав до конца, нахмурился.       — Зачем? — ответа ноль, но Юнги, вместо ответа сощурился, очень выразительно цыкая, — За яйцами, что ль? — и так и не поняв, куда клонит хён, смеряя его взглядом, Чонгук так неожиданно, накрыл руками свои бубенцы, —Чё ты уже удумал, хён? Зачем тебе яйца..? — а на языке прям так и крутится, – «Зачем тебе мои яйца?»       — Да какие нахуй яйца? — альфа скуксился, будто ему под нос подсунули дохлую мышь, а в глазах Чонгука уже и несусветица всякая рисуется, прям так на лбу и нарисовано!       Там же этот птеродактиль!!!       — Да ты погоди, не закипай! — попытался Юнги успокоить его, а на лице прям так и написано, что уже придумал какую-то пакость-гадость, — Ты это... — и он почесал кончик носа, скрывая смешинку, что так и лезла на лицо, — Петруху выпусти, хай порезвится парень! Воздухом хай подышит, — и сам же так показательно вдыхает воздух, типа да...       Воздух нынче морозный, чистый, ни одной бактерии – все сдохли от такой стерильности!       А Чонгук нахмурился, не соображая сразу – типа ему чё, Петрухе в смысле, подышать надо или чё? Так пусть дышит, блядь, в своём курятнике, ёпта! Хули там, чё воздуха там нема, что ли?       И пока мозговой штурм затратил всю его энергию, хён, как ни в чём не бывало, смо-отрит в даль так мечтательно, глазками хлопая...        — Хай им пыл охлади́т, а то уж больно они резвые ребята, — и снова скривился, а Чонгук же, хоть и не дурак, но нихрена не понимает!       Чей пыл?       Кто кому чего охладить должен!       — И слащавые такие, аж зубы сводит! — добавил Юнги после заминки, не глядя на Чона, но и руки с воротника куртки не отпускает, прям так на привязи и держит.       — Чё..? — никак не поймёт Чонгук, а потом альфа на него ТАК глянул, что все кусочки пазла так и сложились!       И обрывки фраз, что Чонгук услышал, когда за Тэхёном бежал, что кому-то тот дорогу объяснял, с кем-то по телефону разговаривал, и что это явно друзья-товарищи Нама к ним едут, друга из беды вызволять, хотя он же вызволен!       Ну это так, к слову ляпнулось, как пук в горку муки.       И тут только здравый смысл к нему в башку «туки-туки» и всё прям очистилось, как дворниками по лобовику! Ну в его случае дворниками по мозгам.       И уже и забыл – чё бежал, за кем бежал и чего вообще он хотел, и как подумал, что ему придётся в тот ринг заходить, где это чудище обитает, так и запротестовал!       — А чё это я? — а у самого в глазах ужас появился, — Не пойду я туда... — и прям голос его поменялся, грубее стал и так подбоченясь и отходит от него, пытаясь с себя спустить цепкую руку альфы, — Сам иди, не пойду я! Нихуя я туда не пойду! — и сказать, что ссыт – не скажет, и прям чувствует, как колени подгибаются, — С медведем лучше пойду, а к этому ебаньку не пойду!       И прям такая бешеная бесшабашность взыграла, что прям медведь это мишка ласковый и с рук будет мёд слизывать, а Петруха – это чёрт скаженный, из ада выпущенный, каким-то раззявой.       — Пойдё-ёшь, куда ты нахуй денешься, — скрипит Юнги, с прищуром глядя на Чона, — Ты к Петрухе, а я... это... — и сам щурится, уже явно придумывая, чего ж такого ему предложить взамен, типа дашь-на-дашь, как мысль дурная в голове прям так и созрела, как стыць-пыздыць, — А я тебе разрешу с Тэхёном на свиданку сходить! — шепнул ему на ухо и сам же от своих слов скривился, бо как-то некрасиво получилось, Тэхён же не разменная монета и аж совестно стало...       Но, что сказано, то сказано!       — Да ты прям провокатор, какой-то, да? — тут уже и Чонгук наживку подцепил, а сам себя чура́ется – что ж это он за такой джентльмен получается, а??       Это чучело натравливать на людей, чтобы Тэхёна заполучить?? Не-е, батенька... Не пойдёт так дело! Хотя... Да ну нахуй! Не-е-е!!       — Не нужно мне никакое свидание, — бурчит, а сам смотрит в сторону дома, куда омега убежал, — Тэхён не оплата за мои труды, — зыркнул на старшего и так резко дёрнул рукой, что даже Юнги больно стало, только он и виду не подал, бо и за ним грешок есть.       Да...       Нехорошо как-то получилось. Слово не воробей, улетело и не поймаешь теперь!       Тэхён ведь и правда не кубок чемпионов, за который бороться нужно такими некрасивыми способами.       Стои́т альфа, в раздумьях утонул и даже не понял, когда остался один и вдруг резко повернулся, когда в курятнике куры закудахтали и оттуда вышел Чонгук, злой, как сам Петруха, а тот чёрт за ним, за ноги его цапает, а там у альфы ж берцы, им-то нипочём, но видать сильно Чона задело это предложение, что он развернулся и как пнул этого птеродактиля под зад!       Тот заорал по-своему, как квочка закудахтал, взлетел от пинка, крыльями замахал и хотел было погнаться за обидчиком, как Чонгук развернулся и рыкнул на него, ногой топнул, что аж снег под ним вздыбился, отчего петух на месте и стал, как вкопанный!!       И до-о-олго так пернатый смотрел на него, а потом, как ни в чём не бывало, начал что-то склёвывать на снегу, типа там чё похавать есть. И теперь Юнги и перед петухом стыдно стало, что ни за что пиздюлей отхватил, ну прям двойной джекпот, ей-богу!       — Слышь, — крикнул Юнги и погнался за Чоном, а тот своими семимильными шагами идёт, как паровоз прёт, да прям в хату, прям в обуви так и зашёл, не посчитав разуться, а это уж, как бы, неуважение хозяину! И глянул на омег как-то по-особенному, как те двое с раненым занимались.       Ми-ми вокруг Намджуна вертелся, как юла, пока Тэхён внимательно развязывал опухшую ногу.       — Ну ты чего..? — запыханно в дом забежал Юнги и прям кинулся на Чонгука.       Только «кинулся» – это громко сказано!       Чон-то молодой, здоровый, спина, как стена, вот Юнги в эту стену и врезался! И хорошо, что не носом, а то юшкой красненькой и умылся бы!       Стоит за ним, хэкает, прокуренными лёгкими плюётся, ему ж вроде как, бегать и не положено, он же не мальчик!       — Чего ты, как чёрт злой? — Юнги хриплым голосом интересуется, — Какая тебя муха укусила??       И сказал бы Чонгук – какая! Невысокая такая, матюкливая, с лисьими глазами!       — Ничего, — тем не менее пробурчал Чон, глядя на сына и совсем стараясь не смотреть на Тэхёна, бо до чёртиков стыдно ему, что они так, да за его спиной...       А Тэхён и сам почувствовал какое-то изменение во внешнем виде альфы, что он напряжён слишком и взгляд такой серьёзный, прям колючий! И он так и замер, низко наклонив голову, краснея щёчками.       — Пойдём выйдем, слышь... — негромко сказал Чону Юнги и поволок за куртку на улицу, — Разговор есть, — буркнув напоследок, он оглядел ситуацию, чё да как и подмигнул омегам, когда те вопросительно посмотрели на деда, — Мы щас, — и это было сказано всем и даже Киму, который чувствовал себя, как в не своей тарелке.       А На́му и правда, неудобно! Он ведь просто уверен, что это он является катализатором их проблем. Они с ним, вон, возятся, как с маленьким и недееспособным, а он и вякнуть не может, бо за ним глаз да глаз, пока свой уже начинает дёргаться понемногу!       — Ну и чего ты ерепенишься? — задал Юнги первый вопрос, после долгого молчания, пока он раскуривал трубку, и как он уже понял, что злой Чонгук – это молчаливый Чонгук и злой пацан в одном флаконе, хоть сам и здоровый, как бык, — Ну ляпнул я лишнего, ну с кем не бывает? — он пару раз затянулся, выдыхая дым в сторону, а самого свои же слова би́ли прям в самое сердце!       Ну правда же!       Ну как можно было такое сказать, а?? Своего же ребёнка, пусть и не родного, выставить призом!       — Ну хорошо, — его голос стал намного мягче и Чонгук должен был признать, что такой интонации он ещё не слышал от хёна, — Завтра у него день рождения, ты в курсе? — и Чонгук поднял на него свои огромные глаза, — Ему завтра двадцать годков стукнет, — и Юнги тут же захлопал глазами, когда Чонгук весь напрягся, — Но это ничего не меняет! — поднял он палец вверх, охлаждая пыл альфы, который, уже и распылялся, неизвестно от чего, хотя очень даже известно!       И очень даже известно, от кого!       Для Юнги это был словно шаг в неизвестность, как прыжок с парашюта, как заплыв над бездной, отпустить своего дитятку на первое, в его жизни, свидание.       — Придёте... Отметим... Посидим... Пойдёте... Сходите... Посмотрим... Решим...— ну прям не монолог, а ЕГЭ по глаголам!       И ведь знал Юнги, что сейчас мальчик под его контролем, а потом?? А потом всё... И всё, что он мог, это как можно лучше и до́льше обезопасить свою маленькую семью. И пусть Чонгук совсем не новый для него человек, тоже прикипел, как смола, или банный лист к жопе приклеился!       Только Чонгук же мужчина, зрелый, опытный, а Тэхён... Омега он нетронутый, нежный... И Чон может перевернуть жизнь его омежки с ног на голову, да за считанные секунды, если уже не сделал этого!       — Я ценю это, — ответил Чонгук после долгого молчания, и всё же не смог не напомнить ему, — Тэхён же не игрушка, — и сам Чонгук не знал, насколько эти слова согрели душу старшего альфы, — Я не хочу... Вот так не хочу... Чтобы ты... Я хочу, чтобы он сам... Сам захотел со мной... Это... Ну... Того... Ну ты понял... — и он так смешно переминался на одном месте, разбивая носком берца снег.       — Ну так... А чё бы и не... Я как бы это... Разрешаю...       — Чё..? Прям так и можно? — теперь уже и Чонгук оттаивать начал потихоньку и Юнги заметил, как тот расслабляться стал и прям в лице меняться начал – глазами захлопал, выдохнул, сглотнул...       — Ну, а хули ж блядь... — ответил хён, — Я ж тоже, поди, не слепой, — и аж самому как-то не по себе стало и даже грустно немного, что его мальчик старше стал, вырос... Пару шажков еще, и он сиганёт с гнёздышка, да в чужие руки... Жалко...       Он ещё им не наигрался!! Он ещё хочет, чтобы мальчик его родной засыпал в своей комнате, чтобы запах малиновый с ним был, да подольше... А какому ж родителю, пусть и не родному, хочется отпускать своего воробушка на вольные хлеба́? Вот и Юнги не просто отпустить...       — Ага, — и Чону бы да заорать в пору, да кадри́ль отплясывать, бо энергия прёт, как паровоз, а деть её и некуда !       И что таки он дождался, но совестно как-то показывать такое, хотя, какое нахер совестно, когда у него в глазах петадры взрываются!       И сказано между ними вроде бы всё было, но так и стоят они, как два дебила, уж и снег под ногами умяли весь, хоть катайся на нём, да молчат всё, как в рот воды набрали.       — Ну... ты это... — первым огласился Юнги, как старший и как ума там в голове больше, — Иди давай, это... — а куда идти и не сказал!       Раньше он направление ему давал, чётко и ясно!       «Нахуй-захуй-в-рот-по-за-рот»       А сейчас просто – иди!       — А куда идти-то? — ему за тридцатку, а он спрашивает, куда ему идти? — Чё делать-то, а? — а Юнги бы и сказал, «Да хоть с глаз вали, блядь, лишь бы не мозолил», да они по душам, вроде как, поговорили и нахуй так сходу и неудобно посылать. И разойтись не могут, два олуха!       — Ну так я это... — и пошёл бы Чонгук, да всё мнётся, а сам уже и лыжи навострил и всё в сторону дома смотрит, как дебил!       — Пиздуй давай, это...       — Чё? — у Чонгука глаза огромные, в них надежда на завтрашний день уже маякует, скачет от радости, как макака на лиане.       — Дров иди, наколи, что ли... — даёт ему волшебного пенделя Юнги, ему ж самому хочется выдохнуть, бо этот стоит весь наэлектризованный, хоть лампочку к нему поднеси – она и загорится! — Вали... Только это... Не переборщи... Топор мне не сломай!       — Ага... — походу только это Чонгук и может сказать, бо на другое и неспособен.       И только ушёл он, как и Юнги выдохнул, как будто тонну воздуха в лёгких держал, аж согнулся пополам и ей-богу, аж легче стало.       — От така хуйня, малята, — сказал самому себе и даже поверить не может, что только что на сделку пошёл со своей совестью, но, как говорится, пожинай плоды своей тупости!             И сколько времени прошло, как кучка дров уже на снегу валялась, да от силы такой бешеной Чонгук и чурбан сломал, на котором дрова колят. Стои́т и смотрит и уже догадывается, что пиздюлей получит, да затылок чешет. Одно радует – топор целёхонький!! И куртка его на снегу валяется, шапка ушанка сверху, он бы и свитер снял, но как-то неудобно, чё люди подумают? Ополоумел что ль совсем? И пока колол дрова, пить хотелось, так он снег хватал, как это обычно собака делает. Работу сделал, хоть и вынужденная она была, но радость-то в том, что пыл охладил! И успокоиться успел! А водички-то попить охота!             Чонгук в дом зашёл, на пороге медведем топтался, пока поглощал воду, черпак за черпаком, и куда только лезет она в него в таких количествах?       И не знал прям, как скрыть свою эйфорию, только затылком чувствовал, как смотрят на него эти глаза огромные, что прям сейчас его сканируют, похлеще любого сканера!       И такой Чонгук сейчас прозрачный, будто стеклянный корпус на нём, вместо кожи. И там, внутри него, всё бурлит и кипит и шестерёнки в мозгу с ритма сбиваются! А внизу, так и вообще бы помолчать!       Не-не-не..!       Не в само́м паху́, а в животе!       Там адреналин охреневает и плюётся, как та лама или верблюд! А Тэхён его считывает по-своему, по-омежьи и, только Чонгук обернулся, как Тэхён его взгляд поймал, так сразу и закипел весь, хоть чайник к нему подставляй, он его за минуту и вскипятит!             А Намджун получается в этом жерле вулкана сидит и всё же видит, да сказать не могёт! Он же, как под прицелом у лучника! Эта мелочь пузатая с него гла́зонек своих не спускает, всё шепчет что-то себе под нос – аль колдует чё или сказку новую придумывает? А Ким, как полудурок улыбается, а в глазах его прям призыв,       — Па-ма-ги-ти-и!!!       Тут прям на его глазах разыгрывается трагикомедия с двумя персонажами, и ладно Чон, он уже, как бы друг, да и с хрена ли – как бы?? Он же друг, пусть и совсем коротко, но чует альфье сердце, что не просто так его судьба с ним свела-то! И тут омежка ещё один есть. Худенький, как промокашка и милый, как нарисованный принц прям! И оба ведут себя так по-идиотски, прям из космоса видать, что между ними искры летят! И вроде как, успокоились все, передохну́ли и каждый своим делом занялся. Чонгук у печки сел на табуретку, как подкошенный, и ему бы да глазищи свои обломать об омежку, да смотреть бы века́ми, как тот, дабы не навредить, перематывает ногу альфе, да так аккуратненько, едва касаясь... Бинт в одной руке держит, пальчиками перебирает, отматывая его в длину, а другой рукой за собой же и поправляет, золомы расправляет, чтобы не давило ничего. И так умело разворачивает бинт, когда переходит на изгиб стопы и опоясывает пятку, пряча её под белой марлей.       А Чонгук, глядя на движения его рук, представляет эти фантомные прикосновения на себе и у самого мурашки по телу разбредаются и так ему хорошо становится, аж даже совестно немного. И совсем не ощущает он, как и рот его открылся, и глаза стали хлопать медленно, прям заторможенно... И не знал ведь он совсем, что искушение может быть и таким миниатюрным, как крылья бабочки, как сам Тэхён, прячущийся за чёлкой от пытливого взгляда альфы.       А Намджун сидит, как к стулу прибитый и вроде помочь омежке хочет, бо тот кажется ему настолько тоненьким, что внезапно жалко становится! Мужик-то он здоровый, как гора, нога тяжеленная, большая, а ручки у этого мальчика, как пёрышки выглядят... И только невзначай так рукой тянется, то ли помочь хочет, узелок на бинтике придержать, то ли чтобы тело размять, бо скоро скрипеть начнёт, от обездви́жения. Но каждый раз получает по руке, несильно правда, но Киму и этого вполне хватает и ещё взгляда этого малинового мальчика, когда он хоть и молчит, но очень «громко смотрит»!       Разок так зыркнет на мужика, а тот и глазки в небо, мол, – А чё...я ничё...       И сам альфа так неосознанно ловит взгляд Чона и ей-богу, чувствует себя, как в камере, когда на него нацелены прожекторы!       С одной стороны Чонгук бдит, Тэхён на него взгляд, нет-нет, да и поднимет! Так Ким своим взглядом и ползает по хате, хоть куда бы глазами уткнуться, чтобы ему не было так неловко! А вот самый хлёсткий и жёсткий взгляд, так это у той мыши мелкой! Сидит за столом, ноги не касаются пола, они ими, как маятниками болтает и всё смо-отрит и смо-отрит... Бдит по-своему... Прям, как батя, за этим пацаном.       А у Кима и пот течёт по виску, аж стыдно его смахнуть его, стыдно обозначить, что он ссыт... Потихоньку так, но ссыт же!! И сам как-то неосознанно вопрошает помощи у всевышнего, и видать вселенная на помощь бедолаге и пришла таки!       И вдруг как-то во дворе шумно стало, там чи собака залаяла, чи Петруха вдруг заделался четырехлапым охранником, но внезапная кутерьма всех со своих мест сдёрнула, как плёткой! Кинулись все до окна, втроём то есть, Ким бы да встал, да куда ж ему-то?? Он ведь хворушка раненый! И так и остался на стуле, да на ушном режиме. И до окна трое прилипли, и плечами и едва ли не головами! И смотрят, как там собака бешеная, Петруха то есть переодетый, на джип кидается!       Ты смотри, а?!       Так и покрышки проклюёт, урод пернатый! Та ладно покрышки! На капоте мужик сидит какой-то! Глаз бешеный, орёт благим матом, шарфиком своим, как саблей машет, да на этого птеродактиля целится!       А тому-то всё пофиг!       На его территории чужак объявился, как новая игрушка! И то, что его сзади дед пытается поймать – ему тоже пофиг! Он сука, юркий, а дед и ругаться уже не может, все маты, что знал, так на него и спустил, да только тому как-то посрать! И всё орёт Юнги на него,       — Фу! Фу, я сказал!       Та пипе-е-е-ец! Он шо, собака, чтобы ему «Фу» кричали?! А тот кидается на чужака, как несколько лет назад на Чонгука и хотите верьте, хотите нет, но такая радость взыграла у альфы, прям эйфория, что хоть не он один теперь пострадавший!       Стыдно??       Та и похуй!!       На лице лыба такая, хитрющая, прям растёкся весь! И если бы, да кабы! Знал бы он, придурок, что на него смотрит Тэхён и так необычно головой крутит, как тот песик, что понять хочет, чё типа делается, а?? А Чонгук же его взгляд не видит, весь поглощён чужим падением и его кто-то в бок - толк! Он оглянулся – кто это его так, а там, оказывается, сынуля стоит и бате глазищами маякует, что мол, глянь, бать, хана тебе пришла! Чонгук оборачивается и прям в лоб с Тэхёном взглядами и перекрещивается, как на дуэли! И омега так оценивающе смотрит, типа,       — «Ага-а... А ты оказывается, падло еще то, да??» — прям на лбу у него написано!       И тут вся спесь с альфы так и слетела, прям кипятком его и обдало! Он стал, как школьник перед строгим учителем, стои́т мнётся, а сам едва может улыбку сдержать... И почувствовал как-то видать, что и Тэхён улыбается ему и прям оторопел, когда голову поднял и чуть не захлебнулся воздухом...       На таком красивом лице, что ангелы писали явно, улыбка расцвела, как тот самый аленький цветочек, что краше на свете не сыскать..! Тоже, стои́т, мнётся, пальчиками хрустит и так омежку и током прошибает, когда Чонгук его так аккуратно за пальчики трогает и губами говорит,       — Не надо... Болеть будут... — и сам же себя дублирует жестами, неосознанно так...       И тут Тэхён и сам обомлевает, когда видит, что Чонгук его теперь и понять сможет и так и побежал по нему глазами своими... И делает это как-то невозможно...но и делает же! Ну невозможно же смотреть так, чтобы прям в душу!? И они как-то оба, словно сговорились, глотают слюни, Господи, свои конечно же... А им бы и обменяться ими... О-о-ох... И это всё видят Ми-ми и Намджун и так неловко всем делается. Но прия-ятно...             Ким медленно выдохнул, чтобы не портить чужую идиллию, только малышу показалось это странным и он так посмотрел на альфу, что тот едва ли не в молекулу превратился!       — А ты чего загрустил, а? — и глазками прям так и захлопал и выражение лица такое переживательное сделалось, — Ты выглядишь таким расстроенным... У тебя какие-то проблемы, да? — детским голоском это слышится так комично, но как же альфе засмеяться-то?? Его ж не так поймут!       — Нет... Не совсем...— отвечает Намджун и уже мало кто прислушивается, что там происходит на улице или возле окна...       У них тут свои идиллия.       Своя сказка.       Своя любовь...       У Ми-ми любовь...       А у Кима давно уже мурашки побежали, как слоны, да всё по хребту!       — Тебе тоже любви хочется, да..? — как что-то само собой разумеющееся, произносят детские уста́, — А кто ж её не хочет-то? — сам же и задаёт Ми-ми такой риторический вопрос и так вздыхает печально, словно он уж успел познать все «прелести» этой самой любви, — Ты, главное, не переживай, — омежка подошёл к нему поближе и так по-свойски положил ручку на бинт, поправляя края, ухаживая таким образом за больным, и как обухом по башке, а как же иначе!! У него по-другому и не бывает! — То, что ты старше – это ерунда! — начал он и Кима прям по́том и прошибло, — Разница в возрасте – это только цифра! Я ведь тебя по-настоящему люблю... Ты же меня понимаешь, да? — и сам в глаза заглядывает альфе, а у того кажется, уже и мерещится и двоится! — Ты же хорошо меня видишь, да? Или тебе очки нужны? — а в глазах у влюблённого ребёнка, да и в голосе, ни капли сарказма! Искренность такая настоящая, честная! — Я ведь тебя приму со всеми твоими проблемами... — ручку на́ душу себе кладёт, подтверждая искренность своих чувств, да и слов, да и вообще, а сам его по больной ноге гладит, переживает же ребёнок отчаянно, — Вот я вырасту и мы поженимся с тобой, и я буду тебя в каталке катать, — омежка так по-настоящему размечтался, прям глазки свои стал закатывать, — И я буду зарабатывать много-много денег и мы тебе сделаем МРТ, чтобы у тебя ничего не болело... — услышал где-то малыш, что есть такая волшебная штука МРТ, что всех вылечивает, и теперь брякает направо и налево, как частушки, — Будешь, как огурчик ходить, как новенький! Да..? — и как этим глазкам отказать-то можно и сказать нет??       Ну вот Ким и кивает головой, как послушный! Не, ну а чё?!       — А я тебя познакомлю со всеми друзьями, у меня их в садике мно-ого! Они хоро-ошие... Ты только на других не смотри, ладно? Ты меня одного люби, ладно? А то – друзья друзьями, а на чужих омег негоже смотреть... Ты ж не будешь, не..? — Намджун и тут согласен, вот только от неудобного сидения его громадное тело затекло, он бы и хотел пересесть, да и скривился как-то невзначай, так Ми-ми и тут преуспел «на ура», —Что..? Коленки болят, да..? Ай-ай-ай... — а в глазах прям сочувствие такое искреннее, — Погода значит, поменяется... м-м-мг... — и головой так кивает, со знанием дела, — Вы ж все с годами чувствуете изменение в погоде, да? Прям как и этот... Как его... — Ми-ми аж глазик один прикрыл,(так наверное легче думается), вспоминая сложное название того самого прибора, что на стене у деда висит, — Ба... Ба...бар-ро-метр, во! — ну слава тебе Господи, выговорил, а Ким едва не рыдает!       И сам смотрит на дверь, как на «Отче наш», да всё ждёт, когда она откроется и впустит его спасение, в лице друга! И сам как-то неосознанно руку на лоб кладёт, а он мокрый, потный, хоть выжимай вместе с мозгами! И так выдыхает громко, а у омежки прям сердце кровью обливается!       — Тебе плохо..? Давление подскочило, что ли..? Может водички надо..? — и ведь знает малец, что надо руку на пульсе держать, видел же не раз, как дед сам себя лечил, правда, как лекарство – наливочку свою на́ душу принимал.       И омежка срывается с места, бежит к ведру, воды набрал огромным черпаком и обратно, да по мокрому, да перед собой воду расплёскивает.       — На милый, попей... Попей водички пожалуйста...а я пока поищу... Этот... Как его, — и рукой махнул, бо некогда же вспоминать то сложное слово, коль милому мужику плохо, и тикать куда-то, как пуля!       А Ким взял черпак и пьёт, не, ну а шо... Сказали – пей, пить надо, он и пьёт, захлёбывается, но пьёт! А тут уже и мышь мелкая прилетел и прям к нему, прям влип в него и пялится, прям в пяти сантиметрах от лица! Ему ж всё интересно! И как альфа говорит и как пьёт! И даже как болеет! Любимый ведь мужик... А любимых оберегать надо! Вот он и бдит и бережёт, как может! Подошёл к нему, близко-близко, лоб в лоб, и слушает, как тот ковть-ковть...       — Вот и умничка... — омежка забирает пустой черпак, смотрит довольный такой, что дело доброе сделал, — Давление будем мерить? — и ждёт ответа, а Намджуну прям от его святой воды и лучше сделалось!       — Не, не нужно, — выдавливает из себя и улыбается так мило, светя́ ямочками, что сердечко омежье пуще прежнего влюбляется!       А Ким на него глядит, как на комарика, что возле него летает, порхает и пищит, а Ми-ми, кажется и понял.       — Ты не смотри, что я маленький... Я же вырасту... Когда-нибудь... — и так по-деловому рассуждает, пока относит черпак на место и быстро возвращается к нему, пока тот и передохну́ть не успел.        Абы не передо́хнуть!       — Мы с тобой в кино будем ходить, на мультики... — и сам же за него соглашается, головой, за него кивает, — Ты любишь «Рапунцель»? Ты смотрел «Рапунцель»? А «Русалочку» ты смотрел? — а у альфы наверное и язык онемел от страха.       Он и не знает, чё это такое!       — У тебя там скидка будет... Ты же будешь дедушкой, а пенсионерам скидки дают, ты знал..? Так что ты не переживай, — как вердикт выдаёт омежка, — Я о нашем будущем уже хорошо подумал, — вздыхает, дабы ещё что-то сотворить своим ртом неумолкаемым.       И суть да дело, да под венец бы, лет так через -дцать, но хор небесный огласился!       — Аллилуйя!!!       Дверь чуть ли не с ноги, да нараспашку!! Мужик влетает, белый, как призрак оперы! Весь в снегу, прям снеговик! Глаза, как озёра, и в них чудище плещется! И вроде дядька взрослый, сразу же видно, но как оказалось, ссыкун ещё тот!! Высокий такой, в красивом пальто, волосы зачёсаны были когда-то, но сейчас там кавардак полный, да разве ж можно красоту не узреть, если она есть и её прям, как вай-фай, раздавать можно!       Нате всем, добра́ полна́ кадушка! Там и глаза... Там и губы полные и зубы белые, как с рекламы! И лицо такое, ну прям аристократ!       — И-и-и-и-и... — и все замерли, глядя, как малыш, посреди хаты стоит и пялится, — И откуда нам такого красивого дяденьку замело? — у малыша и ротик и глазки, как блюдца!       А в глазах уже и салюты сверкают, прям феерично так! Он разглядывает незнакомца, что видать, от неожиданной встречи с птеродактилем ещё не отошёл, и как говорится, из огня да в по́лымя! Смотрит мужик на ребёнка, как тот ручки на груди сложил своей и весь в одну улыбку и превратился!       — Господи... Какой же ты красивый... — а у того прям и брови на лоб полезли вместе с глазами! — И где вас таких выпускают-то..? Господи... Один краше другого... — вот же дилемма, а??       И что ему делать-то, а?       — Ой, па-ап!? — омежка ручки на личике сложил, ротик в рыбку превратился и прям ребёнок растерялся весь, — А можно мне за двоих дяденек замуж выйти?? — и весь прям растерялся, голова туда-сюда ходором ходит, как маятник.       — Нельзя! — гаркает батя и Ми-ми... все-таки остаётся верен Наму!       — Я прошу прощения, — только и смог выдавить из себя новоприбывший, а сам оглядывается, в непонятках.       — Ой... Да не надо извиняться-то... — и омежка так рукой машет, смешно так, ну прям кокетка-кокетка, — Звать-то тебя как, красавчик?       — Хосок... Чон Хосок, — и прям стои́т мужик, оторопевший такой, что его прям с порога, да так душевно приняли, — Я за другом приехал, вообще-то, — и сам глазами хлопает, глядя на этого гнома.       — Чё..? За другом?.. — теперь не понял малыш, — Ты чё его... заберёшь от меня? — и он так оглядывается, окидывая взглядом Намджуна, который, кажется уже и кайфует, что его со счетов скинули, и только поймав взгляд омежки, весь таким печальным сделался, ну прям как на похоронах соседского ягнёнка.       — Так его ж там ждут и волнуются... Переживают, как бы... И семья и... Вообще...       — Кто его ждёт?! — и Ми-ми прям весь напрягся и ручки в бочки́ упёр, и брови разошлись в разные стороны – одна туды, вторая сюды!       — Так... Вроде как... Жених... — ответил Хосок и думает теперь, а правильно ли он ответил?? И ощущения такие, как на мину наступил – шаг и хана!       — Жених..? — и Ми-ми переводит взгляд на Кима, хмуря брови, пока сам Намджун готов и сквозь землю провалиться от стыда и страха, — А я..?! А как же я?! Па-ап... — и Хосок смотрит, как омежка пошёл в сторону, да в руки отцу, прям со слезами!!       А альфе-то и невдомёк, что он только что разрушил чье-то счастье!!       — Па-па-а-а... — и вселенское горе на детском личике отображается, — Ну попроси, чтобы он его не забирал от меня-а-а..! — малыш уже канючит на плече у родителя, пока сам родитель плечами пожимает, глядя на оторопевших мужиков.       — Любовь... Она такая злодейка, — только и может сказать отец, пока малыш прям весь и расстроился...       — Мы только пожениться собрались, а он уже уезжает... И у него там... Жених есть...— и всё!       И слёзы-сопли-слюни появились и так вдруг неловко получилось. А печаль, она такая печальная, в своём печальном замке опечаленности, печалится себе и кручинится, оплакивая свою опечаленную печальку... И только Чонгук едва пытается сдержать смех, что так и прёт из него, но у ребёнка же горе... И ему поддержка нужна, как ни крути!       — А мы тебе другого жениха найдём! — уже обещает ему самый лучший отец и Тэхён подключился, соглашается, головой кивает и Ми-ми ладошками вытирает слёзы.       — Но он же самый хоро-оший... — хнычет омежка, — И я люблю его-о... И он меня тоже! — и он снова падает на батино плечо и заходится в рыданиях, а потом, словно одумавшись и вспомнив, что ему обещал батя, спросил, — А ты правда найдёшь мне самого лучшего?       — И лучше и моложе, — обещает самый лучший в мире отец, и так скептически оглядывает несостоявшегося зятя, подмигивая ему, да и Хосоку впридачу.       — Но он же такой красивый, па-а...— не может успокоиться ребёнок, почти расставшись с альфой всей своей жизни, — И как же я буду жить без него? — и прям вся жизнь кубарем перед глазами!       — Да прекрасно будешь жить! — выкрикивает Чонгук и уже с каким-то упрёком смотрит на эту двоицу, ну прям Биба и Боба! — Знаешь, малыш, — начинает говорить батя и для удобства садится на табуретку, — Вот представь, — и он целует сына в лоб, — Ты вырастешь... — а самому́ страшно это и представлять, как он из маленького ребёнка когда-нибудь может превратиться в красивого омегу, который будет вертеть всех козлов вокруг своего крохотного мизинчика, — Ты станешь таким красивым и успешным молодым омегой... — и в этот момент в дом заходит Юнги и даже удивляется тишине и сам застывает возле умывальника, пока Чонгук несёт свои бредни, — И как в жизни происходит, знаешь, — продолжает Чон, ощущая, как у него горит лицо – он же главная звезда утренника, — Ты будешь радоваться жизни, а потом придёшь домой и что ты увидишь?       — Что..? — шёпотом спросил его сын, распахнув глазки, приготовившись услышать самые жуткие слова.       — В твоей кровати... Спит старый хрыч, — и тут все услышали, как Юнги громко и нарицательное кашлянул, а Чонгук скривился, понимая, что это камень в его огород, но специально добавляет, голос повышая, чтобы всем было хорошо слышно, — И харя у него обвисшая и старая, как сморщенная курага! — и снова кашель от Юнги, ещё и взгляд такой читабельный, мол, «А ты не охренел?!», — Он ещё и храпит и слюнявит твою подушку, а ещё и пердит, как слон! — выпалил Чонгук и кто-то в комнате хэкнул, потом Чонгук заметил, как Намджун отвернулся и только Хосок стоял, как в каком-то театре абсурда!       — Фу-у... — скривился Ми-ми, — Прям так и пердит?? Прям по-настоящему?! По-вонючему?.. — наверное именно этот эпизод не понравился омежке и он зажмурился, закрывая свой носик-кнопочку пальчиками.       — Вот именно! — соглашается с ним отец, — И тебе ещё, придётся под ним всё стирать и мыть его, потому, что он, — и Чонгук прижал ладонь к детскому ушку и шепнул что-то такое ужасное, отчего ребёнок так недоверчиво и скептически глянул на Кима, а тот даже чутка покраснел и как-то неосознанно выпрямил спину и попытался улыбнуться, хотя лучше бы не пытался!       — Он будет под себя ка́каться?!? — уже переспросил вслух омежка, изобразив все те неприятные эмоции, сопровождавшие сам процесс, и все, кто был в комнате, глянули на опешевшего Намджуна, как тот прощался со своей незапятнанной репутацией.       — А ведь кто-то в этой комнате считал тебя своей мечтой... Ай-ай-ай... — резюмировал Чонгук и пожал плечами, с трудом скрывая улыбку, когда на него, как на дебила, глянул Намджун и закатил глаза.       Он с трудом проглотил такую притчу о своём непростом будущем, чувствуя себя таким... Уже не безупречным в глазах Ми-ми, как раньше, и ощущение такой неловкости не могло сказаться на всех присутствующих. Первым прыснул новоприбывший Хосок и захохотал таким громким смехом, что он оказался втянут в такую деликатную тему. И если Хосок смеялся громко, то Тэхён стоял, отвернувшись к окну и только плечи его и спина содрогались от смеха. Юнги же смотрел на всю эту картину и, как настоящий мужик, да и котелок у него вроде бы варит, что пора, бы и делом заняться, да и спасать как-то нужно обосранную... то есть запятнаную репутацию Намджуна.       — Ну шо... За работу? — и хлопнул в ладоши, — У нас завтра праздник, как бы, — и глянул на своего омежку, — У кого-то завтра день варенья, а у нас шаром покати! — и предвкушающе потерел ладонями, подмигивая Тэхёну.       — А у кого? — спросил Хосок и оглядел каждого, не зная точно, о ком речь.       — У нашего Тэ-Тэ! — запищал от радости Ми-ми, хлопая в ладошки и раскрывая тайну имени самого лучшего друга.       — Тэ-Тэ..? — переспросил Чонгук и оглянулся, мельком глядя на омегу, как тот стушевался и покраснел.       — А сколько тебе годков-то стукнет, а? — обратился к нему Хосок, рассматривая удивительно красивого мальчика, — Так ты скажешь или...Ты язык проглотил? — и Тэхён весь сжался, обнимая себя, отходя от мужчины и Хосок почувствовал неладное, — Я сказал что-то не то..? — уже стушевался Хосок и побледнел, уже представляя, как будут выглядеть слёзы на этом прекрасном лице, — Прошу прощения, — прошептал он негромко, не вникая в суть вопроса и посмотрел на Чонгука, ибо его лицо было самым говорящим.       Он смотрел на мальчика с такой нежностью и даже любовью... Он смотрел, как в его карамельных глазах назревают слёзы и, не говоря больше ни слова, альфа встал, с сыном на руках, закрывая собой растроганного омегу. И тут Хосок отпрянул, понимая, что ему тут ничего не светит. Хотя, признаться честно, шансов у него и не было бы, глядя на отца омеги и его бегущую строку на лбу,       — «Ну и хули ты пялишься??»       Да....Ситуация зашла в тупик и как-то нужно было разруливать.       — А завтра я приглашаю вас всех в ресторан, отмечать день рождения этого прекрасного молодого юноши, — ну красиво же выкрутился, да? Ничего не скажешь!       — Шо, прям так и в ресторан? — поинтересовался Юнги, — А потянешь нас всех? — и Юнги оглядел всех, замечая как на их лицах улыбки светятся, — Нас много, едоки мы хорошие, не боишься? — уже предупреждает он, косясь на улыбающегося Хосока.       — Так вы мне друга спасли... — и даже улыбка другой стала, — Разве может быть что-то дороже этого? — и вдруг как-то неловко всем стало, хоть и приятно, чёрт побери!             Тэхён и Ми-ми стояли на пороге и смотрели, как мужики провожают до автомобиля раненого богатыря Кима, пока сам Хосок нёс костыли.       — Завтра заедем за вами после полудня! — крикнул на прощание Намджун и машина медленно выехала на улицу, пока омежки с улыбками провожали их, махая руками...       Мужчины, вернулись в дом и только Юнги задержался, на миг всего лишь, глядя на свою семью. А кто скажет, что это не семья..?