Сколько живёт любовь?

                                     Время на часах и семи утра не показывало, когда он проснулся, едва разодрав глаза. Всё тело болело, словно его, несчастного, на шампур насадили и делали с ним пытки всякие разные. В голове кавардак полный, в трубах сушняк, хоть дуди́ туда, хоть дуй, там всё кипятком кипит. Первым делом он прям замлел от заботы, когда увидел на тумбочке стакан воды и пару аспиринчиков шипучих, так прям душа от счастья и вознеслась на облачке! Выпил водички, и прям жизнь вернулась в его бренное тело. Так и лежал он, как медуза, все конечности раскидав куда попало.       Эта ночь была и пыткой и уроком и каким-то прорывом в их отношениях. Куда уж без этого? Ему казалось, что самое трудное время осталось позади и теперь можно смело двигаться вперёд. Но хочется, кажется и можется – это разные вещи, вообще-то.       С самого утра его проигнорировали и даже «спинку не дали почесать», сославшись на головную боль одним только резким движением плечика, явно говорившем о том, что лучше не лезть! Юнги не дурак, Юнги понял, что обида ещё тут, всеми зубами и когтями держится.       И нежное такое,       — Ну зай... — не увенчалось успехом, его отшили также молча, отодвинувшись на самый краешек кровати.       Накинув халат, он, несолоно хлебавши, вышел из спальни, кинув взгляд на своего экзекутора, как тот и глазом не повёл, и пошёл на кухню, а куда ж ещё? На столе лежал тетрадный лист с ручкой по́верху, по диагонали, как вердикт и надпись, явно выведенная скорым почерком, типа – вот ещё, на тебя ещё и время тратить и заниматься каллиграфией!

      «Я с тобой не разговариваю»

      И всё! Ни точки, ни чего-то ещё, на что можно было понадеяться, как какое-то продолжение. Та-ак... Ну ладно... Мужик он или где? Чё, типа – быка за рога?? Ну-ну... Юнги цыкнул на эту летопись, головой покачал и цыкнул – омеги... И что с них взять, если они обижены? И подумал мужик, что Боже ж мой, ну пусть подуется маленько, им это надо, как свежего воздуха глоток! Типа – чё, не справится он что ли? Ха!! Ха-ха-ха!       Он взял ручку и дописал снизу,

«И шо?»

      Юнги покачал головой и улыбнулся. Сонхи слишком хорошо его знает и что он может вот так нашухарить, хотя... Если вспомнить, не очень это и на шутку похоже, но... Ну он же попросил прощения? Попросил!       Какое-то время он стоял и думал, чё делать, но ни одной нормальной мысли в голову не поступало, пока он не выпьет кофе. А кто в их доме варит самый вкусный кофе? Ну конечно же его половина, кто ж ещё? Там и рука не дрогнет и ни капли не прольётся, а вкус... М-м-м... Неземное блаженство! А там бы и завтрак не помешал бы, бо в пузе урчать начинает. И альфа пошаркал в спальню, где Сонхи уже не спал, приводя себя в порядок перед зеркалом, расчёсывая волосы.       — А мы так и будем молчать? — спросил Юнги и сразу понял, что ему никто не ответит – Сонхи и бровью не повёл, глядя прямёхонько на себя в отражении, — И чё...— он облокотился о стену и ухмыльнулся, когда вспомнил записку на столе, — Мы так и будем общаться, да? — и цыкнул, но сразу же пожалел, когда на него омега зыркнул так многозначительно, что альфа невольно выпрямился, — Ну хоть завтрак-то будет? — и он отошёл в сторону, когда Сонхи молча встал и пошёл к выходу, ни даже пальчиком не коснувшись супруга своего, ни даже взглядом по нём не прошёлся!!       И альфа, закатив глаза, послушно поплёлся за ним в кухню и застал его, как тот пишет что-то на том самом листке.

«Ты большой мальчик, умеешь всё сам»

      Омега бросил ручку на стол и, не глядя на мужа, ушёл в туалет. И тут альфе мысль мудрая в голову пришла, прям загорелась лампочкой, как в мультике показывают, с таким звуком «чпок» и брызгами вокруг. Он схватил ручку и давай писать поскорее, пока Сонхи не вышел из туалета и подбежал к двери, выжидая его. Омега, открыв дверь, прям запнулся на пороге, вчитываясь в слова.

«Так может быть блинчиков?»

      Гласила надпись и мозг альфы прям чётко-чётенько воспроизвёл вкус тех самых блинов, что так и остались в воспоминаниях. Омега таки удостоил мужа своим испепеляющим взглядом, но Юнги ж крепкий орешек, ё-мое, и виду не подал, что ему ссы́котно, выдержал взгляд оче́й любимых, которыми сейчас лютый демон овладел и послушно пошёл за омегой, когда тот, перехватив бумагу, начал писать ответку,

«Дерзай!»

      И Сонхи отошёл от стола, но сразу вернулся к нему, быстро-быстро черкая там ещё что-то.

«Я с тобой не разговариваю!!»

      — Та понял я, понял, — прогудел альфа, нахмурившись, глядя, как супруг уходит в спальню и с грохотом закрывает дверь.       Какое-то время он стоял и смотрел в окно, полностью оглушённый, от такого к нему отношения, хотя чего уж там... Ну побесится и пройдёт, в первый раз, что ли?? Но внутри какой-то мерзкий червячок шептал ему, что нихрена это не шуточки, а дело серьёзное!       Он услышал за собой лёгкие шаги и движение воздуха и на его плечи опустились тоненькие руки, а потом его окутало малиновым запахом, как панацеей.       — Всё так плохо? — спросил отец у омежки, а тот только посмотрел на батю своими печальными глазами и улыбнулся также, печально, — Прорвёмся, малыш, — и он обнял сына, кутая того в своей любви, — Батя сильный у тебя, — успокаивал он своё дитя, гладя по лохматой голове, а потом отодвинул омежку от себя, заглядывая ему в глаза, — У тебя всё хорошо, малыш? — и Тэхён весь покраснел, очень так двояко воспринимая вопрос и спрятал лицо в отцово плечо, — Я очень рад за тебя, — а что он мог ещё сказать — видать и правда, время его пришло, — Ты иди... — и он поцеловал мальчика в лоб, — — Вам ещё нужно мне кости перемолоть, — и он понял, что попал в точку, когда омежка яро покраснел, — Всё хорошо, сынок... Я ж ведь всё понимаю... Не волнуйся за меня... — и Тэхён, так долго и пытливо смотрел отцу в глаза.       — «Я люблю тебя», — прошептали его губы и Тэхён ушёл, оставляя батю в полном раздрае...       А что делать-то? Нужно же как-то ему реабилитироваться? Ну-с... Начнём пожалуй...                         На часах уже почти полдень и ещё немного и стрелки часов медленно переползут за двенадцать, отмеряя вторую половину дня. И сколько можно было уже успеть делов сделать, сколько бы событий проплыло бы перед глазами, и не сосчитать! Да только на словах всё просто и замечательно, а на деле... Как-то не очень-то и складывается...                   Блины прилипали, один за другим, как, падло, заговорённые. Силиконовая лопатка плохо справлялась со своей функцией сдирания с чугуна почерневшее тесто и, как итог, побежала искать себе нового хозяина куда-то на двор, где уже рыдало во всю и сгоревшее полотенце. Металлическая лопатка, хоть и царапала дно старой сковороды́, но ей, скотине такой, было, видимо, по барабану!       От усердий на лбу альфы выступал пот и он часто, как хирург на сложной операции, поворачивал голову к своему, почти шестилетнему ассистенту, и тот тщательно вытирал ему лоб полотенчиком и молчал, стоя на стуле возле печки и, как мог, так и поддерживал главного босса по кухне.       Вот прям поперёк горла ему эти блины стали!             Помнил же альфа, что хотел его ненаглядный блинами накормить, с брусничным вареньем, вот он и решил ему вернуть хорошим делом! Дай, думает, блинов нажарю ему, тот обрадуется, запрыгает на месте, простит всё-всё, и то, что не делал и даже наперёд авансом возьмёт! Вот так и порешили с мелочью, что нужно на абордаж вкусненьким брать!       И пока Тэхён с Гуком утащили из хаты его окаянного, самого любимого человека, чтобы продышался на свежем воздухе, бо его ж в деревне мало, воздуха-то... На шопинг потащили, хай там слюнями изойдётся, чем в хате сидеть и ждать момент, пока он на говно изойдёт! Так стар и млад за работу и взялись смело, как герои, а сдулись быстро, как шарики!       Но было одно «но», и это условие не обсуждалось и было табу, вплоть до увольнения с поста главного помощника. Никаких, типа,       — «Дай покажу, как надо», – бо мелочь был уже неоднократно награждён злым взглядом деда и возмущён полным недоверием малолетнего помощника в своих силах, совладать и с этим заданием.       Мусорное ведро, стоящее рядом, было на треть закидано чем-то непонятным, и приторно пахло оттуда ванилью, чего нельзя было сказать о самих блинах. Как измочаленые тряпки, они лежали на тарелке, закрывая прорехи друг у друга новыми слоями таких же раненых собратьев. Вся затея пошла бы к чёрту на кулички, если бы гордость позволила ему это сделать.       Гордый, как орёл, несломленный, как стойкий оловянный солдатик, он сжимал губы, хмурил брови и пыхтел, как паровозик Томас, пуская то ли дым, то ли пар из ноздрей. Взгляд то и дело цеплялся за почти пустую миску жидкого теста, но вот колличество оставшегося о́ного совсем не соответствовало количеству испечённых блинов.       Несколько раз он бросал эту затею, швырял старую сковороду на плиту, удивляясь, как она дожила до этих времён?? А дожила она легко!! Её ж родимую передавали из поколения в поколение, как олимпийский огонь! Как переходящий вымпел, если хотите! Вот выйдет замуж омега, а ему сковородки старой не дали, с огарками на дне! Та вы шо!!! На ней же род людской может закончиться!!! И что самое интересное, как на ней вообще можно что-то испечь?? Хотя бы один блин, ёбъегоити!!!       Альфа выходил на крыльцо, закуривал свою трубку, пыхтел ею, пока оттуда дым выходил и в этом загадочном мареве ему виделось недовольство омеги, сложившего руки перед грудью и с таким лицом, типа,       — Ну-ну, давай-давай, покажи, на что ты горазд!       А горазд-то он на дохуя и трошки, только это нихуя не помогает!       Выкурив трубку и струси́в огарки на землю, Юнги вернулся в кухню и несколько долгих секунд гипнотизировал это настоящее испытание. Он схватил ещё горячую сковороду за ручку и поднял её перёд собой, глядя туда, ну прям как «свет мой зеркальце».       — Ну если ты и сейчас нихуя не сделаешь, то я тебя, сука...       А ему отражение в ответ,       — Ой, боюсь-боюсь...       — Ну сука, — зло шепчет альфа и наливает тесто в сковороду, а оно... Не шипит, блядь, как раньше! А должно ведь!!       И только сейчас до него доходит, что сковорода остыла и как на ней можно что-то пожарить, если только свою рожу к ней приложить!       — Не, ну это, блядь, пиздец какой-то!       И он бросает несчастную посуду в сени и та, конечно же, не разбивается, а как хотелось бы! Хотелось бы, чтобы её разнесло на мелкие осколки, но там же ж, блядь, сплав чугуна с какой-то хуйней и она может быстрее стать орудием убийства, чем продолжить находиться здесь и служить кухонной у́тварью, во благо человечества. И переживёт она всех живущих в этом бренном мире, бо сделана была со знаком качества!       И вот лишней работы ему прибавилось, ибо, как говорится, из-за дурной головы ногам покоя нет!       Тесто, что было там, испачкало и стены и немного пол, но больше всего досталось потолку и вот теперь оттуда капала вся эта жижа, вот только вступить в неё не хватало, для полного счастья! Благо, что не говно! Ура товарищи, ура!!       Юнги сел на стул, скрепив руки в плотный замок и нагнулся, закрыв глаза. Сосчитал до десяти, потом и обратно, но что-то не помогло... Тут бы успокоительных капель ему накапать, грам так сто, так он бы и расслабился, но Сонхи ж умный!       Умный же ж, блядь, его омега!!       Куда спрятал самогонку-то, а?? Пойти бы спросить, да боязно – там грабли стоят, не по его ли душеньку? Вот и кипит весь и только тра́вы помогают ему расслабиться, да и то не всегда.       Вот как омеги умудряются за полчаса це́лую пирамиду блинов напечь, а?? Или хавки наготовить на неделю, а потом ещё успеть обрыдаться из-за какого-то сериала, желательно турецкого, чтобы потом к ним страшно было подходить, пока они не измочалят всех героев и их поступки. А потом переутюжат корыто белья и ещё успеют им, несчастным альфам, нервы сделать, чтобы по первое число хватило!!       — Неси другую сковородку, — сказал дед вполголоса и Ми-ми глянул на него так, что у альфы во рту пересохло.       — А другу-ую нельзя-я, — потянул омежка, закачал головой и аж ротик прикрыл от таких слов, шо боже ж ты мой... — Ты шо-о, де-еда..?? — и на детском личике такое недоумение, ну прям ужас расписан всеми оттенками чёрного цвета, — Если деда Сонхи узнает, что ты брал новую сковородку... — и он даже глазки закатил, боясь представить страшные последствия, — То нам кранты, — и омежка, растопырив два пальчика, средний и указательный, поднёс их к шее, наглядно изображая, какие именно кранты их ждут, если они возьмут новую сковородку. С упаковки!!!       — Ой, да прям, — возмутился альфа, хотя сам уже и представил, что может быть, если он без проса влезет в чужие закрома́ кухонного царства, — А нахера тогда покупать её было? — и сам цыкает недовольно.       — Так чтоб была! — объяснил ему доходчиво Ми-ми, поясняя всю железную логику омег, — У всех же есть и у нас теперь есть! — и ещё ручками так развёл и глаза растопырил, чтобы понятнее было.       — М-да... — теперь альфа, кажется понял, что умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт, — Ладно, — и он встал и пошёл за той чугунной, что уже и остыла поди, — Слышь, малой, — позвал он омежку, — Вытри-ка это, а? — и понимает же, что работа грязная, но нужно и это сделать, а для чего нужо́н юнга на корабле? Правильно, чтобы грязную работу выполнять!       —А чё это я? — уже и малой возмущается, — Не я ж её кидал! — а сам смотрит, как там работы – край непочатый, а всё ж дед виноват!       — Разговорчики в строю! — рявкнул альфа, — Или опять бунт на корабле? — и он со скрытой улыбкой смотрел, как малявка взял мочалку и пошёл отчищать полы и стены от теста, что уже и засыхать начало, — А я пока займусь этой... — а сам смотрит на этот Бермудский треугольник – сковорода - печка - тесто, и как бы из этого что-то да вышло бы.       — Солью натри́, — учат яйца курицу, а сам омежка уже дело сделал и на стул залез, как и прежде.       — Нахрена? — и Юнги покосился на мелочь, как тот стоял по-деловому – руки в боки, животик выпятил, ну прям моделька, ни дать ни взять!       — Чтобы блины легче отставали от неё, — пояснил малой и, увидев настоящий ступор деда, сам взял и подсунул её под кран горячей воды, смывая всё до блеска.       Потом он лихо оторвал бумажное полотенце, скомкав его в комок и насыпал соли, прям не жалея! И давай тереть её, родимую, да по кругу, да вдоль да поперёк, да до блеска! А Юнги стоит, руки сложив на худом животе и смотрит, как тот работает, как заправский шеф-повар-недоросток и ухмыляется, хотя на душе-то хорошо!       А у того и правда, всё клеится, хоть товарный знак на лбу лепи, что сделано с любовью...       И пока альфа таял от любви к этому гному в пижамке с котиками, Ми-ми уже и соль высыпал и первый блин зашипел на сковороде, да прям так и запузырился, как кружево! А потом шлёпнул его на тарелку и гордость прям так и попёрла его, ну прям без слёз радости и не глянешь!       — Учись, студент! — и омежка так заважничал, когда уже и альфа испёк блин сам, без запинки, без задоринки и все, как на подбор – одинаковые!       — Чё ж ты раньше-то не сказал?? — дед начал было возмущаться.       — А ты мне дал сказать-то? — парировал мелочь и руки сложил и в буку превратился.       Ну, как говорится, без труда и «нежного» словца и дела не делаются, а сто́ит только сказать чё ко́лкое, так глядишь и спорится всё легче, а блины так и подавно.       Штут десять получилось, маловато, но зато от всей души! Пол дела сделано и вот настало самое время идти на поклон.       Да-а-а...       Натворил делов и сам не рад... Ну а чё, коль дурь в башке засела, так она и не спросила, сколько лет этому барану твердолобому!             Сонхи ж сначала и виду не подал, что шибко он обиделся. Ну замяли, конфликт, как говорится, только точку-то никто ставить не собирался! А обиженный омега, это вам извините, дорогие мои, как макака с гранатой! Не знаешь – ни когда наиграется, ни когда жахнет! Тут другой подход нужо́н! Тут с тыла заходить нужно. А разве когда Юнги-хёну приходилось быть виноватым?       Да побойтесь Бога, граждане!       Вот он и затирает свои следы, как может, а их там, как семечек в подсолнухе – сколько ни вынимай, а пару десятков про запас ещё найдутся.       Ох и намаялся Юнги, пока зализывал раны душевные, только в обратку они пошли, когда подумал, что прощён он! Ах... Глупыш... Глупенький, бедненький...       Всё только начиналось, а он уже и точку поставил, якобы всё, дембеля! Ан-нет, барин, ваш выход ещё не объявлен!       — Как кофе? Сахара довольно, ли..? — спрашивает Юнги у домочадцев, пока те чинно пьют и не кривятся, а самый важный человек сидит, как изваяние и глазом не ведёт.       А Юнги ж кофе этот заварил, как полагается, в кофемашине, той самой, что полгода простояла в коробке (ничё не напоминает, не?), и теперь кичи́тся, что и они могут испить кофию́, как в лучших домах Лондо́на и Парижу.       А троица святая сидит на диване и виду не подаёт, что пережарил он зёрна и не кофе это вовсе, а смола какая-то, но как же скажешь-то? Человек старался, трудился в поте лица, а ты ему что скажешь,       – Фу, бяка?       Чонгук подмигнул альфе, солидарность она ж есть между ними, а Тэхён улыбнулся бате, и послал воздушный поцелуй. А вот главный обвинитель сидит и глазом не ведёт, всё сериал свой смотрит, как там бравый прокурор загадки свои разгадывает, а адвокатишка, плут и мошенник, в розовом пиджачке, им козни строит.       — Ах, ну красавчик же, — Сонхи прям масла подливает, да всё на больное место, туда б ещё и соли́чки, чтобы хрен спалось ему.       Юнги смотрит на экран, как там высоченный Илгаз Кая́ покаряет нежные сердца и раскрывает преступления, ну прям как белка орешки грызёт.       Юнги уходит восвояси, обижен, как же без этого, и после него начинается шёпот и укоризненные взгляды троих, пока самый младший с дедом уходит, как группа поддержки.       Малой-то в сарае с пёселями сидел да в куклы играл, пока дед пулял, куда ни попадя, вот он и не знает всей истории, чё там и как было! Не видел – значит не было! И никто не мог ему доказать обратное, бо это ж дед, любимый... А душа ребёнка, она ж незапятнана – нежная и чистая, там правда плещется, как хрустальный родник. Не, ну бывает конечно, зараза какая попадётся, какашка какая-нибудь, так это так, для разнообразия, чтобы не наскучило, а то много хорошо – это тоже нехорошо...       И чё делать-то?       А ничё...       И пока Юнги думы свои думал, на крыльце сидел, да курил, Ми-ми на разведку шёл, типо чё да как – разузнать. А сам сядет к Сонхи на коленки, тот ему по волосам расчёской чешет, а малец-то ушлый, засыпает якобы, а сам на ушном и так тихонечко подсматривает, как ему Тэхён трёпку задаёт, руками прям так в воздухе и жестикулирует!       «Мол он ранимый, батя его, и неважно, что лютый такой, он в душе мягкий и теплый...» — поясняет ему Тэхён, а сам надеется, что тронет струны души взрослого человека, да глядишь и простит он этого лешего – уж так называет его Сонхи, когда злится на мужа, а когда любя́ кличет, так тот сразу в Васеньку превращается...       — Ага, прям мягкий и тёплый, — и омега головой кивает, а Тэхён уже и загорается весь, что проникся к нему супруг, авось и попустит... — Прям не мужик, а навоз – мягкий и тёплый, ага! И пахнет также!       И Тэхён не выдерживает, глазищами так и стреляет!       — «Ну я ж его простил!» — и аж руками плещет и встаёт со психу и давай круги наяривать, спесь куда-то сбагривать надо – то в окошко глянет, то зыркнет на омегу, то ноготь откусит! Ему ж ведь жалко батю!       Ну кто ж не косячит-то, а?       Если только святой какой-то! А разве Юнги такой? Не, он святой вообще-то, зачарованный человек, бывает и он на землю возвращается.       А Сонхи и сам уже понимает, что пора бы и снизойти к нему и слышит он, как альфа шерстит по хате, что ему даже неудобно становится, совестно как-то... Ну, как же говорится, что виноватый муж в хозяйстве – нужная между прочим персона!       А Ми-ми вроде бы как и подремал малёхонько и тикать к деду, а сам якобы водички попить, да его мало кто и заметит, бо там перепалка между двумя поколениями происходит нешуточная. И всё деду передаёт новости, как радист, мол, всё там деда на мази́, за тебя бои нешуточные идут, там прям не распри, а суд присяжных! А тому аж и приятно, что сы́ночка за батю горой стоит, переживает, соколик его ясный, и уже и простил он и сам, что ягодка-малинка его в руках чужих пахнет по-иному, отцово сердце приняло такую перемену, что и его дитятко выросло.       Но!! Спит он дома и туда еще рано уходить, а вот на свидание, сказал самому себе, что отпустит! Ну, скрепя сердце конечно, но отпустит. Вот только, его айсберг бы оттаял, бо без него ему и правда, ох как тяжко...       А Тэхёна прям штормит, что на его батю всех собак спустили за оплошность! И он уже цыкает и на Чонгука смотрит, мол,       — «Ну чего ты молчишь, скажи хоть что-нибудь!», — а тот глазищами захлопает, мол, а я чего, а я ничего и сам сидит тише воды ниже травы и туда сунуться – ни-ни-ни!!       Ага! Он чё дурак, что ли! Опять под пули?? Не-е-е... Те пули, да, настоящие, опасные, чёрт побери, а эти похлеще будут! Тут чё не так ляпнешь и ты бац – и в чёрном списке! А ему хён прям наглядное пособие, как себя вести нельзя! Вот и сидит глазами хлопает, да только он не полезет поперёк будущего тестя-омеги, а то не ровен час, так и подсунет ему в чай какое слабительное!       Он своё пытался сделать, примирить так сказать, но тут же чужая семья, хоть и своя вроде, но там другие законы, а против них – ни-ни, Боже упаси! Он посидит тут тихонечко, кофейку попьёт, потом спать пойдёт, бо на дворе уже стемнело, а просвета туточки нема...       А утро, что – правильно!       Утро вечера мудренее...       Только для Юнги это уже какое утро по счёту будет? Второе? А ему кажется, что уже неделя прошла, настолько он уже, извёлся весь, измаялся, похудел прям. Он уже и сам понял и усвоил ошибки свои, да на ус трижды намотал, на лбу приклеил устав, и что там ещё делается! И сколько бы он не задабривал тех тараканов, что в омежьей голове забаррикадировались, Сонхи ни в какую на попятную не шёл! Или такую видимость создавал!? Понимает ведь альфа, что и сам набедокурил, ну да... Но, как говорится, что сделано, то сделано и назад время не воротишь.       И когда силы у него были на исходе, отчаялся весь, пону́рив голову ушёл на веранду и сидел там один. И было ощущение такое, что его все бросили, вот так, как мишку однолапого, замызганного, с одной пуговицей вместо глаза... Бросили его под лавку и будет он там один-одинёшенек лежать да тосковать за счастливой жизнью... Он сам себе кивал головой, что таки да, бросили его...       Да только невдомёк ему было совсем, что за ним уже и душа омежья извелась... Сонхи и сам уже пожалел, что был с ним слишком строг, ну а как иначе-то? Ошибки свои нужно признать, да не только на словах испытать их тяжесть, так ещё и постоять в углу на жужалке, чтобы дошло наверняка.       — Деда, — тихо позвал его Ми-ми и Юнги выпрямил спину, бо негоже перед мальцом слабым выглядеть, — А я тебе блинчик принёс, — омежка стоял передо ним с маленьким блюдцем в руках и смотрел на грустного деда, как тот совсем на себя не похож, — С вареньем, деда, — и малыш глянул на деда так пронзительно, что у альфы аж в глаза соринка попала, — Я для тебя оставил, деда, — и сам едва сдерживается, чтобы не расплакаться, ребёнок же видит, что в доме погода испортилась, — Ты поешь, а..? — а сам уже и слезу утирает и подбородок затрясся, как перед бурей, — Ты покушай, а я тебе сказку расскажу, — чувствует детское сердечко, что ласка нужна ему и забота, а разве есть что-то лучше, чем сладенькое и сказка добрая, а там глядишь, и всё наладится, как и должно быть.       — Ну давай, — Юнги посадил его на колени, а сам блин откусывает и в самый раз и слезу бы пустить, как в далёком детстве...       Когда наругают его, забияку неугомонного, а потом кличут за стол, чтобы поел. И он вроде и ест, но обида ж прёт, и приходиться есть и носом шморгать, да слёзы рукой вытирать.       — Ну и чё там за сказка? — а ведь блин и правда, вкусный получился, жаль, что остыл маленечко, да и один только.       — Про колобка... — выдохнул омежка и прям спинка согнулась, под тяжестью, — Как он родился, а потом его из дома выкинули...       — Так он же вроде сам ушёл, — поправляет омежку дед, — Его ж испекли, да на окошке оставили, чтобы остыл...       — Ага... — соглашается Ми-ми, а сам думы думает недетские, — Так довели ж его наверное родители, вот чувак и сбежал, — и омежка тяжко так вздохнул, — Его ж собирались сожрать, — шепнул Ми-ми деду на ушко и так честно головой закивал, — А что это за родители такие, что дитятку свою в расход пустить собрались? — и он прям ручками развёл, — Вот он и сбежал! — и сидит омежка у деда на коленях, а сам представляет нелёгкую жизнь Колобка, — Размусолили её, как хотели...       — Кого размусолии? — не понял дед, стараясь быть на одной волне с ребёнком, тот сидит такой понурый и дед с ним тоже, хоть и прячет улыбку.       — Так сказку же! — и Ми-ми захлопал ресничками, — Деда, вот смотри, — и он стал загибать пальчики, — Его все хотели съесть! И медведь и волк и даже зайка!       — Ну, так, — Юнги почесал нос, подыскивая правильный ответ, чтобы попасть в точку, — Он же наверняка был вкусный!       — Да какой там вкусный? — и омежка пожал плечами, — Хлеб и вода, — и показал два пальца, — Ни изюма, ни яблок... — и опять вздохнул тяжко-тяжко, — И как дурачок всем песни пел, настроение хотел поднять, а его всё равно сожрали... А он мог бы и дальше жить, но... — и Ми-ми поставил свой итог, — Доверчивых людей сжирают первыми, — и вот поди и пойми этого ребёнка, что он хотел этим сказать...       — Это кто ж тебе такую сказочку рассказал? — и чуйка прям у деда, кто это настучал такую депрессию на ребёнка.       — Деда Сонхи, конечно же, — сказал Ми-ми, как что-то само собой разумеющееся.       — А-а-а, — потянул альфа, — Деда Сонхи плохого не расскажет, — и понимает же, что он не может перечить мужу, а то мало ли, попадёт ещё и сверху, коль в ко́нтры пойдёт – ему и тут ещё расхлёбывать надо, а туда лучше не лезть!       — Малыш...— из-за дверей раздался тихий голос омеги, — Там, кажется, папка тебя звал, — Сонхи стоит на пороге веранды, а сам и не смотрит на альфу, всё на омежку, будто того, другого, и не существует, — Чё-то сказать тебе хочет,— а Юнги прям весь и напрягся, пришёл звездец, что ли?       — Так и скажи, что вам пошептаться надо, — не стал Ми-ми придумывать и огородами обхаживать, сразу на прямую сказал, что думал и пошёл такой важный павлинчик домой, а сам только пару шагов и сразу затихорился в сеня́х, в закуток – его оттуда не видно, зато всё слышно.       — Ми-ми, иди к отцу, — омега ж знает все уловки малявки, — Подслушивать нехорошо, — и Сонхи сидит и ждёт, когда ребёнок уйдёт, а тот рот закрыл ладошками и сидит, как в траве кузнечик, — Я знаю, ты ещё там, — и оба взрослых ждут, когда оттуда раздастся выдох тяжёлый, но там тишина... — Не заставляй меня вставать и говорить с тобой по-другому, — в голосе омеги зазвучали другие нотки, более строгие и они услышали, как Ми-ми вздохнул.       — Ладно-ладно, иду я... — и правда, послышались шаги.       — И дверь за собой закрой! — не забыл напомнить омега, — А то я знаю тебя! Защитник дедов, — и они снова услышали приглушённый рык, словно маленький мишка недовольный, и оба улыбнулись такой выходке малыша.       — А ты не сильно будешь деда ругать? — донеслось оттуда из темноты, — Он же хороший, — и как ему отказать, а?       — Не сильно, но буду, — ответил ему Сонхи правдиво, чего уж в незнании держать ребёнка и они услышали, как Ми-ми ушёл с тяжёлым вздохом.       Какое-то время они сидели молча и Юнги ждал, когда начнутся его тортуры, но... Омега встал и ушёл, а Юнги чуть не заплакал... Заплакал бы, был бы он омега, а так очень сильно огорчился. Но уже через несколько минут альфа чуть ли не подскочил на месте, когда омега появился с бутыльком пива, двумя стаканами и поставил это всё на лавку, аккурат между ними.       — Будем пить, пока не влюбимся друг в друга, — заявил он беспрекословно и разлил по стаканам свеженькое, пенное...       — Так я ж это...— начал было альфа что-то выталкивать из себя и он бы и сказал, что любит его, ох как любит!       Но тут же глаза затмила эта шапочка пенная, так заманчиво стекающая по прозрачному стеклу... И как же ему себя вести, если он под присмотром, и не просто так, а у-ух и нихрена себе! И едва дождаться смог, когда ему дадут добро, бо слюни так и потекли, но он стоически выдержал и это!       Первая на ура ушла и так приятно потекла в самую душеньку, прям туда, где огнетушителем не потушишь, а тут это... И душа прям возомлела и море вдруг по колено стало и вообще...       Жить, как говорится, хорошо... А хорошо жить-поживать ещё лучше!!!       Настроение менялось от напряжённого к расслабленному и это приносило такую эйфорию и возносило его над проблемами. Внутри него так приятно охладило и он бы мог даже описать своё состояние – когда после томительного и жаркого дня наступает облегчение и раскрываются лепестки цветов, так сильно желавшие вечерней свежести. Так и Юнги... Он сидел с закрытыми глазами и совсем не подозревал, как на него смотрел Сонхи – с такой неподдельной нежностью и заботой. Но стоило ему очнуться от приятного наваждения, как омега весь собрался в кучку, резко отвернулся и устремил взгляд куда-то далеко, в сторону курятника, где курочки гуляли степенно и расслабленно, пока Петруха стоял на посту и бдил свой гарем.       — Ты как? — тихо спросил он и альфа глянул на мужа. Сонхи сидел, уперевшись ладонями в лавку, совсем немного наклонив корпус вперёд.       — Я люблю тебя, — ответил тихо Юнги и нет, это не было сказано, как некая благодарность за пиво, это как-то само полезло из него.       Он бы сказал ещё что-нибудь, но язык отчего-то потяжелел, а горло чем-то пережало и это вовсе не из-за градусов, да на пустой желудок, нет... Это просто защемило где-то внутри, когда он понял, что был прощён им. Он просто это знал и видел. Знал по той тишине, что была между ними и видел по его напряжённой спине.       Да, омега хорошо скрывал свои чувства, о чём Юнги прекрасно знал. Знал он и то, что когда предложил ему встречаться, а потом и жить вместе, хотя конфетно-букетный период у них длился совсем недолго, он видел, что сделал правильный выбор и не пожалел об этом ни разу.       — Я тебя никогда не брошу, чего бы ты не натворил, — это было откровением, как будто сказанное перед алтарём, — Вчера ты уснул и я не хотел тебя будить, — Юнги услышал, как его голос задрожал и украдкой посмотрел на мужа и в этот миг он почувствовал себя по-настоящему паршиво...       Глаза омеги наполнились слезами, но он пересилил себя и улыбнулся, посмотрев на альфу. И возможно, что он сгущал краски, но альфа просто не допускал такой мысли, ибо обида омеги могла иметь совершенно иной смысл. Разлив по стаканам ещё пива он быстро выпил его залпом, пока Юнги не решился повторить за ним.       — Мы ведь семья, ты знаешь, — сказал Сонхи и так резко и громко подпрыгнул, на что альфа хотел засмеяться, но он только пригубил пиво и сделал маленький глоток.       Сонхи выдохнул и почувствовал, как голова начинает кружиться.       — Так заведено, что женатые люди заводят детей, покупают дома́, живут в радости и горе, пока их смерть не разлучит и всё такое... — Юнги его внимательно слушал, ведь омегам нужно, чтобы их слушали, а не слышали...       Слышать можно их голос, их бубнёж, а вот слушать - это другое и не каждому дано понять, ибо это квест – найти ту самую ниточку, как в том подземелье, где нить Ариадны спасла любимого Тесея, дабы, избавить его от страшной смерти в лапах Минотавра. Вот так и Юнги молчал и слушал, пытаясь не упустить ту самую ниточку, чтобы унять внутренний конфликт и понять их необъяснимую логику.       — У каждого поступка есть своя первопричина и я понимаю тебя, — и в этот момент Юнги понял, что они добрались до сути, — И не бывает ничего просто так, — Юнги убрал бутыль, стоящий между ними и сел ближе – ему жизненно необходимо нужно было коснуться его, хотя бы чуточку, только бы почувствовать его тепло и в душе отлегло, когда омега не стал избегать его прикосновений, — Да, бывает и сложно, но это не значит, что невозможно, — видать омегу градусы пробили на философию, — А единственный вариант жить хорошо и спокойно – это уходить оттуда, где плохо, — и вот на такой важной ноте, когда пошла масть, Сонхи икнул, аж подпрыгнул, но Юнги опять себя сдержал, чтобы не засмеяться, а для пущей уверенности зажал губы между зубами, — А я хочу с одним человеком, понимаешь? — и он опять икнул и альфа уткнулся ему в плечо, пряча улыбку, — На всю жизнь хочу... — и снова икота дала о себе знать, — Та ты глянь, — пробурчал Сонхи, когда стукнул себя в грудь, — Какого хрена, — и он снова икнул.       — Попей водички, — сразу предложил ему альфа, но за водой же идти нужно, а тут другая жидкость наготове, Сонхи и отпил так нехило, отчего сразу и подрыгнул, как добрый мо́лодец, — Щас полегчает... — и Юнги убрал пиво, от греха подальше, а сам и не знает, что выбрать лучше – чтобы не выпил всё или не разбил.       — А знаешь, какой у меня девиз по жизни? — и как-то у альфы произошёл сбой матрицы, когда он попытался так сразу переключиться на омежьи мысли, — Чтобы не случилось – помни, — и Сонхи нарицательно поднял палец вверх, — Это плохое мгновение, а не плохая жизнь, — и всё было бы хорошо, если бы икота не перебила его, а ведь он собирался ещё что-то сказать.       После непродолжительного и относительного спокойствия, когда икота, по-видимому отступила, омега продолжил гнуть своё и Юнги понимал, что пока тот не выговорится, не замолчит. И даже, честно говоря, он и рад, что его пробило на ля-ля-фа, а то молчаливый омега становится опасным человеком.       — И люди всегда будут осуждать, поэтому жить нужно для себя, а не для других, — как красиво сказано было, если бы это умозаключение не было сдобрено громкой отрыжкой, — Та блядь... — опа-опа, это какие словечки мы знаем, но Юнги ж кремень, он ждёт, когда закончатся тирады и можно будет и свои пять копеек вставить, — А расстаться мы всегда успеем, — и тут альфу от этих слов так и шибануло, аж в пот бросило, — Но ты не надейся, — и сразу отлегло, да ты глянь-ка, а?? Прям контрастный душ! — Значит так, — а вот пошёл и сам итог, — Чтобы завтра машина была здесь и чини её, как хочешь! — и Юнги почувствовал, как по спине побежали мурашки от воспоминаний от недавних событий, — Может быть вся дурь из тебя и выйдет, — прозвучало беспрекословным тоном.       — Но я знаю, где её ещё взять, — осмелился высказаться Юнги, но омега на него глянул так, типа – смелой воды что ли напился? — Я понял, — и да, он действительно понял, но не стал искушать судьбу, замолчав в самый нужный момент, ровно до тех пор, пока тишина не стала слишком длительной, — На посошок? — вот и его пять копеек наступили бы, если бы новый приступ икоты не напал на Сонхи.       — Ну пиздец, — заныл омега, когда все попытки и народные средства были использованы, а проклятая икота не проходила, — Сказку про пиздец знаешь? — через усталость спросил Сонхи, уже едва обращая внимания на нескончаемую му́ку в желудке.       — Не, наверное хватит сказок на сегодня, — промычал Юнги, когда понял, что спокойной ночи у них не будет.       — Ну не хочешь, как хочешь, — отозвался омега, — Но ты послушаешь, — ой, да кто бы сомневался, — Жил был пиздец...— начал рассказывать омега под аккомпанемент икот, — Он был очень хорошим и щедрым и делился с другими... — новая икота поразила омегу и он согнулся, пытаясь вдохнуть свежего воздуха, но получилось из рук вон плохо, — Тебе пиздец... — и Сонхи натужно закашлялся, — Мне пиздец... — и альфа обнял мужа, не зная уже, чем помочь любимому, — Всем пиздец... — закончил он свою развесёлую сказочку и замер на мгновение, когда икота, кажется, отступила... — Господи... — и он посмотрел в ночное небо, — Ты есть... — и пошёл в дом, по пути забирая пол бутыля пива.       — Так может... — Юнги хотел выдвинуть своё предположение, что его лучше допить, бо до завтра это будет похоже на мочу антилопы.       — Не может, — понял его омега, — Это нам завтра на опохмел, — и поставил его в холодильник, — Пошли спать, — и только он шаг сделал, как его снова атаковала икота, — Та блядь же ж, ну?? — по-настоящему заныл омега и со всей дури ударил альфу по спине, — Ну сделай же что-нибудь!!       Ну альфа и сделал. Что было силы схватил Сонхи за грудки и прижал к себе, рассматривая ошалевшие глаза и дышал таким же хмельным дыханием, как и у него, а потом... Нежно и трепетно обнял его и коснулся волос на макушке, забираясь в локоны длинными пальцами.       — Ты сегодня заткнёшься или нет? — прошептал Юнги ему в губы и прикрыл глаза, когда почувствовал, как омега прижимается к нему всем телом.       — Я постараюсь... — прошептал ему Сонхи, хотя с первых секунд он так позорно нарушил это обещание...                   Ещё долго трое лежали на одном диване в зале и стеснялись посмотреть друг другу в глаза, пока в дальней спальне продолжались баталии, всё до первых петухов.       И как старались, так и затыкали уши ребёнку, пока тот сладко спал, чтобы не дай Бог не услышал мелочь, каким бывает его дед...