Сколько живёт любовь?

             Внутри бабочки трепетали встревоженные и неспокойные. В горле постоянно сохло от волнения, и руки сами тянулись к нему, пока пальцы легко могли нащупать сонную артерию, бившуюся в сбитом ритме. Такое неоднозначное ощущение, когда волнение пробивает, от макушки до пят, и хочется взлететь, не чувствуя тяжести своего тела.       Живот его втянут и даже самый мелкий вдох приносит какую-то непонятную дрожь по телу. И хочется обнять самого себя и держать крепко-крепко и не отпускать, пока не угомонится сердечный ритм. Непонятный и волнующий страх оккупировал его с са́мого утра, и еще не расцвело, а он уже на ногах и весь на взводе. Несколько раз он пытался лечь снова, но куда там..? От переизбытка эмоций, кровь закипала, голова кружилась и мысль о сне испарялась.       Такое необычное и до о́дури приятное ощущение, осознавать, что у него сегодня день рождения...       Двадцать лет.       Это даже звучит по-особенному, по-взрослому, и даже ощущения другими стали. Словно он заснул вчера ещё ребёнком, а сегодня проснулся другим. Совсем другим. Но разве только это повод для волнения? Сколько их было уже, этих его дней рождений и сколько ещё будет, и в них ли дело?       Ну признайся, же..!       Причина вертится на языке и в уме и ещё мурашками по спине, и по́том на ладошках. Нехваткой воздуха и топтанием на месте и подступающими слеза́ми, и непонятной улыбкой на лице...       Тэхён смотрит в зеркало на своё отражение и видит, как что-то такое плещется в них, будто в до се́ле, спокойное озеро бросили камень, и оно теперь круга́ми расходится и никак не успокаивается.       ....Почему-то ему вспомнилось, как в сельской школе, один юный альфочка подарил ему букет полевых цветов на большой перемене, и Тэхён не знал, куда их спрятать, чтобы его не засмеяли одноклассники. Он носился с этим букетом, переживая, чтобы не измять крохотные стебельки, с ниточками корешков. Как он их лелеял и рассматривал, прислушиваясь к себе, как в груди становилось тепло и приятно.       Это было так давно...       Это было в детстве, хотя...       Разве он так далёк от того времени, когда принял из рук мальчишки свой первый, в жизни, букет?       Мило...       Так бы он назвал те чувства, которые он тогда испытывал впервые. Просто мило...             ...Сейчас он чувствует совсем иное. Тревога и ощущение радости. До паники ещё далеко, но иголочки сладкого страха уже начали ощутимо покалывать юное сердечко. Тэхён даже и приблизительно не представлял, как он должен себя вести и как отец отреагирует на его волнение.       Тут и к гадалке не ходи.       Омега сейчас похож на стог сена – спичку поднеси и он вспыхнет!       И Юнги с самого утра какой-то взвинченный, заведённый, орёт на всех и на всё, что попадается ему по́д руку. И даже Петруха получил поджопник и обещание, при первой же возможности отправиться на жарко́е в духовку.       Тэхён несколько раз хотел спросить у него, как он выглядит и сразу зажимался весь, когда Юнги смотрел на него как-то по-особенному. С таким неподдельным восхищением и нервной улыбкой на лице.       А когда Тэхён крутился перед ним, предоставляя его вниманию новый наряд, очередной по сути и, кажется, что последний в его скромном гардеробе, Юнги снова хмурился неоднозначно, а потом так неожиданно обнимал омежку и, не говоря ни слова, уходил, а Тэхён оставался стоять на месте, как вкопанный и хлопал глазками, так тщетно стараясь отогнать сумасшедшее волнение.       — А может ну его нахуй, этот ресторан? — слышал Тэхён, как бурчал отец в сеня́х и гремел у́тварью, потом с каким-то грохотом заходил обратно и, глядя на Тэхёна переспрашивал, — Ну шо, ты готов? — и, не дожидаясь ответа, уходил, снова оставляя мальчика задумываться над состоянием альфы.       Отцово волнение передалось и омеге, и он места себе не находил, бегая от одного окна к другому, всё кого-то выглядывая.       Высматривая.       Выслушивая любой шорох.       Потом Тэхён ломал пальцы, до хруста и боли, когда отец снова с мороза в дом забегал и снова смотрел на омежку, и непонятное что-то бурчал, садился на табуретку у печки и курил, тряся ногами, сканируя при этом мальчика и... Опять выходил...       Вот так и продолжалось целое утро и теперь и Тэхён не знает, что ему делать?!       Бросить что ли эту глупую затею и спрятаться в шифоньер и не выглядывать оттуда до позднего вечера? И ему ничего не оставалось делать, кроме как скулить тихонечко и просить помощи у всевышнего, бо у бати просить её бесполезно.       Ми-ми прибежал, как весенний ветерок, пробежался по всему дому вихрем, всех задел своим вниманием и ввалился в комнату старшего омежки, как ураган, скидывая все подушки на пол.             До полудня оставалось каких-то полчаса и Тэхён смотрел на часы, как секундная стрелка тикает и безразлично ползёт по своему кругу, приближая его к неизбежному. Небольшое зеркало на внутренней двери шкафа отражало его комнату. Убранство скромное, нежное, невычурное совсем. Тэхён почувствовал лёгкий сквозняк и повернулся, глядя на Ми-ми, как тот лежал на его кровати и смотрел на планшете какую-то игру, полностью утонув в ней.       Он снова подошёл к окну.       Отодвинул занавеску и посмотрел, как отец отгребает снег, расчищая дорогу к крыльцу. Омега с улыбкой слушал милый сердцу бубнёж, пусть это и матерные слова, но они для него имели какую-то особую ценность.       Добрых полметра снега нападало за ночь и Юнги не щадил посторонних ушей, сдабривая свою работу волшебными словами да присказками, с неоднозначными причастными и деепричастными оборотами. Снегопад же в декабре никого ведь не удивляет, правильно? Но вот именно Юнги является особенным примером, в котором снег в декабре, всё равно, что снег в апреле! Прям так кстати и всегда добро пожаловал! Ему понадобилось минут двадцать, чтобы расчистить его, а потом плюнуть куда-то наверх, потом харкнуть туда же и пожелать зиме поскорее собираться в путь-дорогу, иначе он уже устал малёхо, руки заболели у него от тяжелой лопаты. И он даже очень наглядно показал, где именно у него болят руки и, как оказалось, в локтевом сгибе они и болят! И прям так и показал он в небо, чтобы небесная канцелярия записала это на свой счёт. Да и спина отваливается и весь тазобедренный сустав ноет, и это тоже он небу адресовал, мол, господа́, полно́ вам уже снежко́м-то балова́ться...       А был бы хвост у него, так отвалился бы и подавно.       И вот пока он так чудесно-расчудесно расписывал и объяснял, куда бы зимушка-зима отправилась, со своим распрекрасным снегом и замечательной погодкой, этот самый бессовестный снег падал на голову альфы, словно насмехаясь над его лютым нравом. И Юнги, вероятнее всего, так и не найдя в нескончаемых снежинках свою прелесть, стоял и смотрел, как матушка Метелица играет с ними и радуется, и злорадствует явно, что кому-то это «очень нравится»!       И так смеётся она от души, так восхищается, хохочет!       Только вот у Юнги мечта, чтобы снег растаял сию же секунду, остаётся лишь мечтою, и он, бросив последний взгляд туда, в небо, пожелал им всем прекрасного здравия и долгих лет жизни и направился домой, отпуская всех и каждого восвояси, чтобы легли все опочивать, желательно в белых тапочках, и позовёт он их, когда глаза его снова захотят узреть всю эту радость, сдобренную хорошим настроением!             Тэхён отворачивается от окна и прям млеет. А в селе-то что люди скажут, когда к их дому подъедет джип?? Ве́сти по селу быстро поползут, да чё там поползут-то, полетят, быстрее стрелы!! Менталитет же у сельчан ведь какой? В селе каждый обо всём знать должо́н и новости эти перетираться будут, пока не сотрутся в порошок!       Посудачить о соседях – любимое развлечение! И такое пресловутое выражение, что так важно для всех и каждого!             — А что люди скажут?       Что машина к ним огромная приезжала?? И что там люди были, городские!? А городские, так они сродни бога́м будут! Типа с небес снизошли к простым людям! А что теперь скажут о Тэхёне? Что повезли пацана сватать?? А на ком?? Так и ясно же на ком! У кого тачка покруче и денег завались и старый хрыч вдобавок, да ещё и в памперсе!! Сейчас же так модно, да? Такой себе мезальянс – неравный брак.       Тут, как говорится, сло́ва сказать не успеешь, так тебя без тебя и поженят, потом окрестят, потом сведут хоть с чёртом рогатым, потом детишек понарожаёшь целую футбольную команду, а потом и поминай свою юность ушедшую и красоту, канувшую в заботах о вечно срущихся и голодных детях и муже своём, с деменцией и стояком в штанах!       ...Ох и перспективу ж нарисовал он сам себе, батюшки святы!! Сейчас прям одна ему дорога – в шифоньер! Там темно, тепло и его не найдут!       Да разве Тэхён сможет за себя постоять, коль и сло́ва сказать не может?? Вся надежда на батю и на его щедрый словесный поток, чтобы на всех хватило ласковых словечек.       И мысли его эти окаянные совсем с толку сбили омежку, страху сам на себя напустил, прям расщедрился! И аж в пальцах от нервов закололо. Вот прям пчёлка, а не омежка!       Всё сам сделал!       Придумал – сам!       Напугал себя до смерти – сам!       А кто бы его сейчас да успокоил бы? Сам? А вот и не́тушки! И он, как дитя малое, да неразумное, ласку возжелавшее, уткнулся головой в бочок к Ми-ми и затих так, скрутившись в позу эмбриона. Гла́зонек-то не видно – значит спрятался мальчик! А Ми-ми смышлёный, слава Богу, понял, что того колотит и просто обнял его и давай ему причёску портить, а Тэхёну и хорошо становится, спокойнее.       — «Ты только не отходи от меня», — говорит ему одними губами Тэхён и пальцами дублирует, а если бы и мог говорить, то заикой бы и остался.       — Не бои́сь, отвоюем, — успокаивает его мелочь и улыбается, — Ты ж не один такой нервный ходишь, — говорит Ми-ми, а сам хихикает, — Папка с утра сам не свой, знаешь, — улыбается омежка, — Как вихрь по хатам мечется, я и сбежал оттуда, чтобы под руку не попасть ему! — ну прям загадка на загадке, загадкой погоняет.       — «А чё..?» — спрашивает Тэхён и глазами и губами и пальцами, а сам боится не то услышать.       — Как чё?! — Ми-ми маленькой попкой ёрзает по кровати, самому ж на месте не сидится, там своё шило застряло, — Поко́я ему кое-кто не даёт..! — и глазками своими так и стреляет на друга, улыбается и хихикает, как напакостивший чертёнок, и не хочет признаваться в содеянном, — А чё, сам не догадываешься, не? — и сам же пожимает плечами, — По-моему всем уже давно известно, что папка мой в тебя втюрился, как пацан, — и как можно спокойно слушать такие бредни из детских уст?       Вот и Тэхён не может!       Уши прикрывает, глаза прячет и рот заодно! А рот чего прятать, а? Да того, что там улыбка растеклась, как масло по асфальту и не собрать её уже ничем!             Чонгук...       Имя его красивое в мозгу прорисовывается, таким каллиграфическим почерком, да с завитками разными, ну чем ни открытка на Рождество? И образ его в мозгу омежки, как наваждение, является и смотрит он так пристально, прям в душу смотрит и ковыряет там, ковыряет..! А Тэхён лежит, упёрся лбом в тоненькое тельце Ми-ми и ему бы да разреветься в самый раз, чтобы лишний баласт сбросить, вот он и не сдерживается, прям так тихонечко и всхлипывает от непонятных ощущений, что так и навалились на него булыжниками.       — Ой, да ладно тебе, — шепчет ему Ми-ми, еро́ша волосы, — Не робей, прорвёмся! — соко́лит его, бодри́т, а сам смеётся.       Только прорываться придётся через бетонную стену, бо отцова любовь крепка́, прям ух – там и железо и бетон, а ещё и арматура! Отец в режиме нон-стоп – глаз да глаз за своим чадом, это Тэхён уже и заприметил, как того крутит во все стороны, как ужа́ на сковороде!       Шаги по коридору вывели их обоих из своих размышлений. Тэхён подскочил на кровати, пока Ми-ми остался лежать спокойно, с очаровательной улыбкой наблюдая, как из-под просвета двери видны чьи-то стопы.       — Ну... Я пойду наверное, пройдусь, а то что-то я задержался немного, — с таким театральным выдохом мелочь сползла с кровати и вальяжно прошлась к двери, — Ну ты это... Свисти, если что... — так неоднозначно обратился к Тэхёну Ми-ми и открыл дверь, — Привет, пап, — поздоровался он с отцом, которого видел полчаса назад и закрыл дверь, прям вот специально, и прошествовал мимо него важно, как гордый павлинчик.       Ему бы и правда, пёрышко в попу и чем не павлинчик?       — Мы скоро будем выезжать, — сказал ему отец вполголоса и провёл взглядом своего ребёнка, как тот смешно топал в комнату по коридору, подтягивая сползшие штанишки с попы.       — Агась, — окликнулся малец и только стоило зайти ему за угол, как он весь заулыбался, пряча личико в ладошках и запрыгал на одном месте, как непослушный чертёнок.       И сколько времени прошло, как Чонгук замер у двери истуканом, и не зна́мо, но стои́т же и на месте топчется, чего только вытоптать хочет? Дорожка-то проторена, чего бояться-то?       Но боится же, аж душа замирает!       — Па-а..! — громко шепнул сын альфе, когда Ми-ми не услышал никаких действий ни сразу, ни спустя несколько минут, — Ну чего ты, па-а..? — и сам омежка расставляет руки в стороны, удивляясь бездействию отца, — Чего ты ждёшь-то?? — он так смешно выпучил глазища на отца и стал в такую смешную позу, что альфа невольно улыбнулся.       Руки в стороны, одна нога на пяточке, на ней же мотыляется носок; шея втянута ноздри распахнуты, как и ротик и вся его позиция больше похожа на огромный вопросик.       — Пока ты надумаешь идти к нему, он так и состарится! — подначивал сын отца к действиям, продолжая ему очень громко шептать, — Давай-давай! — и сам руками его подгоняет, мотыляет ими по воздуху, словно пыль гоняет, — Он ждёт же, ну..!! — с таким смешным возмущением он обращается к отцу, — Пока ты надумаешь чё-нить, цветы завянут, па-ап!       И только сейчас Чонгук обращает внимание на красивый букет роз, что всё это время держал в руках, как черенок от той лопаты, что сломал недавно.       И тут Ми-ми снова не выдерживает тормознутости своего родителя и так показательно хлопает себя по лбу, что этот шлепок отдаётся далеко за пределы маленького коридора.       — Та иду я! — шикнул на него отец, потом шепнул губами, «Ой, Господи...»       И да, ему бы в самый раз да перекреститься не помешало бы, но это уже было бы лишним, хотя... Ну когда он в последний раз обхаживал омежек вот так, чтобы начинать прям с самого начала, типа конфетно-букетный период? Вот и он не помнит.       И Чонгук снова оборачивается, смотрит на своего гнома, как тот уже и надежду теряет, что батя сможет всё-таки переступить порог и не только в прямом смысле его переступить, но и порог своей робости!       — Иди отсюда, — шепчет ему альфа, а сам же понимает, что дико стесняется своего дитя́ти, как тот пасёт его из-за угла, как бычка непослушного.       — Ох ты ж, Господи... — шепчет Ми-ми в сердца́х и, цыкнув громко, так по-взрослому, чтобы отцу действительно стало стыдно, пошёл в кухню, по-честному оставляя батю наедине со своими страхами.       Чонгук проглотил измученный стон и напоследок резко выдохнул в сторону, как перед употреблением чего-то горячительного и постучал в дверь, ожидая в ответ два положительных стука.       — Т-тэхён, — выдохнул Чонгук его имя, когда он все же смог переступить порог, жаль, что не порог ро́бости, когда омега повернулся к нему так стремительно, едва ли не теряя равновесие, — Я это... Пришёл я... У тебя... Этот... Ну... ты знаешь... День этот... Во-о-от... — с натянутой улыбкой он, на свой страх и риск, поприветствовал его и, как ему казалось, вышло неплохо.       Он же репетировал дома, сто́я перед зеркалом и даже использовал жестикуляцию рук и улыбку, кажется, примерял на себя, но это не точно.       И помнил же, что нужно сказать, типа,       — С днём рождения... Желаю счастья в личной жизни...       Еще что-то, бла-бла-бла и потом бла-бла и кажется всё. Но...       Только сто́ило ему увидеть этот пристальный взгляд, потом ворох ресниц и эти губы, с лёгким тинтом и... Мысли сказали адью, чмок в жопочку и всё!       И ты типа сам разбирайся!       И это оказалось настолько тяжёлым заданием, что он не мог по сути и сравнить его с чем-то другим! Уж лучше пойди дров наколоть в стиле Челентано, чем поздравлять омежку с двадцатилетием!! Тэхён же, в свою очередь, уставился на высокого мужчину, стоя́щего у дверей, будто тот кол проглотил, в сверху его ещё и бетоном залили, чтобы для верности. Сегодня он выглядел совсем по-другому. Вы́школенный такой, будто всю ночь готовился к выступлению на школьной линейке. Этот, казалось бы, непробиваемый альфа, таял буквально, на его глазах.       И говорят ещё, что это омеги нерешительные и слишком чувствительные! А ещё романтичные и робкие!       Ничего подобного!       Альфы не менее чувствительны и даже, сказали бы некоторые, кто не выше метра ростом, что альфы ещё те сыкуны, когда дело касается прекрасного и нежного пола!       Первым о́жил Тэхён, отклеившись от подоконника и сделал нерешительный шаг вперёд. Его глаза бегали то вверх, врезаясь в черноту альфьего взора, то вниз – на букет роз, что казалось, сейчас задохнутся от асфиксии в тиска́х сильных рук, если бы у них была шея, конечно же!       — Д-да, — последовал его примеру и Чонгук, оживая от первых эмоций, — Их нужно поставить в воду, — и кивнул несколько раз, хлопая ресницами, — А то они завянут, — ой, да шо вы говорите..?       Чонгук так и стоял у дверей, не сдвинувшись ни на сантиметр, когда Тэхён всё-таки подошёл к нему максимально близко, отчего альфа втянул в себя воздух ртом, боясь получить передоз фламбированной малины.       Он заворожённо смотрел, как длинные и тонкие пальцы медленно и так томительно обнимали стебли роз, укутаных в обычную прозрачную плёнку с лёгким рисунком на ней, дабы не перекрыть всю красоту цветов ненужным узором.       — «Спасибо», — одними губами поблагодарил его Тэхён и потянул букет на себя, но...       Стук входной двери подействовал на них, как выстрел, и они не успели и понять, как чьи-то быстрые шаги направлялись в дальнюю комнату и, на последних метрах, как показалось омеге, они побежали. Охвачены смятением, словно школьники, они отпрянули друг от друга, когда дверь открылась и на пороге появился Юнги. И кто же отменял изюминку? Как говорится, были бы мозги, было бы сотрясение? Так прям и произошло!       Дверь Чонгука по затылку – лусь, а тому и хоть бы хны!! Не дошло! Стои́т, как бычок, с места не сдвинулись, и пришлось самому́ Юнги его подвинуть, бо там сейчас нет такой настройки, «Отойти на шаг вперёд».       Узкие глаза, по привычке, прищурились, оценивая обстановку и этих двоих, что стояли, и чувствовали себя, как на прицеле у старшего. Альфа сканировал, как эти двое, один – юный и прекрасный омега, а второй – бычок-качок, как они оба покраснели, как оба стушевались, как дети, оба стали искать более интересные занятия, чем было до этого.       Чонгук стал изучать рисунок на ковре, а Тэхён, как показалось отцу, принялся снежинки в окошке считать. И к изумлению Тэхёна, его предательское тело переполняли непонятные ощущения и впервые в жизни он боялся сделать шаг, да хоть куда-то, только бы не упустить свой горячий живот, в котором расстекалось жгучее и такое щекотливое тепло.       Насмотревшись невидящим взором в окошко, он опустил голову, изо всех сил стараясь прогнать эти неприличные мысли, но приход отца, как свидетеля его такой грешности, вывели его из себя. И чутка даже отрезвили, не сразу правда, но отрезвили!       И сколько усилий ему потребовалось, чтобы удержать слёзы, что так и наворачивались на глаза. И он сам не понял, как вопреки стыду, повернул голову, и так пристально посмотрел на Чонгука. И даже третий лишний в этой комнате казался невидимым, когда альфа встретил его взгляд.       Вот так, глаза в глаза...       Как красивое мужское лицо вспыхнуло ярким румянцем и как сам омега чувствовал на себе взгляд отца.       — Прошу прощения, — проскрипел Юнги, хотя в голосе ни капли того са́мого прощения и, как мог уловить Чонгук, расслабляющий выдох, что он успел.       Только куда успел?       — Ты всё..? — спросил он у альфы и глянул опять на сына, как тот стоял, обнимая себя за плечи, — Поздравил, цветы дал, свободен, — в своей манере, одними глаголами, высказал все действия Юнги, и это дало свой толчок, а в народе, пендель волшебный.       И всё, как по расписанию!       Чонгук подошёл, чинно и кратко поздравил омегу, с таким коротким,       — Поздравляю с днём рождения, — вручил цветы, по типу, дал-взял-принял, и кру-гом!       Шагом марш!       И только дверь закрылась за ним, как альфа, по своей привычке, подошёл к сыну и, сложив руки, обнял его лицо и долго всматривался в рдеющее личико омеги...       И всё понимал...       И оттого и больно... И радостно, чёрт побери...Но так по-собственнически скупо!       — Ты в порядке, малыш? — такую нежность в его голосе мог слышать только Тэхён, и он улыбнулся, глядя на отца, и просто не смог контролировать себя....       Из ясных глаз на улыбку текли слёзы, а для альфы они алмазов всех дороже будут.       — С днём рождения... — прошептал ему отец и Тэхён обнял альфу, влипая в него, без остатка, — Цветы бы и правда, поставить нужно в воду, — и Юнги ощутил, как Тэхён закивал головой, — И давай поторапливайся, — он снова глянул на своего мальчика, — Машина с минуты на минуту должна подъехать, — и опять тихо цыкнул, когда омежка побледнел, — Так, — скомандовал альфа, — Берём себя в руки и идём надирать всем зад! — и не понял сразу, как омега засмеялся и резко опустил голову, снова краснея.       Да что ж такое?       Из огня да в по́лымя!       И потом дошло-таки́!       Если раньше, когда Тэхён был младше, эта присказка звучала иначе, то теперь... Теперь ему бы следовало быть осторожнее в выражениях.       — Всё будет хорошо...— он снова ласково глянул на мальчика, — Ты же мне веришь? — и Тэхён закивал головой, но сразу поджал губы, выказывая неуверенность, — Если захочешь уйти, сразу мне говори, — и поднял палец, предупреждая возмущения, — Это твой праздник и ты главный гость на нём, — и альфа, подтверждая любовь к своему названному сыну, взял его руку, приложил к своей груди и позволил омеге ощутить, как сильно бьётся его сердце, — Ты главный на этом свете, — снова повторил он, показывая ему жестами, где находится этот самый свет – в его груди.       — «А если..?» — спросил Тэхён.       — А если тебе не понравится, мы просто уйдём! — категорически ответил Юнги и выдохнул, когда омега посмотрел на дверь, за которой, по-видимому всё ещё стоял Чонгук, и перевёл взгляд на отца, — Как я и обещал... — проскрипел Юнги, уже жалея о своём обещании отпустить омегу на свидание.       И такое ощущение, будто он отпускает его на всю жизнь...       Он отошёл от омеги в сторону.       — Дай-ка я на тебя снова гляну, — и сам же рассматривает мальчика, как тот светится весь, как звёздочка, — Я пойду, а ты... — и почему-то в горле неожиданно запершило иль подавился чем-то..? — Пару минут малыш и...       Альфа не договорил, когда за окном они услышали, как затормозила машина и раздался громкий сигнал клаксона. Потом стук двери, потом шаги и визг Чимина, как сирена.       — Хосок-и-и-и!!!!       Топот ножек и голоса вперемешку.       — Мышь мелкая! — и смех альфы, кажется, заполонил собою всё пространство их уютного домика, — А где батя? — услышал Юнги вопрос альфы и, бросив последний взгляд на Тэхёна, пошёл из комнаты, давая омежке возможность собраться с духом.       Как и предполагалось, Чонгук стоял поодаль от комнаты, то ли выжидая чего-то, а может быть и кого-то, то ли он просто прилип к тому месту, не в силах заставить себя сдвинуться.       — О-о... — односложно обратился к нему Юнги, словно это его «О-о» могло бы заметить полное предложение.       Ну, предложение может быть и нет, но взгляд – очень даже!       И только увидев его, как он приближается, как лавина, хотя там пару-тройку метров по коридору, как Чонгук почувствовал всю его энергетику, валившую его на лопатки, как недееспособного салабона.       — Значит так... — вступление очень многообещающе и Юнги, не долго думая, да и чего там думать – действовать нужно быстро, коротко и доходчиво, схватил меньшего за грудки и припечатал к стене!       И только сейчас Чонгук почувствовал всю его мощь, не взирая на то, что сам выше от альфы на пол головы!       — В цацки с тобой я играться не буду, — и у Чона подкосились ноги, — То, что я тебе обещал, — и он как-то сплюнул в сторону, якобы выплёвывая свои же слова, но... Отступать не по-мужски же! — Не даёт тебе право распускать то, что должно остаться здесь, — и он так недвусмысленно совсем, приложил руку к его паху, зажимая в большой ладони всё богатство Чонгука и его наследие, и дорогие колокольчики с самым главным босом в капюшоне, — И я надеюсь, что он там и останется, во избежание всяких эксцессов, — батюшки... он даже и такие слова знает! — Я... Понятно... Объясняю? — едва ли не по слогам спросил Юнги Чона, получая в ответ хлопанье ресниц, но так и не дождавшись вразумительного ответа, надавил немного сильнее, получая, пусть и не ответ, но реакцию на боль.       Чонгук ойкнул, потом покраснел, как мальчишка, ну ей-богу же, ему же не двадцать, как Тэхёну!       Да, обидно!       Да, неприятно!       И опять Юнги увидел в его глазах ту прежнюю обиду, когда они говорили на улице и отпустил руку.       — Не сто́ит меня злить, — тем не менее ответил Юнги, хоть и понимал, что да, палку он, всё-таки перегибает, — Вырастет Чимин, поймёшь меня...       И он вовсе не специально сказал имя малыша по-взрослому. Он не сказал Ми-ми или, как привык к нему обращаться, «малой». Именно Чимин, чтобы и Чонгук прочувствовал, что и его сынишка когда-нибудь вырастит и свернёт в бараний рог ни одно альфье сердце.       — Я понял, — буркнул Чонгук и Юнги похлопал его по мощному плечу.       — Я не хочу применять на тебе волшебное заклинание, понимаешь? — и это звучало бы комично, будь это другая ситуация.       — Какое заклинание? —тупость Чона выглядела смешной, но иногда Юнги может и улыбаться, где-то внутри себя, на само́м же лице выдавая очень нечитабельные выражения.       — Пиздикус-въебалус, например, — объяснил Юнги очень доходчиво и Чонгук поджал губы и отвернулся, — Вот и умничка, — сказал альфа и снова похлопал того по руке, — Мы поняли друг-друга, — и он не ждал ответа совсем, его слово последнее и хоть ты всрись, но его слово будет последним!             Тэхён стоял за дверью и молча слушал разговор отца с Чонгуком и не мог унять сумасшедшее биение сердца, стирая из памяти то, что омежка не мог воспроизвести в мыслях, от стыда. От каждого отцового слова по спине бежали мурашки и он таял, как снежинка на тёплой ладошке, от понимания их слов.       Судя по голосу отца, он понимал, что перед ним грядёт что-то ошемляющее и каждый последующий вдох разносился жаром по его телу. И ведь не расскажешь всем о мнимой простуде, избегая чего-то, к чему же и сам тянется и такой раздрай в юном теле вызывал в омежке неконтролируемую дрожь. Но даже несмотря на всю симпатию к Чонгуку, Тэхён бы и не попытался проверить всю угрозу слов, обращённых к альфе.       С трудом открыв дверь своей комнаты, словно она была из железобетонного блока, Тэхён столкнулся с улыбкой Ми-ми и выдохнул с таким невероятным облегчением.       — «Ми-ми...» — проговорил он губами и присел перед мальчиком, крепко обнимая своего маленького друга.       — Меня за тобой послали, — сказал Ми-ми ласково и, взяв за руку именинника, повёл его по коридору, словно из темницы чертогов дракона.       Роскошь омеги произвела впечатление на всех.... Он был одет в простую белую блузу с милым жабо́ по планке и на воротничке. Край блузки, заправленный в брючки карамельного цвета, акцентировал внимание на тонкой талии. Светлые волосы, не́когда зачёсанные назад, сейчас падали свободным каскадом, богемским беспорядком пряча возбуждённый взгляд янтарных глаз. К низу, волосы, упавшие на плечи, завивались в непослушные пряди, добавляя какого-то особенного шика. На запястьях несколько браслетов из бисера добавляли нежности и ничуть не умаляли своей значимости. Единственным дорогостоящим украшением служила тонкая цепочка на шее с маленьким цирконием, напоминающим по своей, конической форме бриллиант.       И разве важно, что было на нём надето, или какими украшениями он был оки́чен, если Тэхён сам из себя представлял нежность, в её первозданном виде.       — Ты прекрасно выглядишь, — подбодрил его Ми-ми и Тэхён, несмотря на комплимент, побледнел, когда встретился взглядом с Чонгуком.       Тот же стоял, как вкопанный, смотрел на омегу во все глаза..! И если бы на его лице было ещё с десяток пар глаз, все были бы устремлены на него... И сам Тэхён смотрел на альфу заворожённо, будто каким-то любовным зельем опоённый. Юнги же видел, как на его сына смотрит альфа и всё, что он мог сделать, это отвернуться, на пару-тройку секунд, собирая себя до кучи.             — Ну что? — огласился громкий Хосок, разрушая неловкую тишину, — Нас ждут великие дела! — и он хлопнул в ладоши, уже предвкушая веселье.

***

            Кутерьма вокруг него похлеще снежной бури кружила. Круговорот событий с толку сбивал, заставляя его напрягаться и чувствовать себя неловко. Так много внимания выбивало его из колеи и лишь рука отца не давала ему забыться. Тэхён же, в свою очередь, боялся посмотреть на мужчину напротив себя и снова попасть под его чары, под то самое сильное влечение, которое он когда-либо испытывал.       И, по его мнению, или это он где-то услышал, как же глупо испытывать такое притяжение к мужчине, которого он никогда ещё и не касался.       Ни даже случайно...       Тэхён заставлял себя слушать и вникать в разговоры за столом, где темы менялись, как погода ранней весной. Успевал ещё и проглатывать что-то, едва ощущая вкус еды. Он чувствовал всю неловкость от чрезмерного внимания к своей маленькой персоне, а также окружающих к их столику.       По мере испития спиртных напитков, он, в который раз, не со своего скромного согласия, а с чрезмерного внимания присутствующих за столом, перезнакомился с альфами ещё раз, и уже впоследствии улыбался, когда кто-то из них хотел обратить на себя его внимание.       И даже официанты не могли не заприметить необычную компанию, с удивительно красивым омегой. Несколько раз к их столу подходили подвыпившие альфы, дабы пригласить Тэхёна потанцевать медленный танец. Но, то ли налакавшись смелой воды, то ли обуявшись* красотой омеги, они подходили, зачем-то суетились у стола, кланялись коряво, потом выслушивали что-то на ушко от невысокого и слишком подозрительного альфы какую-то несусветную информацию и потом, получив моментальную дозу опохмелина, ретировались, испытав на себе недовольные взгляды нескольких пар глаз.       Тэхён был, как на минном поле.       Неверное движение или поворот головы и он чувствовал на себе чужие взгляды. Липкие такие, жгучие... И были они липкими и жгучими, пока сами не пересекались с чёрными впадинами, или же таким себе, всевидящим оком отца. И Тэхён ловил успокаивающий взгляд Юнги и он должен был по сути испытать облегчение, но такого не происходило и в глубине души он был немного дезориентирован из-за чрезмерной суеты.       — Всё в порядке, — шептал ему на ушко отец, а с другой стороны Тэхён прижимал к своему бедру маленькую ладошку друга и перехватывал взгляд Ми-ми.       И Юнги видел, как его мальчик вымотался за эти несколько часов, что порою он едва сидел, уложив голову на плечо отца.       — Иди потанцуй... — шепнул ему на ушко отец и подмигнул, когда глянул на побледневшего Тэхёна, — Не бойся, — успокоил его отец, поглаживая ледяную ладошку, — Чонгук тоже не умеет танцевать, я уверен, — и глянул на альфу, опережая его возмущения одним лишь взглядом, — Поэтому вы будете на одной с ним волне, — а разве кто-то посмеет сказать что-то против?       И Чонгуку ничего не оставалось, как согласиться с Юнги, что он, действительно, полный профан в танцах, каких еще свет не видывал! Тэхён подумал, что он ослышался и принял отцово соглашение с ошеломительной новостью. Несколько секунд он смотрел в его глаза, потом перевёл взгляд на Чона и весь сжался от шока, когда увидел, как Чонгук встал со своего места и обошёл стол. И не мог выпрямиться, зажавшись маленькой улиткой, что его, помимо воли, нежно и ласково, но всё же выталкивали из-за стола. Осталось только одно, встать в полный рост и встретиться взором с тем, о кем он так непозволительно часто думает...       Его сердце пропустило удар, когда он поднял глаза и по спине пробежала толпа мурашек, когда Чонгук повёл его в центр маленького подиума, где уже толпились несколько пар. Они остановились под софитами, окружённые людьми и музыкой и Тэхёну ничего не осталось, как пустить всё на знание Чонгука. Или незнание, как рьяно уверял его отец. И если омега и танцевал, а он ведь танцевал, в своей комнате, под популярные хиты и под дождём танцевал, но он же был совершенно один!       А тут такая толпа...       И ему кажется, что на них все пялятся!       — Просто повторяй за мной, — шепнул ему Чонгук и Тэхён вспыхнул, когда сильная рука легла на его спину и прижала его к себе.       И ему снова ничего не осталось, как втянуть животик и крепко зажмуриться. И почему-то в глазах защипало, когда он положил руку на его плечо, а вторая его ладонь утонула в большой руке альфы. Однако, несмотря на все старания альфы, сдвинуть с места худенького и лёгкого омегу, оказалось не так просто!       Тэхёну казалось, что его ноги намертво вросли в пол и сделать что-то с ними не представится возможным!       Чёрные глаза альфы светились высоковольтной энергией, в свете которых хотелось то ли спрятаться и утонуть, то ли бежать, сломя голову, чтобы его не накрыло преждевременно!       А как бежать, если он не может??       Внезапно руки альфы сомкнулись на худенькой талии Тэхёна и омега почувствовал, как его поднимают над полом. И, дабы сохранить равновесие, омега обватил его руками, как столб и прильнул к нему близко-близко... От такого прикосновения в омеге пробудилась чу́ждая ему энергия, лишая его контроля над собственным телом. В животе, как ему казалось, всё потекло, а по всем конечностям растёкся жар.       В ноздри пахну́ло дождливым лесом, а следом их окружил сладкий запах спелой малины. Несколько секунд Тэхён ошеломительно дышал их обоюдными запахами, пропадая куда-то в туннель, где пахло так потрясающе вкусно и... Бессовестно...       Омега позорно ощутил, как соски набухли и он попытался отстраниться от альфы, хотя бы на пару-тройку миллиметров! Но альфьи руки, на его талии и спине, не дали ему этого сделать. Он не сразу понял, как его губы высыхали от горячего дыхания и глаза затуманились, и вся омежья сущность запульсировала где-то глубоко в нём, разрастаясь по телу, словно колокольный звон.       — «Что вы делаете?» — спросил он только губами, вскидывая на альфу поплывший взор, в это же самое время сражаясь со своей слабостью, с таким диким искушением, податься вперёд, навстречу его жаркому, мускулистому телу.       ....И в какой-то момент Тэхён повернул голову и увидел, как отец сидел на стуле, немного развернувшись, игнорируя события и разговоры, что протекали за столом и курил свою неизменную трубку, с пепельницей в руках, наблюдая за ними.       Его расслабленная поза не была показателем спокойствия. Отнюдь. Случайный наблюдатель счёл бы этого альфу безобидным джентльменом. Где-то возможно и хилым, явно отличавшимся от все остальной компании присутствующих.       Но хилость ведь совсем не показатель ума и провести его было невозможно. Острый, как лезвие, ум, такой же язык, не уступающий ни на йоту, и железная воля, если это не касалось его маленького мальчика.       — А почему же ты не привёз с собой своего омегу?       Юнги услышал вопрос Хосока, обращённый к Намджуну, не придавая ему особого значения.       — Я... — и Намджун полез в карман, выуживая оттуда маленькую бархатную коробочку, — Вот... — и он положил ее на стол, на всеобщее обозрение.       Хосок глянул на перстень, потом вытащил его оттуда, рассматривая его на свету.       — Ты всё-таки решился? — и Хосок засмеялся, глядя на покрасневшего друга, — Долго же ты его уговаривал, — пошутил он, но сразу понял, что сболтнул лишнего, — Прости, дружище, — и сильная ладонь легла на мужское плечо, — Прости...— и после недолгого молчания спросил, — Как он?       Намджун выдохнул громко, хлопая глазами, потом улыбнулся, глядя на присутствующих, не пропуская никого.       — Он уже значительно лучше... — хотя ответ не блистал позитивом, — Врачи говорят, что уже значительно лучше, но...       —Да... Потерять мужа и ребёнка... Не каждому получается пройти через такой ужас... Сколько лет уже прошло с того момента?       — Почти пять лет... — ответил Намджун и выпил залпом стопку соджу, — Я не представляю, как он смог выжить... Такое горе... Сначала он в аварию попал, а потом и муж с малышом, — А как звали их..?       — Я не спрашиваю... — ответил Ким, сразу задумавшись, — Он закрывается от меня, как только я начинаю об этом говорить...       Несколько минут было тихо за их столом, только вокруг них жизнь продолжалась. И даже маленький Ми-ми проникся грустной историей самого красивого мужчины и прижался мышонком к огромному альфе.       — Даже если ты женишься, я всё равно не перестану тебя любить, — заявил ему омежка и сразу подмигнул Хосоку, так, на всякий случай и посмотрел на него так многозначительно, что теперь и сам Хосок открыл рот от удивления, — Ох... Мужчины... — только и смог выдать омежка своё умозаключение, — Ну и что ты сидишь? — по-хозяйски он обратился к альфе, — Налей мне сок! — так безапелляционно заявил Ми-ми, — Всё учить вас надо...       Ну прям перетрудился, бедолага, учить этих остолопов!       Один только Юнги смотрел, как под софитами танцуют люди, но его внимание было приковано к одной паре.       Он не сводил глаз с того, как умело Чонгук вёл в танце омегу и как омега таял в руках этого обормота, матьегоити!!!!