Сколько живёт любовь?

                         Дневной свет озарял длинный коридор, а открытые окна вносили свежесть, ну и немного бактерий, куда уж без этого круговорота в природе.       На широких подоконниках, вопреки санитарным правилам и нормам, стояли несколько вазонов с засохшими цветами, хотя по факту их не должно здесь быть.       Длинный коридор был пуст в это время, ибо утренняя рутина давно закончилась, оставляя всё и всех в покое, до вечернего обхода.       Запахи больничного заведения уже не наводили на него ужас, как это было вначале, и он уже спокойно его вдыхал, если не сказать, что породнился с ним за это время.       Кое-где слышались звуки телевизора, а снизу, с улицы, доносились голоса персонала, ухватившие короткую передышку.       Солнце играло бликами по намытому полу, кое-где искажаясь на длинные тени, так напоминающие детскую игру «классики».       Они так и манили любого прохожего, заставляя кого бы то ни было, отбросить все дела насущные, и пройтись по ним, представляя неизменную геометрическую систему, от одного до десяти, с полукругом на конце, для разворота.             Высокий мужчина неспеша шёл уверенной походкой по пустому коридору, явно с интересом поглядывая на незатейливую умышленную игру света и, остановившись, посмотрел на поднос в руках, а потом и по сторонам.       Из кофейника шёл пар от горячего напитка, а завтрак был красиво упакован в судочках и источал ароматы, будившие аппетит.       Несколько свежих эклеров блестели шоколадом, вызывая слюнки и улыбка прошлась по его лицу, когда он представил, как будет ему улыбаться омега, увидев своё любимое лакомство.       Альфа что-то прикидывал в голове, что-то размышлял, покусывая губу, а потом, снова оглянувшись, он поставил небольшой поднос на подоконник и…       Стал на середину коридора, упёрши руки в бока, рассматривая начало воображаемого «классика».       Запрыгал на одной ноге, потом на двух, прекрасно ориентируясь в таком себе, воображаемом мире, тихонько проговаривая считалочку.

Как-то раз три бизнесмена

Бабок спёрли офигенно,

Будут в Ницце сладко жить.

А тебе, дурак, водить!

      Он дошёл, или вернее сказать, допрыгал до конца, что-то прикидывая в уме и поскакал, в обратную сторону, тихонько нашёптывая.

Кто-то стырил четвертак,

Я начальник, ты — дурак!

Так что мне всё до звезды,

Виноватым будешь ты!

      Он закончил великое дело, по-деловому прокашливаясь, как после громкого спича перед своими подчинёнными и, поправив волосы, взял поднос и снова оглянулся. Коридор всё также был пуст, если только не считать, что за одной из дверей стояли два медбрата, обсыкаясь от смеха, пока Ким Намджун уверенно шёл по коридору в палату к своему омеге.       — Это я, — сказал он полушёпотом и удивлённо глянул в пустоту — в палате никого не оказалось.       Кровать была собрана и заправлена, едва ли не по-армейски. Плед был заправлен под матрас, а цветная, синяя подушка, стояла уголком на самом краю. Мужчина внутренне сжался, когда услышал посторонние звуки в ванной комнате. Постучав туда, он отошёл в сторону, когда оттуда вышел… Кто-то очень отдалённо напоминающий ему его омегу.       Альфа сглотнул слюну, пропуская его… Или это всё-таки кто-то другой, но острый взгляд словно пригвоздил его к полу и Намджун смотрел на Джина, не веря своим глазам.       — Вообще ничего не говори, — сразу предупредительно обратился к нему омега, приставляя указательный палец к губам.       — Джин-и… — только и смог сказать альфа, изучая некоего нового, заместо своего омеги, — Что-то случилось? — вопрос охватывающий, конечно, многое.       Сокджин обернулся, глядя на альфу и с его лица исчезло всё прежнее выражение, которое так сильно пленило мужчину. Лицо, что прежде озаряла радость, или тихая печаль, исчезло, а на его место пришла решительная хо́лодность.       — Я прошу прощения, но… — тихо забубнил Намджун, — Я завтрак принёс, — и он опустил голову, рассматривая еду, понимая, что она почему-то уже не вызывает аппетита.       Сокджин стал перед ним, сложив руки перед грудью и неожиданно улыбнулся, не взирая на свой тяжёлый вздох.       — Я не кусаюсь, — сказал он альфе и только сейчас Намджун мог поклясться, что он ему ни капельки не верит!       — Что ты с собой сделал? — Намджун понимал, что вопрос мог звучать и грубо, но он не мог промолчать, разглядывая его, почти лысую голову, — А где..? — и он рукой изобразил копну волос, качая головой из стороны в сторону, не принимая такую радикальную перемену, — Они же были такие хорошие и толстые… — на последнем слове он понял, что каюк тихонько постучал в затылок, когда Джин нахмурил брови.       — Кто «толстые»? — омега смотрел на Джуна, искривив не только брови, но и губы, — Кто «толстые»?! — повторил он громче свой вопрос и заметил, как у альфы на лбу выступил пот.       — В-волосы, — ответил Джун, едва ли не шёпотом, сглатывая огромный комок, застрявший в горле, — Они были хорошими, а ты их… Так жёстко… — и он снова с жалостью глянул на омегу, — Заче-ем?.. — на выдохе он закончил своё тихое возмущение.       — Волосы не бывают толстыми, — поправил его омега, немного расслабляясь, опуская плечи, — Они бывают густыми…       — Ну да, я так и хотел сказать, — а сам спорол херню, ну бывает, — Так зачем ты это сделал? — не мог не спросить альфа, невероятно сильно жалея за светлыми локонами омеги.       — Надоело, — вот так просто ответил Джин, пожимая плечами, — Я ж не буду всю жизнь ходить, ныть и страдать, — начал он, а Намджун не мог понять, куда тот клонит, — Чтобы избавиться от прошлого, нужно с чего-то начать, вот я и начал, — и он сначала постучал себе по голове, а потом двумя пальцами изобразил срез ножниц, — А нужно что-то сделать, чтобы найти человека который сможет мне всё рассказать, где мой папа… — неожиданное начало и ещё более неожиданная концовка совсем альфу дезориентировала.       — А я тебе… эклеров принёс, — вот и поговорили — один за папу, а второй за эклеры.       — Прости, получилось неудобно… — неожиданно вернулся настоящий омега и альфу, кажется, попустило.       Он подошёл к Джину, обнимая того, как маленького, пока у самого омеги душа в пятки ушла. Всплеск эмоций и адреналина сделали своё дело и Джин неожиданно раскис, сознательно понимая, какому риску подверг самых близких людей.       Сокджин, за время нахождения в больнице, принял все обстоятельства, при которых оказался здесь и это здесь выражается не только во временном континууме. И Намджун понимал это, на своём уровне, когда омега, затихнув, прижимался к нему, пряча тяжёлое дыхание в плечо альфы.       — Ты поможешь мне? — спросил он тихо, то ли надеясь на помощь, то ли… готовясь к тому, что…       Хотя он и не знал, к чему ему готовиться и на что надеяться.       Намджун слушал его голос, понимая, в каком масштабе разрушения находится его душа. И что возможны ещё риски, которые Джин может воспринять более болезненно.       А с другой стороны?       Разве не хотел бы любой другой человек узнать правду о своём прошлом, чтобы спокойно продолжить свою жизнь? Вряд ли понравится кому-то прятаться от этой жизни, пока память будет изъедать нутро.       — Конечно… — прошептал ему альфа, — Я помогу, — иначе и нельзя.       Намджун стоял, прижимая к себе омегу и гладил короткие волосы на голове, не в силах привыкнуть к такому ёжику, по-честному жалея из-за безрассудства Джина.       — Можешь меня отпустить, — прошептал омега и это не было вопросом, скорее просьбой.       Молчание затянулось, как и сама ситуация, пока они стояли рядышком и дальше как-то глупо молчали, но… они молчали, пока Джин не выдохнул альфе на ухо,       — Хватит меня обнимать, — и Намджун даже оторопел, не сразу понимая, что от него хотят, — Руки убери… Пожалуйста… — может быть так будет понятнее и альфа отодвинулся, заглядывая в глаза Джину, явно не понимая такую смену настроения, пока сам омега хлопал его по плечу, в такой себе, пацанской поддержке.       — Что, прости..? — альфа рассматривал красивое лицо омеги, надеясь, что ему послышалось или показалось.       Но когда тот начинал говорить, то альфа хватал себя на мысли, что боится того, чем может закончиться начатое им предложение. Словно он вёл невидимую битву с самим собой — как именно он должен вести себя, как должен относиться к той или иной ситуации, и как нужно по-новому воспринимать этого человека.       — Ну… Я готов… — вот уже он и начал говорить, а альфа просто смотрел на него и хлопал глазами, — Ты так и будешь стоять и ждать?       — Чего ждать? — «Кажется началось», хотелось бы сказать и ущипнуть себя, но Намджун только вскинул брови, не́мо вопрошая у омеги повторить только что сказанное.       — Ну я не знаю… — и Джин развёл руками, — Подождём пока эклеры засохнут или кофе остынет… Начнём с малого, — и вот настал тот момент, когда помощь нужна уже альфе.       Он, конечно же, не посмел заартачиться, мол мужик он или где, что омега им руководит, а сам чинно и смиренно стал раскладывать на прикроватном столике остывший завтрак, ненароком поглядывая на задумчивого омегу, как тот старательно откусывал ноготь вместе с кутикулой, высасывая и кровь оттуда, как аперитив.       — Я чё хотел… — вскинул брови Джин, а Намджун уже готов был побеждать за валерьянкой, для себя, если что, бо такой омега вводил его в ступор не по-детски, — А не-не-не… — прошептал самому себе омега, отбой… И Намджун неосознанно выдохнул, — А ты случайно не знаешь..? — и Джин снова махнул рукой, а альфа выронил кусочек эклера на брюки, пока открыл рот, уже собираясь отвечать на вопросы, — Ты ешь-ешь… — прям распоряжение сверху и попробуй теперь отказаться!       — Милый… — попытался достучаться до него Намджун, не в силах отследить направление мысли, но Джин просто поднял руку и приложил указательный палец ко рту, тем самым запрещая что-либо выдать из себя.       — Ешь, — и это прозвучало безапелляционно, как молоточек прокурора.       И он ел, конечно же, а что ему оставалось делать? Кое-как он откусывал эклер в котором, как ему показалось, повара́ впихнули всё масло, нашедшееся в склада́х, сдабривая его тоннами сахара, чтобы у кого-то слиплось наверняка. Только аппетит пропал, а вместо него появилось какое-то предательское расстройство желудка, грозящее прорвать дно, вопреки всем прогнозам склеивания, бо там жим-жим сыграло, а команды «вольно» не поступало! И вот такой диссонанс в нём происходит, что только самый смелый смельчак из деревни смельчаков, смог бы чихнуть, не боясь растерять всю свою репутацию…       А вот омега, кажется, крепкий орешек такой, раз он поедал уже третий эклер, задумчиво вглядываясь куда-то в себя, как успел заметить альфа. И как же Джун сейчас завидовал ему! С таким отрешённым лицом слопать всё и бровью не повести, пока Намджун сидел на честном слове, боясь сказать что-то лишнее, или не дай бог напороться на собственное недоразумение.       И пока альфа по-своему молился, Сокджин перевёл на него взгляд, пытаясь понять его мысли, но Джун перехватил его взор и улыбнулся, насколько ему позволяло… А позволяло собственно что — крыша или донышко? Бо и тут и там напряг полный. Но не улыбнуться как-то… Стрёмно что-то стало… И он попытался улыбнуться, типа он лихой такой фраер, вот только эта попытка выглядела так себе, ибо губы он смыкал, что есть силы, а рот оставался полным! И одно неверное движение могло бы привести к печальным последствиям, как потеря крема или… Второе «или» он гнал от себя в три шеи. Так он и сидел, как смелый оловянный солдатик, внутренне вопя о помощи, хотя снаружи выглядел непокорённым самцом!                                     ***                   В небольшом зеркале отражалась тюлевая занавеска, дрожащая от лёгкого ветерка. Окна были полуоткрыты, впуская в комнату свежий воздух.       Тэхён затаил дыхание.       По телу пробежался холодок, когда он нашёл своё лицо в отражении. Он смотрел на свои пунцовые щёчки и яркие, как огни, глаза. В памяти всплыли его поцелуи и то ощущение, когда по позвоночнику проходит волна мурашек, закрадываясь куда-то глубоко в него, и Тэхён приложил пальцы к губам, фантомно целуя его уста. Руки крепко сжимали края пледа, а пальцы ног массировали коврик перед пуфиком. Он спустил плед ниже, оголяя ключицы и снова зарделся краской стыда, когда увидел на своей шее красные пятнышки, как напоминание.       На нём не было надето ничего, кроме… его следов, и Тэхён встал, прикрывая глаза, чтобы потом открыть их и снова едва не утонуть во стыде. Его тонкое тело предстало перед ним во всей…       «Красе», — сказал бы Чонгук, добавляя мысли омеги, если бы он был рядом, но Тэхён чувствовал себя таким неуклюжим подростком, которого выставили на площади на всеобщее обозрение. Он рассматривал своё худое и, как ему казалось, неказистое тело. Тонкие ключицы вразлёт и даже рёбра можно было пересчитать визуально. Его снова обдало жаром, когда он вспомнил, насколько он неопытен в таких делах, хотя и провёл с ним эти несколько насыщенных и сладких часов, которые оставили в нём желание бо́льшего. Больше поцелуев, больше касаний, больше желания.       Оглядываясь во времени назад, он хаотично вспоминал, как старшие омеги щебетали о таком между собой, краснея и млея, а Тэхён, едва понимая их намёки, считая их развратными.       Он всё также стоял, переживая в памяти едва ли не каждое прикосновение альфы, подставляя под сквозняк разгорячённое лицо.       А что если Чонгук найдёт его тело отталкивающим? А что если он не захочет с ним больше… иметь…секс..?       От этой жгучей комбинации слов сердце ушло в пятки и обожгло его и снаружи и внутри.       Глупые мысли кололи его сознание, когда он спускался взглядом туда, куда смотреть так постыдно и смущающе. Ему казалось, что и глаза его покроются стыдливым румянцем, когда он взглянет туда, где так откровенно его касался Чонгук и не только…       Лишь один короткий взгляд вниз, и Тэхён крепко зажмурился, когда его бессовестное тело отозвалось на жаркие воспоминания. Он хаотично и рвано искал края пледа, стараясь как можно быстрее спрятать себя от себя же. Но яркие моменты их жарких соитий только укреплялись в его голове, и ещё не скоро сотрутся из памяти, если вообще когда-нибудь сотрутся!       Омега услышал отчётливые шаги за окнами, и такое уже знакомое покашливание и, как он успел выучить альфу, его такие милые и шипящие звуки, когда Чонгук больше напоминает юного мальчишку, нежели взрослого мужчину и отца малолетнего омежки. Омега торопливо и так отчаянно пытался спрятаться в покрывале, усаживаясь в кресло, и уже в следующий момент он вздрогнул всем телом, едва ли не переворачиваясь набок, когда кустарная мебель накре́нилась в сторону. Вторая попытка залезть на кресло целиком также не имела успеха, ибо Тэхён наступил на плед, и тот, ну никак, не хотел вылазить из-под пяточки и сколько бы он его не дёргал, плед прочно застрял, как назло.       Ещё одно резкое и капризное движение, и Тэхён наконец-то освободил край покрывала, но и сам не заметил, как немного оттолкнул кресло-качалку. Один неопрометчивый шаг назад, и омега упал, промазывая кресло на каких-то пару-тройку сантиметров — он смешно и впопыхах хотел было опуститься туда, но попа соскользнула, едва коснувшись мебели, и он скатился вниз, как неуклюжий мишка!       Как говорится, скорость нужна только при ловле блох, но в случае омежки — беспалевно так устроиться в кресле, изображая полное спокойствие и умиротворение.       Он наспех залез, поправляя плед, совсем не замечая, как на него смотрят с прихожей. Вот бы ещё и занять себя чем-нибудь, только бы не утонуть в своих мыслях, как несчастная пчёлка в банке с мёдом.       Хоть бы книжка была какая-то!       И Тэхён увидел на столе кружку и потянулся за ней, и не для того, чтобы выпить давно остывшую заварку, а там только она и была, но Боже ж мой, разве нужно кому-то это знать, а чтобы руки занять, унимая разошедшуюся трясучку. Но и тут его постигла очередная досада, когда трясущиеся пальцы не удержали её и кружка оказалась на полу! Не разбилась и слава Богу.       Тэхён всплеснул руками, что-то проговаривая губами и это явно не что-то приличное, а жгучее словцо, коих в запасе явно было немало, благодаря отцу, на что Чонгук только улыбнулся, не желая выдавать своё присутствие. И в самый последний момент, Тэхён, чувствуя на себе взгляд, оборачивается и ловит взор альфы, понимая, что он краснеет, как жар в печи!       — Прости, мне следовало постучать, — Чонгук понял, что застал омегу врасплох, но он не посмел засмеяться, тем самым унижая мальчика.       Он подходил к нему медленно, наслаждаясь увиденным, млея от яркого запаха омежки и его, чего уж там греха таить, такого потерянного и податливого.       — Ты такой маленький… — прошептал альфа, глядя на худенького омегу, как он забрался в кресло с ногами и уже успел укутаться, как бабочка в коконе.       Чонгук подошёл к нему ближе, кладя руки ему на плечи и ощутил, как мальчик зажался весь.       — Ты не замёрз? — альфа видел, как омежка наёжился и с лёгкостью поднял его на руки, усаживаясь первым в кресло и потом посадил его на свои колени, — Ты не проголодался? — и Тэхён отрицательно покачал головой и не успел он опомниться, как альфа развернул его к себе и приник к его губам жадным поцелуем.       Тэхён обнял его шею одной рукой и прильнул к мощному телу. Он не мог противостоять той силе, которая исходила от альфы и от которой сам же млел, как масло. И он бурно краснел, когда понимал по мужскому дыханию, что Чонгук снова возбуждён, да и не мудрено было… Неожиданно Чонгук отстранил от себя мальчика, заглядывая тому в глаза.       — «Что?» — помутневшими глазками омега пялился на альфу, не в силах унять лёгкое головокружение.       — Тэхён… — охрипшим голосом отозвался Чонгук и Тэхён почувствовал, как в его груди заколотилось сердечко, а адреналин в секунду взбесился, — Выходи за меня замуж… — и Чонгук так отчаянно глянул омеге в глаза, совсем не стесняясь своих слёз и дрожания подбородка, утопая в этих янтарных озёрах, боясь упустить даже малейшее движение его ресниц.       Первым порывом Тэхёна было согласиться, а потом убежать куда-нибудь, через те высокие тра́вы, окунаясь с разбегу в прохладную воду, ощущая, как закипает его тело… А потом разреветься, душу свою выворачивая наизнанку, чтобы освободиться от собственного стеснения.       А Чонгук ждал.       Он смотрел на мальчика и выжидал, что же он ему «скажет»?       Чонгук мысленно вернулся в свой дом, представляя гармонию их запахов — сливочно-малиновый тандем с его лесной свежестью. Он представлял их шумный дом с массой плюшевых игрушек, раскиданных по комнатам и в мыслях всплыла фраза, что «Дом там, где сердце», а его сердце только рядом с ним.       Его омеги наперегонки бы бегали, а Сон-и и Пен-и, гавкая наперебой, пытались бы ухватить розовые пяточки, а Чонгук бы стоял у дверей и смотрел на свою семью, как его омеги превращают их дом в нескончаемый поезд из стульев и табуреток. А потом и он сядет на первый стул, изображая машиниста и будет громко оповещать пассажиров, что их поезд отправляется через минуту и следующая станция будет находиться где-то в районе кухни, где Сонхи мечется со своими блинами с брусничным вареньем...       А потом бы они с нетерпением сидели в длинных коридорах, пока дед Юнги исходил бы на… на что-нибудь исходил бы, вопя во всё горло и тыкая дули куда-то в белые стены, пряча скупые мужские слёзы. А Сонхи бы тщетно пытался успокоить разъярённого альфу, что едва ли может удержать нецензурную брань за зубами, грозясь докторов научить рожать и роды принимать!       И Чон бы хотел и бо́льшего…       Семью…       Отцовские обязанности…       Бо́льшего…       И это бо́льшее сейчас глазками плывёт по комнате, пытаясь удержаться на плаву, что ли, когда почувствовал пальцы Чонгука на своём подбородке. Из ряда вон плохо получалось удержать слёзы, и омежка прослезился, падая в объятия альфе, с наслаждением вдыхая любимый запах. Чонгук вздохнул, притягивая мальчика к себе, целуя его много-много раз.       — Я так сильно люблю тебя, — услышал Тэхён и замер в его руках, боясь пошевелиться — а вдруг это сон и ему всё это снится, — Очень сильно люблю, — снова услышал он, словно через стену водопада, утопая в каком-то блаженстве, и уже в следующую секунду он утонул в поцелуе, когда альфа повернул его голову к себе.       И это был не просто поцелуй. Это было так похоже на объявление мужских прав – альфа так сильно сжал омегу, не отпуская от себя ни на секунду, ни на миллиметр, прижимая худенькую фигурку к своей груди. И омегу пронзил яркий запах мужчины, и он проглотил слюну, уже предвкушая, как внутри него закипает всё. Губы омывались его вкусом, а внизу живота вспыхнуло сладостным и обволакивающим теплом, и Тэхён почувствовал, как его бёдра охватывает жар, а кожа горела в тех местах, куда касался альфа.       Чонгук пристально смотрел на невероятно красивый профиль мальчика, на его тонкую шею и завитки светлых волос, и медленно водил руками по трепещущуму телу, чувствуя, как омега загорается от его ласк, и нежно коснулся его попы, заставляя мальчика изнывать от желания.       А Тэхён нащупывал плед, стараясь сильнее укутаться в него, пока Чонгук наоборот — аккуратно и неторопливо спускал его с худеньких плеч, оголяя для себя прекрасное тело.       И как же было тяжело омежке оставаться спокойным, когда на него так смотрел Чонгук обожаемым взглядом, от которого хотелось рассыпаться и раствориться, сбежать, или же наоборот, сорваться с ним в безумие. Он дико смущался и са́мыми кончиками пальцев пытался ухватиться за края покрывала, которое уже упало куда-то на бёдра альфы, оставаясь там лежать бесформенной грудой. Тэхёна совершенно поразило то, что между ними произошло — та неукротимая страсть, заставившая омегу увериться, что он может быть и таким…Неискушённым и слабым перед ним.       Но разве это так плохо?       Вопило его сознание, пока омега, прикрыв глаза, ощущал на своих губах его уста, как они касались его — нежно и страстно одновременно. Он прислушивался, когда альфа, склонившись, целовал его ушко и тихонечко шептал ему «люблю», а омега вздрагивал, когда не мог унять сумашедшую волну атаковавших его мурашек. Альфа будил в нём желание одним только лёгким касанием, и тембром своего голоса.       — Я не могу довольствоваться одним только разом, — прошептал альфа на ушко Тэхёну и нежно укусил за мочку, вводя омегу в ступор таким началом, и прошло пару секунд, когда до него дошёл смысл сказанных слов.       Альфа прижался губами к поразительно чувствствительному изгибу между его плечом и шеей и омега вздрогнул всем телом.       — Ты мне сам скажешь… Когда захочешь снова… — и Тэхён резко обернулся, глядя на альфу, и укоризненно и вопросительно, хлопая длинными ресницами, и ему бы и сказать, что побаливает немного, но, — Я знаю… — опередил его Чонгук — они словно общались на одной волне, — Я пойму, — и он продолжал целовать его плечико, гладя руками по спинке и бокам, а Тэхён развернулся и потёрся щёчкой о широкое плечо альфы, как котёнок, — Я буду очень терпеливый, — шептал альфа в его макушку, пока Тэхён едва мог сдержать яркий румянец, пока горячие мысли зарождались в его голове.       Чонгук водил руками по гладкой, как золотистый шёлк, коже, пока маленькая ладошка омеги прошлась по мышцам груди, едва касаясь пресса, с восторгом ощущая, как везде перекатываются железные мышцы мужчины.       — Но мы же можем делать и другие вещи… — прошептал альфа, не в силах подавить свой голод, и жарко выдохнул омеге в губы, когда его рука спустилась вниз, — И я могу себя контролировать, не волнуйся…       — «Можно потрогать?» — спросил Тэхён, не зная куда деть руки, пока его взгляд всё время тянулся туда, и Чонгук, понимая интерес мальчика, взял его ладошки в свои руки и потянул их вниз.       Он был горячим и твёрдым.       Разница температур выбивала омегу из себя, и он со стыдом и ему несвойственным любопытством, смотрел вниз, понимая, что глаза горят огнём и чувство стыда обжигает его изнутри.       И вряд ли он смог бы думать о чём-то другом, пока всё тело трепетало от прикосновения. Ладошки задрожали, когда он опустил их обе на горячий ствол, не смея заглянуть альфе в глаза и потрясённо выдохнул, пропуская через себя подобие электрического тока, от которого его гормоны снова взбесились, а страсть вспыхнула с новой силой.       И вопреки стыду Тэхёну нравилось прикасаться к нему, ощущая тонкую и бархатистую кожу, понимая, как альфа реагирует на его каждую осторожную ласку.       — Я хотел … — прошептал рвано Чонгук, — Для тебя это сделать… — а сам уже откинул голову назад, пока Тэхён внимательно наблюдал, как чёрные ресницы альфы дрожат, смыкаясь между собой, пряча чёрные глаза, лишь изредка поглядывали за омегой, — У тебя получается, — хрипло произнёс Чонгук, когда Тэхён сжимал пальчики вокруг твердого ствола, каким-то потерянным взглядом осознавая, что он стал больше, чем в начале, — Тренируйся сколько хочешь, — хрипло выдохнул Чонгук, перебирая светлые волосы мальчика, пока любопытные пальчики коснулись тугой головки, размазывая скользкую и тёплую смазку, — Экспериментируй, ягодка моя… — выдохнул он и содрогнулся, когда сдерживаться было невозможно.       И Тэхён слушал его, по-честному наслаждаясь реакциями альфы, которые Чонгук не мог скрыть от любопытного взгляда. И Тэхёна охватило такое нестерпимое желание провести пальцами и там, ниже, где жёсткие волосы покрывали его тугие яйца. И только одно движение альфы, когда он резко вскинул бёдра, освобождая место для любопытных ладошек, вызвало неподдельный восторг у омеги. Тэхён ощущал себя, своего рода, победителем, когда альфа тихо стонал от удовольствия и напрягал мощный пресс, теряя свой хвалёный самоконтроль и, заглянув омеге в глаза своим мутным взглядом, крепко прижал его к себе, впиваясь губами в омежкины уста, пока ладошки наполнялись чем-то горячим и липким. И Тэхён нахмурился, не понимая, что так сильно пульсирует у него в руках…       — Малинка… — прошипел Чонгук ему в рот, резко поднимая омегу на руках и сразу отнёс его на кровать, забываясь в малиновом запахе, зарываясь между его ног, раскрывая для себя поразительно красивое тело мальчика.       А Тэхён не мог не смотреть туда, понимая, что его щёчки стали более пунцовыми, когда в свете солнца он смотрел, как его маленький член тонет во рту мужчины и на его точёном, бронзовом профиле играет тень от занавески… Тэхён сейчас не мог сравнить это удовольствие с чем-то другим, когда его, размякшего и так грешно́ пахнущего, кутал в своих объятиях Чонгук, пока его тело исторгало из себя горячие струйки, а искры в глазах никак не могли уняться...       Потом Тэхён обездвижено лежал, не в силах пошевелиться, пока альфа вытирал его пахучими салфетками и надевал на него трусики и штанишки, объясняя шёпотом,       — От греха подальше…— а потом и сам Тэхён хихикал тихонечко в подушку, пока и Чонгук одевался, вызывая в мальчике удивление, — Подальше от греха, — снова он объяснял ему, уже и сам не сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.       Они лежали, прижавшись друг к другу, и отросшая щетина альфы щекотала нежную кожу омеги, вызывая в нём восхитительные ощущения.       — Прости, я сегодня не побрился, — прогудел Чонгук ему в макушку, сразу целу́я туда же,       — Но ты мне так и не ответил, — уже сказал шёпотом Чонгук и Тэхён высунул голову из-под его подбородка, глядя на альфу вопросительно, — Ты выйдешь за меня замуж? — и нежное сердечко снова пропустило удар, а затем учащённо забилось, — Не спеши с ответом, — успокоил его альфа, — У тебя есть время, — и он так по-деловому посмотрел на запястье, игнорируя отсутствие часов и смех Тэхёна, — До пяти вечера я жду положительного ответа!       — «Ой-ой-ой», — засмеялся мальчик и хотел снова прильнуть к своему альфе, как они услышали выстрел.       Омега глянул на Чонгука огромными и испуганными глазами, замечая, как тот подбирается весь и встаёт с кровати, прислушиваясь.       — Накройся, — говорит он Тэхёну, а сам уже и замер, определяя, откуда шёл звук, — Не выходи, я сейчас, — да куда там, кто ж его послушает?       Тэхён вскочил с кровати за ним следом, обувая свои тапочки, и в этот самый момент раздался новый выстрел и пошёл непонятный свист, потом ещё один выстрел и они услышали звон разбирающегося стекла.       — Это не браконьеры, — нахмурился Чонгук, прижимая к себе вусмерть испуганного мальчика, — Это… — и тут же раздался новый выстрел и Тэхён запищал от страха.       — «Отец…» — прочитал альфа по губам и, ей-богу, ему так захотелось, чтобы это были настоящие браконьеры! — «Боже… Отец…» — и Тэхён стал хаотично рассматривать, куда бы спрятать своего Ромео, пока его не пристрелили кто-то из династии Капулетти.       Он в миг залился́ краской, на мгновение представив, что его ждёт, если отец зайдёт в домик и увидит... Тэхён оглядел комнату и разобранную кровать. На полу лежали использованные салфетки и их назначение было более, чем понятным. Омежка поспешно схватил их, бросая в мусорку и, поблагодарив провидение, что они оба одеты, стал заправлять постель, закидывая её подушками и всяким тряпьём, якобы они там книжки читали и собирали кубик Рубика!       Прошаркав по себе руками, он нащупал трусики и это дало, хоть и малое, но успокоение – ну не полезет же батя и туда, проверять сохранность и наличие «вскрытия упаковки»?! Но глаза его говорили о другом, и Чонгук это понял, когда омега искал место, куда бы спрятать и его самого́!       — Ага, щас! — Чонгук и сам понял, что ему хана, но честь и достоинство он не будет прятать пол кроватью, щаз!!! — Не бойся! — и он спрятал трясущегося мальчика за собой, хотя и сам бы не отказался от защиты, и было бы здорово, если бы кто-нибудь сказал бы ему,       «Не бойся, я с тобой!»       Но на ум приходило только позорное:       «Не бойся, я и сам боюсь!»             Совсем чуть-чуть ранее       Они остановились между маленькой речушкой и подножием небольшой сопки. Дыхание подводило, а в воздухе между ними буквально висело тугое напряжение, грозящее лопнуть в любой момент. И даже лёгкий ветерок не остужал их пыл. Сердце омеги колотилось с перебоями, но он молчал, как сыч, игнорируя нарастающий звон в ушах. Силы в ногах не оставалось, хотя Сонхи никогда не считал себя слабаком и даже наоборот — мог дать форы тем, кто моложе его. Вот только это никак не помогало ему составить план действий и каждый новый план лопался, как мыльный пузырь, точно также, как и предыдущий.       Сонхи смотрел в небо, вопрошая помощи, но оттуда только солнышко светило и ветерок шумел в кронах елей.       — Отец, не дури́, а? — омега уже едва поспевал за Юнги, не понимая, откуда в нём столько энергии.       — А я и не дурю́, — спокойно ответил Юнги, ступая размеренным шагом, совсем не глядя по сторонам, игнорируя запыхавшегося омегу.       — Ты можешь мне сказать, куда это ты собрался? — а у самого́, как та шапка, что на вору́ горит — знает ведь, куда этот умалишённый поспешает, что аж во рту дымит и огнём клуби́тся.       Ну вот как облагоразумить этого упёртого человека, который не хотел слушать голос разума, но в данном случае голос супруга, который, как казалось альфе, зудел, как стая комаров над ухом!       — Хочу проверить, выключил ли я утюг, а то шо то боязно мне, как бы пожар не случился, — отвечает альфа, а сам понимает, что тормоза отключены, а тормозная жидкость только хуже может сделать.              — Можно же просто поговорить?! — кидает Сонхи соломинку, надеясь, что альфа остынет и действительно они поговорят, как взрослые люди.       — А можно просто ёбнуть! Говорят, что так быстрее доходит, — парирует альфа, а сам уже и видит ту самую тропу, ведущую к домику.       — Юнги, ну подожди же ты немного, ну! — уже и молебные нотки в голосе появились, а этот непробиваемый прёт, как танк, — Ну вот чего ты такой злой, а? — а сам омега уже и за сердце хватается, ему бы и правда отдохнуть не помешало бы.       — Я добрый! — рыкнул альфа, — И я всем и всегда желаю добра и счастья! — а счастье прям так и плющит из него пеной у рта, — И пусть они все живут долго и счастливо! И сдохнут в один день! А лучше послезавтра!       — А че прям послезавтра? — вот ему правда нужно это знать?       — Чтобы хавки на поминки успеть наготовить!       — Фу ты дурак! — фыркнул омега и успел схватить мужа за руку, — Вот что ты такое болтаешь, а? Вот типун тебе на язык, а?! — а сам уже и тумблер переключил, да как бы лаской заговорить его, — Юнги, милый… — может так он, глядишь, и смилуется, и альфа и правда, остановился, глядя на этого предателя (ну а кто ж проболтался-то ещё???), — Я, конечно, ничего не хочу сказать… — вот начало и положено.       — Но ты же скажешь, да?! — не выдержал альфа таких нападок, зная наперёд, что сейчас начнётся бла-бла-бла-бла и всё в таком роде.       — Но я же скажу! — поддакнул ему омега, зная, что между ними будет слишком тяжёлый и долгий разговор, — Ну так же нельзя… — началось! И на лице альфы появилось такое выражение, словно он съел ведро лимонов, — Тебе нужно успокоиться, дорого́й, — опять омега начал с око́лицы, — У тебя давление поднимется, — и Сонхи кладёт руки ему на лицо, — У тебя вон… круги под глазами, — прям забота так и греет душу человека, но альфа же сейчас не человек!       Он злой отец!       — Это границы моей реальности! — и Юнги ткнул пальцем в эти самые мешки.       — Дорогой… — и альфа смотрит, как Сонхи слова́ подбирает, аж извилины в голове скрипят, вот-вот и заискрят, — А ты помнишь, как мы с тобой познакомились? — здрасьте — приплыли, зубы заговаривает значит, ну-ну…       — Помню! — гаркнул Юнги, глядя на опешевшего мужа, по-честному вспоминая тот день, день рождения Тэхёна.       — Был солнечный день, ты помнишь..? Солнышко светило… — ой-ли, ну прям стихи!       — Помню! — «согласился» с ним Юнги, — Был вечер и канун Нового года и ничего не предвещало беды! — сказал мужик, как отрезал, где-то внутри содрогаясь, что это, возможно, прозвучало обидно, — Ещё что-то придумаешь или я пойду? — не стал больше изворачиваться альфа, понимая намерения мужа.       — Сколько раз я говорил тебе, что ты сложный, человек? — вот именно так и начинаются все упрёки и давить на жалость становится всё труднее.       — Десять или больше, — ответил Юнги холодно и ни капли жалости или сомнения в его голосе не было, или он так сильно старался не выдать себя? — Ты всё? — и, не дожидаясь ответа, Юнги пошёл дальше, оставляя позади себя мужа, чувствуя затылком его взгляд. А мозги прям так и закипают!       И прошёл он всего-то ничего — с десяток метров, так и не услышав за собой шаги своей лучшей половины и остановился, цыкая и плюясь куда-то в себя, в мозгу вспоминая самые изощрённые маты.             ...И он действительно вернулся в тот день, окунаясь в него полностью, когда омега пришёл к нему домой, не боясь тьмы, ведь омежки все трусишки — темноты боятся.       И штрудель он тогда принёс, свежеиспечённый, хотя соврал, что роутер сломался.       И даже его пронзило то тепло, такое чуждое порою, но тёплое…             Ведь бывает же так, что приходит внезапно человек и запросто переворачивает весь твой устоявшийся мир – где-то скучный и однообразный.       И начинаются отношения. И не без ревности и страсти, а потом и любовь крепнет с каждой секундой, и кажется, что так будет всегда...       Всегда дикие ссоры будут заканчиваться жаркими перемириями, а любовь станет их неотъемлемой реальностью.       Но кажется, что на всё наплевать, только бы он был рядом...       На всю жизнь! И лишь потому, что только с этим человеком ты настоящий, ты не существуешь...       Ты живёшь!       И альфа тогда понял, что встретил именно своего человека… Такого особенного, по его меркам, и обыкновенного по общепринятым канонам.       И Сонхи тоже щурился с утра и зевал по́долгу… и даже смеялся заливисто, как молоденький мальчик, и кровь у него красная по синюшным венам течёт.       И этот нос курносый и пара шрамиков на коленке с детства оставшиеся.       И он тоже умеет ругаться матом, когда обливается горячим чаем и глаза умеет закатывать, как все омеги.       И сколько они уже времени делят своё «хорошее и плохое», пусть и не всегда понимают друг друга, но они есть друг у друга…       И Юнги полюбил его такого особенного и обычного, со всеми демонстрациями тараканов и чёрт побери, но он считает его самым-самым…             Самым прекрасным!       И Сонхи иногда забывает закрывать зубную пасту и краешек высыхает за ночь, но Юнги смотрит на него, как на пришествие… Пришествие покоя своей души…             — Ну хорошо, я тебя выслушаю, — выносит альфа своё одобрение, и сам подходит к нему медленно, с деланой неохотой, будто силы в нём иссякли, а колени-то дрожат отчего-то, — Только быстро, — сразу же, вопреки осознанию своей неправоты, Юнги подгоняет мужа, выжидательно глядя на него, прям с кричащей физиономией, типа, — «Ну-ну, я вас очень внимательно слушаю!» — а сам смотрит куда-то в сторону, как там, якобы, зайцы-кролики в бадминтон играют.       Интересненько....       — Просто нужно разобраться что и как, — начал омега и это было похоже на цивилизованное начало.       — Пока разберёшься шо за нахуй, уже будет всё похуй! — цивилизация отошла на второй план, унося туда же и кусочек железобетонного терпения Сонхи.       — Ну не ругайся пожалуйста, — зашептал омега, уже обнимая мужа, — Неужели ты не можешь поговорить со мной нормально, ласково… — а сам уже трётся носиком о альфью шею.       — Я матом и похвалить могу… И вообще… — и Юнги снова глянул в сторону, наигранно хмурясь, — Слухи о том, что я матом ругаюсь — полная хуйня…       — Зая моя… — неожиданно прошептал Сонхи ласково, что у альфы аж глаза стали больше, — Я очень сильно тебя люблю… — а вот это прям поворот, хотя он и знал об этом, но чтобы вот так…       — Знаешь, — начал Юнги своим хрипящим голосом, — Меня многие знают, как человека с мерзким характером… И мне всегда было легче, когда меня ни о чём не просили… — и он снова тяжело вздохнул, — А потом появляется кто-то, — и на этого «кого-то» он скосил глаза в сторону омеги, — И наступает, блядь, полный пиздец и я становлюсь «Зая», — последние слова он пробубнил тихим голосом, словно это его ранило, хотя… Искорки в глазах говорили совсем о другом.       — А вот я спокойный неврастеник с прекрасным и светлым чувством юмора, — добавил Сонхи своё резюме и обнял мужа, крепко сцепляя руки в замочек на его спине, а в мыслях уже так и поётся и цветёт и радуется, что удалось таки успокоить этого дракона, — И мы друг другу очень подходим, — закончил он примирительную тираду и улыбнулся, закидывая на свой счёт очередную победу.       — А шо такое..? — шепнул альфа ему в самое ухо, — Мы уже никуда не идём, да? — и голос такой вкрадчивый, такой слащавый и сразу такая резкая перемена настроения, — Опытный омега это тот, кто умеет притворяться неопытным, знаешь? — и прям перлы полезли из него и он хитро посмотрел на мужа, как тот стоял и жмурился, пойманный на горячем!       И это всё?       Со стороны они выглядели, как самая воспитанная парочка на прогулке, если бы не ружьё на плече у альфы.       — Пошли домой, а? — уже по-настоящему заканючил Сонхи и альфа бы и пошёл, честно-честно, если бы ему было велено, бурчал бы всю дорогу, но шёл послушным осликом Васей. Если бы да кабы! Вот блеснул умом не вовремя, там все лампочки и перегорели!       Юнги обернулся, глядя на тропку и огромный пень, что не́когда было деревом, но после молнии от него ножки да рожки остались, а там уже и до домика рукой подать, и разве есть резон уходить, если пиздюлина ещё при нём, сидит комочком перцовым и грозится лопнуть!       Не-е-е, ни-хе-ра!!       Если он собрался морду набить кому-то, то этот кто-то и получит мордобой любой ценой!       Не говоря ни слова, Юнги развернулся и пошёл метать бисер, а оптимизм победы омеги таял в воздухе, как утренний туман. Сонхи цыкнул, глядя в спину мужу и что делать? А ничего...       И он поплёлся за своим Рэмбо, а то гляди и заработает он на свою задницу проблем – они ж мужики какие? Как дети... Им бы на машинке посидеть, руль покрутить да побибикать, а потом в трусы омежкам забраться и кичи́ться, что поимел полсела, а кому-то и в драку полезть, и по хрену, что оппонент на голову выше и в плечах, как шкаф-купе! Главное же не исход драки, а участие!       И фора у него имеется – ружьё! И он же хён к тому же! А какой придурок на хёна-то полезет, ну если только у того в башке вместо мозгов маргарин, так может и полезет. Да-а-а-а...              Пару десятков метров осталось, когда он, из-за кустов, увидел его старую развалюху, спрятанную между деревьями. И мысль прям созрела, как лампочка!       Он лихо скинул ружьё с плеча и, почти не целясь, выстрелил в заднее колесо, с восторженным выражением лица слушая, как эхо подхватывает выстрел, унося его куда-то в лес.       Резкий хлопок заставил вспорхнуть птиц, и они, взмывая в воздух с насиженных мест, громко зачирикали, возвещая беду на свой манер. Юнги с каким-то мальчишеским вдохновением смотрел и слушал, как из колеса, со свистом выходит воздух и машина медленно кре́нится набок.       На мужском лице появляется улыбка джокера и Юнги, не медля, стреляет во второе колесо, сардонически хохоча, пугая омегу.       — Ты с ума сошёл? — запричитал Сонхи, понимая, что муж входит в раж и ничем хорошим это может не закончится, — Немедленно прекрати! — но Юнги уже нацелился на заднее стекло и пальнул туда, глядя, как оно, за мгновение, превратилось в мозаику с дырой посередине, — Юнги, ты нормальный? — но альфа уже не слышал, и продолжал стрелять по старенькому внедорожнику, превращая его в решето.       Сонхи понимал, что это ещё не скоро закончится, во всяком случае, пока не закончатся патроны. Омега так надеялся, что пыл альфы сойдёт на нет, что он успокоится, но по-видимому вчерашний алкоголь добавил адреналина, а это само собой не пройдёт.       — Юнги прекрати! — снова закричал омега, но его крик сопровождался свистом из колёс и гомоном испуганных птиц, — Это уже не шутки, Юнги! — он собирался уже подойти к нему, но был остановлен мрачным взглядом альфы и выставленной вперёд рукой, — А ну-ка, хватит! — он бы и перевёл дух, но в сердце колотилось так сильно, — Поиграли и хватит! — и он бы использовал всю свою выдержку, как он уже привык это делать в саду, когда маленькие альфы не могли поделить игрушку или хорошенького омежку, отводя неловкую ситуацию подальше от греха, только тут немного другое – лялечка вырос, а ума – палата! — Ну ладно, пошутили и хватит! — Сонхи всё взывал альфу к здравому смыслу, но все его старания были тщетны, — Ты ненормальный человек!! — кричал омега, пока сам альфа уже не мог остановиться.       И Сонхи побежал, отвлекая альфу от глупости, от чего-то страшного! В нескольких шагах он оказался возле него и ему ничего не оставалось делать, как схватить ружьё, игнорируя горячий, от выстрелов, ствол. Шутки шутками, а Юнги ни в какую не хотел выпускать оружие из рук, и омега потянул дуло куда-то в сторону, только бы вырвать его из лап обезумевшего альфы.       — Хватит! — кричал он от натуги, а у самого в груди всё полыхало от страха, — Отпусти, слышь!? Отпусти, дурень! — едва ли не в ухо он кричал, но казалось, что альфа оглох, не воспринимая ничего...       И дверь открылась, выпуская двоих оттуда и раздался выстрел, треск и крик... И кто-то очень громко ахнул, когда на две головы́ посыпались опилки и сколы дерева...       Сколько сантиметров отделяло этих двоих от дыры, оставшейся после выстрела, Чонгук не сразу понял, но лишь подняв голову, он посмотрел, на огромную вмятину и вглубь уходящее отверстие, разкурочившее дверную лудку на ухнарь. И только сейчас он перевёл взгляд на бледного Сонхи и окаменевшего, от страха содеянного, Юнги.       Тэхён стоял на ватных ногах, не сразу понимая, что случилось, а потом... Потом и он увидел опилки и кусочки дерева на голове у Чонгука и своих плечах, струшивая их, как что-то страшное...       Он перевёл взор вниз, где стояли двое, и Сонхи уже успел забрать ружьё из окаменевших рук мужа и отбросить куда-то в кусты. И Тэхён не понял, когда первые слёзы потекли по его лицу, когда он увидел, как часто и неконтролируемо дрожит подбородок у отца...       На деревянных ногах омежка шёл к нему, а у самого в груди пекло от страха. И казалось, что это расстояние он никогда не пройдёт – чем ближе он, тем дальше ему казался отец.       И Тэхён не сразу понял, как Юнги стал вмиг меньше, словно его сила какая-то подкосила, и альфа упал на колени, когда сын подошёл к нему, пряча плачущего отца в своих объятиях...       Юнги бы не мог сказать, как ему жаль, ибо язык каменным был, тяжёлым, неподвижным... Он плакал на плече своего мальчика, пока омежка гладил са́мого сильного мужчину в своей жизни, пока у того голова покоилась на хрупком плече. Он плакал, не в силах сдержать своё рвущееся дыхание и чувствовал эту страшную тишину, окутавшую их... Он бы обессиленный упал, падая на твёрдую землю, если бы сын не держал его в своих объятиях, совсем не подразумевая, что его маленький мальчик может быть таким сильным...       Юнги плакал, вдыхая нежный запах своего, Господи, ну конечно же своего, ребёнка... А его запах был такой хороший... Такой правильный тандем, словно малина благоухает, омытая дождём...       Всхлипывая на плече сына, альфа ощущал, как Тэхён шевелит губами, и он почувствовал, как омега его качает, как маленького и непослушного забияку, каких полно в подготовительной группе. Он не сразу понял, когда к ним присоединился ещё кто-то и только нежным касанием к лицу он понял, что это был его омега. Сквозь призму слёз он не мог рассмотреть его, но альфа знал, что Сонхи на него смотрит, как всегда – ласково...       Последним к ним подошёл Чонгук, опускаясь рядом со своим омегой и, совсем не стесняясь хёна, поцеловал мальчика в макушку.       — Простите меня... — прохрипел Юнги, словно не своим голосом, таким срывающимся и тихим.       — Прекрасное утро, вы не находите? — огласился Сонхи и сказать бы «господа́», но он не стал, — Прекрасная погода... — добавил он, разряжая шёпотом неловкое молчание, а Юнги услышал, как его голос дрожал.       Да-а-а... Неловко...       Разве только это?       — Я пойду и сварю кофе, — сказал Сонхи тихо, оставляя своих родных людей вместе, — Нам всем нужно успокоиться, — добавил он и пошёл к домику, уже на пороге оборачиваясь и так печально улыбнулся, что у самого на душе защемило.                                     ***             Маленькая комната с таким же маленьким окном. То самое место, где он уже привык сидеть годами, пялясь в экран ноутбука, пытаясь отыскать новую сенсацию, предавая её огласке. Но в голову ничего не лезет. Кроме одного...       Он смотрел на фотографии людей, запечатлевших несколько лет назад и сейчас. Кого-то время не испортило, добавляя мудрости во взгляде, а кто-то стал похож на потрёпанную временем тряпку. Его лицо было потрёпано, хотя разве только лицо? Долговязый такой, лохматый волос, кое-где зализаный и похоже, что не видавший ухода уже несколько дней.       И затравленный взгляд.       Испуганный.       И это то, что выделяется больше всего – страх. Он даже на фото виден и от него рази́т, даже через экран. Не по годам моложавый прикид, ошибочно выбранный им, только сильнее подчёркивал пройденные годы.       На нём было выцветшее худи и широкие джинсы, затёртые на коленях, что в пору только молодым, но не таким, которым далеко за пятьдесят. Или ближе к шестидесяти. И застывший вопрос в глазах. Это он сделал? Кто-нибудь ещё знает, что он сделал? Он боится... Это видно. Он кажется нервным типом, неуравновешенным. Иногда нервы воспринимаются, как страх, но возможно и что-то другое?       Может быть он придаёт слишком большое внимание этому скользкому человеку, надеясь, что у того есть ответы, на те вопросы, которые вот уже сколько времени висят над ним дамокловым мечом?       И он не из тех, кто будет ждать ответы, он их сам найдёт. Он ненавидит ждать и ненавидит не знать. А этому засранцу лучше самому рассказать.       Мужчина встаёт, поправляет очки на толстом лице и ему становится как-то некомфортно, когда он понимает, что его дыхание учащается и он неосознанно оглядывается по сторонам, но он один, в своей каморке, на окраине города, где его старый отец, пусть душа его упокоится на том свете, оставил ему эту клетку, называемой пафосным словом – апартаменты.