Сколько живёт любовь?

                  Просёлочная дорога шла то вверх то вниз. Недавний дождь наполнил мутными во́дами высохшие, от солнца, ямы и машина резко входила в новую рытвину, будто лодка, рассекая дорогу на́двое. Странная улица вела вдаль, за горизонт.       Казалось, что эта местность напрочь обделена цивилизацией и отрезана от целого мира.       Кое-где паслись коровы и овцы и лениво поднимали головы, провожая взглядом внедорожник. Пару-тройку старых повозок стояли в поле и несколько мужчин складывали сено в стоги.       Появлявшиеся, вдоль дороги, старые дома, соседствовали с пафосными постройками, а роскошные особняки со старыми, полуразрушенными бараками. Было такое ощущение, что все здания были перенесены в эту местность из разных городов и даже эпох.       И не все дома выглядели аккуратно и ухожено – сорняки торчали со всех сторон, как железные прутья, высохшие от времени, а мусора было так много, что по нём могли спокойно пройтись, не замечая его под ногами.       Возле забора паслись гуси, а кое-где ходили свиньи и копали пятаками землю, громко при этом хрюкая.       Возле некоторых построек стояли машины старых марок, таких, как «Москвич» и «Жигули», привезённых из-за рубежа, скорее всего из бывшего Советского Союза, и их кузовы были гружёные чем угодно, до самого верха и непонятно, как там всё это удерживалось.       И уже через пару десятков метров можно было увидеть высокую постройку, такую вычурную и нелепую, словно строители решили все свои замыслы воплотить в одном таком здании и получилось, что получилось – такой себе перебор, ералаш и полнейшая безвкусица.       Из каждого такого дома, барака или особняка, доносилась своя собственная мелодия – музыка истошно завывала, словно ту самую свинью, что паслась у забора, тянули за хвост и она противно визжала.       Тут же рядом играли дети – грязные и чумазые; они бросали камушки по бутылкам и радостно орали, когда кто-то из них попадал по цели и все мальчишки скидывали в общую коробку выигрыш. И одеты они были соответственно – стоптанные и не по размеру ботинки, грязные футболки и шорты, но глаза детворы были горящими. Детство – оно же своими яркими красками играет.       В одном из домов музыка была слишком громкая и больше походила на песнопения цыган, разодетых в яркие наряды и сразу в мозгу вырисовывалась громкая свадьба, затмевающая всю округу своим пафосом и безвкусицей.       И можно подумать, что здесь живут счастливые люди, хотя прохожие, попадающиеся на пути следования внедорожника, провожали автомобиль недовольным и нахмуренным взглядом. И всё это не создавало умиротворение и покой, а наоборот – вызывало массу вопросов.       Проехав странное поселение внедорожник свернул с этой дороги и устремился туда, куда показывала на экране стрелочка видеорегистратора.             Сокджин открыл глаза и привстал, присматриваясь к видам за окном.       — Где мы? — полтора часа пути по пустой местности вызвали в нём дремоту и ещё сказалось его состояние, — Далеко ещё ехать? — Намджун слышал волнительные нотки в голосе омеги и взял его руку в свою, сжимая крепко и аккуратно.       — Даже если мы и поторопимся, мы всё равно должны ждать сигнала, — альфа посмотрел, как омега нахмурился.       — Какого сигнала? — не понял он, уже в мыслях добравшись до неизвестного ему места.       — Мы не уверены, что там может происходить, поэтому туда первыми поехали люди, которым я доверяю и они знают, что делать, — после этих слов внутри омеги адреналин словно взбесился, нарушая и без того шаткое спокойствие.       Только представив, что там может быть, ему стало страшно. А вот на заднем сиденье, кажется, кто-то был недоволен таким развитием событий.       — Так мы что, — огласился Шихёк недовольно, — Пропустим самый смак?! — и он громко цыкнул, недовольно откинувшись на спинку сиденья, — Я думал, что мы будем участвовать в само́м захвате, — и он цыкнул и так досадно ударил кулаком по мягкому сидению.       — Не, если Вам так хочется подставляться под пули, то можете вперёд паровоза, я Вас не держу, — хмыкнул Джун, — А мы подождём, пока вся «пыль» осядет, — под пылью он подразумевал работу спецназа, отправленного вперёд для их безопасности.       Намджун посмотрел в зеркало заднего вида на журналиста, развалившегося на заднем сидении, в голове которого уже закрались мысли и весь сценарий, которые поднимут его работу на высокий уровень, от информации и фотографий с места преступления.       Руки у него давно чесались, пока он по привычке гладил объектив своего фотоаппарата, уже предвкушая, как купюры высокого номинала посыпятся на его скудный банковский счёт, и он сможет наконец-то приобрести для себя стоящий офис в престижном районе Сеула.       Приятные фантазии полностью его оккупировали, отключили его от осознания того, что в этой всей истории, которая, дай бог, будет освещена им, есть настоящая драма и в ней настоящие люди, но разве это сравнится с тем масштабом, который он для себя придумал?       Для кого-то этот факт казался бы отвратительным, но он смотрел всё исключительно с профессиональной точки зрения.       А чужие эмоции..?       Это всего лишь чужие эмоции...             Впереди дорога петляла, пыль садилась на лобовое стекло, солнце играло бликами по лужам, а Шихёк смотрел в затылки Киму и его омеге и слушал, как жалобно ноет его желудок.       — А может быть нам сто́ит чего-нибудь поесть? — предложил он внезапно, хотя по всей округе не было ничего, — А почему бы и нет, собственно? — и он так отрешённо глянул в окно на нескончаемые прерии и поля, которые ему уже порядком надоели.       Но, как говорится, война войной, а обед по расписанию!       — А что? — и он, не выжидая предложений, пожал плечами, — Я бы не отказался от острой лапши и свинной вырезки, — но ему никто не ответил и никто не разделил с ним радости от выбора гастрономических изысков, — Господин Ким, — позвал он альфу, но заметил лишь, как мужчина заскрипел зубами и крепче ухватился за руку Джина, — Мне всё равно, что Вы там на своих диетах и правильном питании и тому подобное, — и он уже представил, как для него сейчас пойдут на уступки и закажут поесть, ибо жрать хочется не хило так, он бы и кабана съел, и он так старательно избегал встретиться со взглядом Кима и его выпяченым подбородком, а вот лица́ омеги он не видел, а зря...       — А Вам, между прочим, — сейчас он уже обратился к омеге, — В Вашем положении, уважаемый, нужно потакать своим хотелкам, — и он словно совсем не понимал, что разговаривает с ними слишком фамильярно, уже вообразив себя неотъемлемой частью их жизни.       — Не надо милый... — непонятно кому адресованная фраза его не заинтересовала и Шихёк зевнул от тоски и самое время немного бы вздремнуть, если уж пожрать не дают.       И в этот момент он был абсолютно расслабленный и совсем не ожидал такой прыти от беременного омеги, хотя он там и беременный полтора часа, как говорится, но всё же!       Передняя дверь резко открылась и Намджун едва успел нажать на тормоз, как Джин выскочил из автомобиля, сходу открывая заднюю дверь, и, несмотря на своё положение, хотя Боже ж мой, там ещё до большого живота, как до Китая ра́чки ползти, он схватил журналюгу за грудки́ и потащил на себя, как мешок, а потом и из салона вытащил, швыряя того на землю, смешивая с пылью!       — Вы с ума сошли!! — заорал опешивший Бан на взбесившегося омегу, пытаясь встать на ноги, но у того будто уши заложило и он уже ничего не слышал!       Ни того, как Намджун выскочил из машины, как сам Шихёк орал, а омега пытался поднять этого толстяка на ноги, и у него же это и получилось!!       — Да что Вы творите, блять?! — завизжал Бан, когда его с силой приложили о кузов машины и от удара его голова откинулась назад, а в шее что-то хрустнуло, — Вы в своём уме? — он пытался докричаться до омеги, но тут уже и Намджун, вроде как, полез помогать, кому только?? — Он у Вас сумасшедший! — завопил он, глядя на Кима, веря, что тот ему поможет.       — Не дай Бог ты будешь вмешиваться, Джун-и! — крикнул Джин на альфу и Намджун по-честному замер на месте, не решаясь подойти ближе, — Я очень люблю тебя, дорогой, ты знаешь, — зашипел он на мужчину, — Но тебе лучше не лезть! — и, как говорится, умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт, а Ким Намджун дядька умный, не дурак, дурак был бы, на пиздюлину бы нарвался, аж нефиг делать!       А так нет, увольте, и он поднял руки вверх, мол, я не лезу! И только сейчас Шихёк понял, что ему кранты, бо помощи от альфы ждать не придётся, тут пиши пропало, мужик под каблуком у этого бешеного, но спасать себя как-то надо!       И он пошёл на попятную, пытаясь вернуть своё прежнее положение, но видимо, что планка у омеги упала, а это уже полный треш!       — Послушайте, — начал он издалека, — В Вашем положении нельзя волноваться и всё воспринимать настолько буквально! — но Джин уже вошёл во вкус, а руки у него у давно чесались, почесать их об эту жирную харю, — Я понял... Я понял! — альфа поменял тактику, мол я всё, я ничего, я молчу, но всё же язык, сука, без костей, — Что Вы хотите сделать со мной? — а сам едва не воет, бо омега, этот нежный и беременный, такой ранимый, прижал коленкой прям в пах этому толстяку, что тот прям фальцетом и затянул на всю округу! — Что Вы... — и на бо́льшее не хватило, бо там, внизу, слишком больно стало.       — Я просто потакаю своим хотелкам! — с самой милой улыбкой обратился к нему Джин, нажимая коленкой ещё сильнее, заглядывая альфе в глаза, внимательно наблюдая, как на жирном лбу выступает пот.       А потом...       Потом омега рассмеялся ему в лицо, угорая с такой перекошенной рожи, а Шихёку бы в самый раз перенять его настроение, хотя с зажатыми яйцами сложно быть счастливым, но всё же. Он попытался улыбнуться, но это вышло нелепо и в этот самый момент Джин перестал смеяться, а в его глазах мелькнуло что-то страшное и жуткое, как у прелестного клоуна Пенивайза, перед очередным убийством...       — И если в Ваших интересах, милейший, остаться с яйцами, то я Вас хочу попросить, — его просьба елейным голосом совсем не соответствовала действиям омеги и Бану ничего не осталось, как попытаться внимательно выслушать его, дрожа своим жирным подбородком, — Заткнуться и сидеть молча, пока мы не доехали и не сделали всё, что задумали! — Шихёк попытался отодвинуть его руку от своего паха, ибо глаза уже покраснели и из них потекли слёзы, но Джин понял его намерения и прижал коленку сильнее, а Бан завыл ещё звонче, — Так что Вам выбирать, — и он предложил ему две опции, показывая два пальца, — С яйцами или без?? — и он так внимательно ждал ответа, не замечая, как Намджун, сто́я в сторонке, прикрывал руками свои бубенчики, так на всякий случай...       — С яйцами... С яйцами..! — проныл Шихёк и только сейчас Джин его отпустил и тот свалился мешком на землю, скуля и зажимая в руке пострадавшие колокола.       И тут Джин отошёл от машины на пару метров, вдыхая свежий воздух полной грудью и с улыбкой посмотрел на Кима, а у того по спине прокатился каток асфальтоукладчик и он даже весь вспотел, как после парно́й.       — Фух, — омега прям и выдохнул и засмеялся во весь голос, вытирая пот тыльной стороной кисти, — Аж полегчало, ей-богу! — и он действительно расслабился, так по-настоящему, махая при этом на себя руками, как веером, — Водичка есть, дорогой? — спросил он у Кима, а тому только и осталось, что кивнуть головой, бо другого выхода у него нет!       Скоренько обойдя машину Намджун открыл дверь и заглянул в карман, благодаря всех Богов, что у него всегда там имеется полутаролитровая бутылка с водой, а так бы ему пришлось искать родник, как это делали их предки!       Сокджин, не мешкая, схватил бутылку и выпил, едва ли не половину, а остальное просто вылил на себя, водя рукой по своему чёрному ёжику волос.       — Легче? — негромко спросил его Джун и слегка поёжился от улыбки омеги, когда он посмотрел на него самой, что ни на есть, милой улыбкой и кивнул.       — Поехали? — спросил Джин и первым сел в машину, пристегнул ремень безопасности, и так чинно сложил ножки и между ними засунул ладошки, как самый послушный мальчик, и просто смотрел перед собой, ожидая, когда сзади него, скрипя и охая, усядется журналист.       — Поехали, — отозвался Намджун, глянув на Джина растерянным взглядом и кинув взор назад, на притихшего Бана, у которого резко пропал аппетит.                                     ***             Это место не было похоже ни на дом, ни на монастырь, или что-то подобное. Возле ворот припаркованы старые автомобили, а рядом стояли лошади, привязанные за пово́дья и вся эта картина напоминала что угодно, но только не современную жизнь.       Длинные коридоры с арками, пропускающие солнечный свет, были занавешены старыми потрёпанным тюлем, больше походившим на выцветшие тряпки. По коридорам ходили перепуганные люди и, даже в этой кутерьме были два беты, облачённые в одежды монахов, хотя разве то ли это место, в котором почитают Бога..?             Под большим навесом из зелёной теневой сетки ходили с две дюжины человек в полной экипировке спецназа. Отовсюду слышались крики и звуки рации и несколько машин с включённой сигнализацией превратили это маленькое забытое место в сцены из фильма про террористов.       На пола́х, с наручниками за спинами, лежали несколько человек, а рядом, с каждым лежачим, сидели собаки со значками полицейских на мохнатых шеях.       Несколько полицейских высоких чинов курили и разговаривали между собой, когда во двор заехал джип и оттуда вышли три человека. Двое отошли от машины, а толстяк остался стоять, настраивая фотоаппарат и кривился, словно от боли, потирая рукой паховую зону.             — Кто разрешил прессу? — гаркнул один полицейский, а второй пошёл на встречу к новоприбывшим.       — Это те самые люди, о которых я Вам говорил, — обратился к нему напарник и журналисту махнули рукой, типа можно подойти и тот, не замешкавшись, стал щёлкать фотоаппаратом по всему периметру.       От свиты отделился омега и пошёл вверх по ступенькам, разглядывая чужие лица, в которых застыл либо страх, либо безразличие.       Джин шёл по этим коридорам, вдыхая сладковато-приторный запах, где-то прогнивший, где-то смердящий настолько, что иногда ему приходилось закрывать лицо. Запах немытых тел сильнее всего бил в нос.       На длинных скамейках сидели молодые люди, в основном это были омеги, редко беты, и все были примерно одного возраста – не старше тридцати лет. Их потрёпанные одеяния, в которых они кутались, сложно было назвать одеждой, а лица были перепачканы и, как бы не казалось это парадоксом, с наличием мейка, очень неуместного.       Сокджин всматривался в их лица и с каждым таким взглядом в его сердце что-то гремело, а на глазах появлялись слёзы. На него смотрели безучастные лица, поражая своей пустотой или болью. Кто-то отрешённо смотрел в пол, а кто-то дрожал, словно от холода.       Намджун, поговорив со своим знакомым полицейским, пожал ему руку и направился к омеге, разглядывая здешний колорит. Единственное нормальное, что бросалось ему в глаза – так это наличие цветов на пола́х и арках. Их неисчислимое количество сбивало с толку, ведь по сути, в этом месте уже давно забыли, что такое жизнь. Впечатления, конечно, надолго останутся в их памяти.             — Все здесь? — кто-то из офицеров крикнул и остальные закивали головами, в согласии, — Точно? Никого больше нет? — и один из вояк ударил лежачего преступника по рёбрам, — Все здесь, я спрашиваю? — повторил он тот же вопрос и тот, взвыв от боли, замычал утвердительно.       За одной из дверей послышалась какая-то возня и все обернулись, когда оттуда услышали звон падения оцинкованной утвари и сразу последовал чей-то крик.       — Кто там? — спросил офицер и оттуда вышел один спецназовец, матюкаясь и таща за собой невысокого, упирающегося человека, — Едва вытащил его, — отрапортовал он начальству, — Прятался под кроватью, зараза! — и он зыркнул на невысокого омегу, заставляя того сесть рядом со всеми, но тот запаниковал и стал отмахиваться от вояки, маленькими кулачками ударяя его по руке.       — Кто такой? — снова спросил офицер у бандюги, лежащего на полу и тот повернул голову, глядя на перепуганного человека, — Почему он не со всеми? — он грубо задавал вопросы, пока тот пыхтел от боли и отвечал нехотя, — Ну?? — и его снова пнули по рёбрам.       — Это уборщик, — ответил тот, — Он тут уже много лет, — и, покосившись на сжавшегося омегу, он добавил, — Полоумный он, не трогайте его...       Старший офицер подошёл к омеге, разглядывая его красивое лицо, потрёпанное временем, и, к сожалению, тяжелой жизнью.       — Как зовут тебя? — спросил он тихо, но омега отвернулся от него, зажимаясь, боясь посмотреть на грозного стража порядка, — Не бойся, — и он хотел было коснуться его, но омега попятился назад и присел, прячась ото всех, в угол.       — Не трогайте его, — сказал кто-то из толпы сидящих на скамейке, — Сун Хи его зовут, он вам не скажет...       — Немой, что ли? — спросил офицер, разглядывая сжавшуюся фигуру.       — Нет, — ответил тот же голос, — Просто он неразговорчивый и больной...             ...И Джин обернулся на это имя, бледнея на глазах... Без сил он пошатнулся и Намджун подхватил его, надёжно зажимая в своих руках, заглядывая ему в глаза, но взор омеги был обращён в сторону, на сидевшего в углу невысокого и щуплого человека.       Первые шаги дались ему настолько тяжело, будто к его ногам были привешены грузы и он пошёл в его сторону, но его остановил военный, обращая на себя внимание.       — Осторожно, он кидается, — но его слова были не услышаны.       Сокджин подошёл к нему ближе и внутри что-то сдавило... Так сильно сдавило и он почувствовал всплеск, словно сердце подскочило и тут же упало вниз, чтобы потом забиться в бешеном ритме. Он смотрел на невысокого омегу, приблизившись к нему ещё на пару шагов и просто присел перед ним, поднимая руку, словно фантомно касаясь его... И даже на это лёгкое движение маленький омега сжался, отворачиваясь в сторону, будто прячась от страха.       А за его спиной все звуки стихли, будто там и нет никого, только движение ветра в старых занавесках. Джин протянул к нему руку, едва-едва касаясь его рваной кофты, на что омега запахну́л себя ещё сильнее, пряча худенькое тело, но каким-то чудом он позволил себя коснуться.       Под пальцами Джин ощутил сухую кожу, тонкую, как папирус, и так аккуратно, предельно медленно и нежно, он положил свою ладонь на некогда прекрасное лицо, не сдерживая ни слёз, ни печальной улыбки...       И глаза на этом высохшем лице двинулись в его сторону, словно оживая, когда омега почувствовал тепло руки незнакомца.       Брови взлетели на секунду, ресницы дрогнули несколько раз, а на губах появилась робкая улыбка и уголки его губ задрожали... Из блёклых глаз слеза покатилась и омега посмотрел на красивого юношу перед собой, прикрывая своё лицо, такое некрасивое и старое, в отличии от его...       И в этот момент душа Джина дрогнула, взрываясь в каком-то вакууме, словно его окатили ледяной водой, а потом и невыносимым жаром, и он с хрипом выдохнул, когда морщинистая рука накрыла его руку.       — Вы знаете, кто я? — спросил он дрожащим голосом, заглядывая в эти мокрые глаза, — Вы меня узнаёте? — и Джин так отчаянно всхлипнул, что в глазах напротив появилось волнение, — Вы помните меня? — и сейчас омега мог поклясться, что эти глаза пытаются что-то вспомнить...       Но нет...       Омега долго вглядывался в это молодое и красивое лицо, а потом виновато улыбнулся и, пожав плечами, отрицательно покачал головой, но всё же руки́ не убрал и Джин увидел кулон у него на шее.       И омега сразу понял, куда смотрел этот красивый юноша и зажал в ладошке единственное сокровенное...       — Вы позволите? — обратился к нему омега и коснулся его пальцев, которые так бережно зажимали кулон на старой верёвке, и, как ни странно, но ему разрешили.       Дрожащие пальцы аккуратно раскрыли кулон и Джин ахнул, когда увидел две маленькие фотографии, потускневшие от времени.       Он в младенчестве и красивый омега... С диадемой на голове...       И по лицу потекли слёзы, когда Джин зажал в руке эту маленькую память, но такую драгоценную реликвию. А взрослый омега всё смотрел в это красивое лицо и не мог понять, почему этот юноша плачет...       — Папа..? — едва слышно прохрипел Сокджин, а омега посмотрел ему в глаза, не понимая, о чём он говорит, — Папа... — Джин снова прошептал и склонил голову на худенькие коленки, и только этот уборщик, званый Сун Хи, ничего не понимал, почему вокруг них такая тишина...                   Они шли по коридорам, пока Джин аккуратно обнимал за плечи невысокого человека, а за ними сзади шёл Намджун, едва сдерживая слёзы. Он ведь тоже не каменный...       Они прошли несколько метров и присели на первой скамье, у самого выхода и Джин обнял худенькие плечи и посмотрел в глаза альфе, который улыбался, сквозь слёзы.       — Много работы предстоит, — услышал Джин за своей спиной, только это уже его не касалось.       Он сидел, обнимая своего папу, а внутри него всё плескалось и никак не находило покоя.       — Паку́ем всех и в участок, — снова раздалось за их спинами, — И вызывайте скорую, многим нужна помощь, — раздался другой голос.       — Ему нужно в больницу, — Джин услышал голос Намджуна, но не сразу понял, глядя на него заплаканными глазами, — Ему тоже нужна помощь, — и он посмотрел на двоих омег, как они сидели, обнявшись, только один из них не понимал, в чём дело, но страшно ему не было, ну если только чуть-чуть...       — Спасибо... — прошептал Джин, глядя альфе в глаза, — Спасибо... — и он сильнее обнял худенького омегу, — Папочка... — шепнул он ему в макушку и поцеловал туда же, невзирая на неприятный запах тела и волос.             Мимо них, словно в замедленной съёмке, ходили люди в форме, откуда-то появлялись новые и новые машины, собаки лаяли и кидались на людей в наручниках и только три человека сидели, обнявшись, пока красивый омега, коротко стриженный, не мог унять слёзы и всё плакал и плакал, пока на него смотрели ласковые глаза двух людей.             И пока решались чьи-то судьбы, для кого-то освобождением заканчивалось из сексуального рабства, для кого-то же жизнь закончится на скамье подсудимых, а потом и на электрическом стуле. А кто-то не мог упиться своим триумфом и снимал всё подряд на камеру телефона и всё щёлкал камерой, запечатлевая новость года на своих флешках.                                     ***             — Мне кажется, что я никогда в жизни так не боялся, — его подбородок дрожал, а из глаз не переставая текли слёзы, — Мне казалось, что передо мной было самое сильное испытание, — он вытер нос салфеткой и опустил голову на плечо Джуну, — Я ещё не видел столько много боли в глазах людей, — и он, закрыв глаза, снова и снова вспоминал те самые короткие моменты, пока они находились в том жутком месте, — Я боялся, что я его не узнаю, — и кажется, что он дошёл до самой сути своего страха, — Что с ним могло такого случиться, что он меня не помнит?? — и Джин повысил голос, — Он ничего не помнит! — и по сердцу боль прокатила огромной тяжестью, — Разве так бывает? — и он, привстав, посмотрел в глаза альфе, ожидая ответа.       — Мы создадим для него новые воспоминания, — прошептал Намджун, целуя омегу в висок, — Если он не помнит прошлого, то мы создадим для него настоящее и будущее, — альфа прижал к себе Джина, — Я тебе обещаю, — и Джин знал, что альфа не предаст, не свернёт с их намеченного пути, не отвернётся от них, он просто знал... И верил...             Промокшие от дождя крыши пахли особым запахом петрикора, наполняющим воздух свежестью. Мелкий моросящий дождь появился внезапно, затянув небо в считанные минуты. Только что солнце играло с облаками в догонялки и вот серая пелена затянула весь небосвод и все, кто был на улице, разбежались под навесы.       — Я тебя сильно напугал? — и Джин посмотрел на альфу виноватыми глазами, вспоминая инцидент с журналистом, — Прости, я правда не понимаю, что на меня тогда нашло, — и он упёрся в мужскую грудь, обнимая альфу руками, — Прости пожалуйста...       — Порой ты мне напоминаешь кота, который гуляет сам по себе, — вот такое сравнение, — Ты делаешь то, что вздумается и говоришь, что хочется... — и Джин поднял на него свой взгляд, ожидая продолжения, чтобы понять – это хорошо или плохо, — Бродишь своими тро́пами, окунувшись глубоко в себя, — охарактеризовал Намджун омегу, улыбаясь.       — Иногда человеку нужно быть одному, чтобы понять себя лучше, таким образом раздвоившись на две половинки и затеяв спор с самим собой, вплоть до скандала, — омега иногда говорил странные вещи, но альфа, как мудрый человек, мотал на ус, запоминая его повадки, хотя они знакомы уже относительно давно.       — Ну знаешь, — Намджун сделал вид, что он обиделся, — Значит я тебе не нужен? — и он, вопреки словам поцеловал омегу, обнимая его ещё крепче.       — Ты ведь и сам знаешь, что нужен мне, как никто другой, — и омега, отодвинувшись, прямо посмотрел ему в глаза и как показалось ему, голова закружилась.       От счастья возможно...       И ему было сейчас и хорошо и плохо одновременно. Только вот воспоминания саднили и болели, как рваные раны. Он отвернулся от окна и, опёршись о подоконник, смотрел, как папа спит под седативными средствами. Аппарат размеренно пищал, отмеряя биение сердца, а бутылки с лекарствами медленно пустели, наполняя Сун Хи новой жизнью.       — Как он только это выдержал? — мнимое спокойствие прошло и Джун опять услышал забитый голос омеги.       Джин подошёл к койке, поправляя одеяло, рассматривая осунувшееся лицо и сразу раскрыл маленький кулон, сравнивая прошлое и настоящее.       — Он был таким красивым, а я даже и не помню его... — прошептал он виноватым голосом, — Что с ним там происходило, Господи... — и омега, нащупав тонкую кисть папы, сел на кровать, наклоняясь к его руке, целуя тонкую, как папирус, кожу.       — К сожалению всё имеет свои последствия, — негромким голосом отозвался Джун, — Ему просто повезло, что он старше всех и его... — и он не смог закончить свою страшную мысль, «Меньше других мучали и насиловали».       — Я научу его мечтать заново, — поклялся сам себе Джин, — Я научу его строить планы и доверять людям, — он, зажмурившись целовал папину руку, — Я научу его всему, что он забыл...

      А пока что он спит, набираясь сил, а лекарства работают, отгоняя токсикацию от не́когда принятых наркотиков.

И над Сун Хи всё ещё нависает тёмное и сердитое небо, и ему ещё в душе тоскливо и печально, как и этому мелкому дождику, что идёт без остановки...

И так хочется попросить его, чтобы дождик поплакал вместо них, ведь его слёзы полезнее, они окропя́т землю, омо́ют печали, наполнят источники водой, напо́ят всех страждущих и придадут им сил.

Поплачь вместо меня, дождик, прошу тебя...

Ибо сколько ещё душа должна выдержать боли?

А у меня уже и сил не осталось...

            — Он за всё ответит, — другой интонацией произнёс Джин, крепко сжимая зубы от злости, — Я этого так не оставлю! — и он так сильно сжал кулаки, что Намджуну пришлось едва ли не приводить омегу в чувства, когда они сидели в длинном больничном коридоре, — Я этого так не оставлю, — снова он повторился, закипая изнутри и Джин повернулся к альфе, заглядывая тому в глаза, — Мы немедленно к нему поедем и я... Я не знаю, что я ему скажу... — и он вскочил, как пружина, а Намджун и охоло́нул внутри, будто на него вылили ушат ледяной воды.       — Ты уверен, что хочешь именно сейчас поехать? — попытка не пытка и он бы хотел отговорить его, но блеск в глазах омеги говорил совсем о другом и весь его настрой был доне́льзя боевым и даже устрашающим, — Послушай, дорогой, — и Джин на него зыркнул, как ещё давеча на журналиста, и альфе ничего не осталось, как принять его решение и согласиться на авантюру, а то он слишком хорошо помнит, как визжал Шихёк, пока нежный его омега чуть было не лишил потомства, — Как скажешь, — сдался он и они пошли к его машине, а Джин побежал вперёд, дергая ручку двери, в надежде, что так он быстрее доедет.       Урезонить омегу он даже не пытался, а просто нажал на ключ, отпирая замок.             Доехали они быстро и Джун едва надавил на тормоза, как омега уже выскочил из машины и побежал во двор, толкая калитку. Вне себя он бежал по длинной дороге ко входу, а потом стучал долго, пока не понял, что дома нет хозяина. Оббежав дом с другой стороны, он поднял большой вазон и вытащил оттуда запасной ключ, поржавевший от сырости и времени, так как редко был в использовании. Отперев двери, он, не разуваясь, пробежался по комнатам, не находя никого и там.       Чонгук...       Нелепая мысль мгновенно обожгла его ослепительной вспышкой.       — Чонгук!       И он побежал к выходу, у самого́ порога сталкиваясь с альфой.       Неужели... Неужели??       Сознание прострелило каким-то жутким предчувствием. Намджун остановился в ступоре, когда на порог выбежал Сокджин, огромными глазами глядя куда-то перед собой. Альфа вопросительно посмотрел в лицо омеги, совсем не понимая его такого сильного волнения.       Джин вытащил телефон, судорожно набирая отцовый номер и так отчаянно посмотрел на альфу, слушая гудки. После нескольких таких гудков последовал отбой связи и сразу металлический голос оповестил, что абонент находится вне зоны действия сети.       И душа ушла в пятки...       И ветер стал каким-то промозглым и холодным и дождь внезапно стал колючим, и Джин не знал, куда ему кидаться и что делать! А в голове почему-то стоял образ Чонгука и маленького Ми-ми...       — Дорогой..? — Намджун прикоснулся рукой к плечу омеги и тот вздрогнул всем телом, пугая своим настроем и альфу, — Господи... Да что с тобой?? — и Джин перевёл на него свой затравленный взгляд.       — А я всё ещё надеюсь, что мой отец когда-нибудь изменится... — непонятная фраза ввела альфу в ступор и он действительно не понимал, что творится в его голове.       — Ты пугаешь меня... — негромко сказал альфа, глядя в перепуганные глаза Джина, и он хотел достучаться до него любыми способами, — Тебе сейчас нельзя волноваться, — ну а что он может ещё сказать??       — Поверь мне, — Джин посмотрел альфе в глаза, кладя руки на его лицо, — Есть вещи поважнее, чем... — и он положил одну руку на свой живот, — С ним будет всё хорошо, — он говорил, а у самого губы дрожали, — Но там Чонгук и мой... ребёнок... И отец... — и последнее слово он сказал отчуждённо, словно речь шла не о родном человеке, а о каком-то чудовище, — Он не прощает унижения, никому... — и теперь и Джуну стало страшно, — Ты же понял, что он пойдёт на всё, только бы выйти сухим из воды!       — И когда ты хочешь..? — и альфа, не успев закончить фразу, смотрел вслед Джину, как тот уже выбегал со двора.       — Он поехал к ним!! — на ходу закричал Джин, оборачиваясь назад, — Я в этом уверен! — и омега трясущимися руками открывал дверь машины, — Ты же знаешь, где живёт Чонгук? — и больше вопросов Джун не задавал.       Он ввёл адрес в приложении и маршрут был построен через несколько секунд.       — Позвони ему, — взмолился Джин, едва не плача, — Спроси, где они?! — а сам уже трясётся весь, от предчувствия чего-то нехорошего.                                     ***                   ...А первая зорька в деревне самая лучшая, вы знали об этом? Нигде нет таких... Когда солнышко ещё не встало, а сумерки не отошли вслед за уходящей луной. Когда рассвет ещё не начинается, а небо уже окрашивается в пурпурные цвета. Когда первые и самые звонкие птицы возвещают начало нового дня и, словно из-под земли, появляется первый луч солнца, пронзая тьму, превращая всё в сказку...       Кто-то просыпается ни свет ни заря, ещё за́темно, когда едва-едва светать начинает, на́скоро накидывает на себя длинную шаль, связанную с лучшей пряжи, и выходит за околицу, любуясь тишиной, слушая, как где-то далеко-далеко кукушка отсчитывает век кому-то..       А там, за селом, во́ поле, где берёзы качаются, просыпаясь после ночи, приветствуя в своих кронах солнышко, трактор начинает свою работу нелёгкую, перекликаясь с клином лебедей...       Сущая благодать...       А потом слышится первый крик самого главного будильника и на всё село разносится трель голосов, как перекличка. Просыпаются дворовые собаки и начинают свою сводку новостей передавать, из одного края села в другой. Потом слышится требовательное мычание коров, с полным выменем и сразу следуют голоса сельчан, спешащих на первую дойку.       Село просыпается, словно по цепочке...       Самые ранние бегут по молоко, парно́е и с пенкой, чтобы заправиться на день грядущий, а потом и остальные получают свой первый завтрак, как в лучших традициях села.                   В то утро Тэхён рано встал, предвещая для себя самый лучший день... Не зря же он считал кукушку, как она, с тихим эхом, насчитывала ему так много лет жизни...       Молоко плескалось в ведёрке и в переднике дюжина тёплых яиц, ещё с перьями, прям из-под курочек.       Он смотрел, как его семья поедают свежий и пышный омлет, запивая его горячим какао, а на плите, вот-вот и будет готова сладкая манка.       И если бы только для Ми-ми!       Любители разных возрастов найдутся, ещё и добавки просить будут, а то и драться за последнюю ложку.             Юнги, доедая завтрак, на Чонгука косится, как тот с его сына глаз не спускает, а Тэхён и в пену превращается, пряча свою улыбку и пунцовые щёчки.       Ми-ми, как обычно, смешно мотыляет ногами, пока в прихожей Сон-и и Пен-и доедают свою кашу, настоящую, на курином бульоне и лапками впридачу.       Сонхи, запыхавшись, забежал в дом, оглядывая каждого, не заприметили ли они чего такого необычного, а Юнги, увидев своего омегу, прям так и зашёлся, как петушок молодой! Рот тыльной стороной руки вытер, и взглядом своим по нему прям елозит, ну прям елозит и раздевает и в пух и прах... Э-э-эх!!!       Встаёт так медленно, прям показательно, идёт к нему, по́ полу тапками ша́ркая, а тот едва в угол не прячется, от этого окоянного, а сам хихикает, как юноша на выдании, да всё посматривает, не подглядывают ли дети за ними, бо этот бешеный совсем с цепи сорвался, прям молодость вспомнил, прям наяривает, как конь, заскучавший по кобылке!       — Да угомонись ты, — шикает на него Сонхи, да только с того, как с гуся вода, ему хоть бы хны! — Дети ж смотрят на нас, — а сам прям и румянцем покрывается и с этого лица взора не сводит.       А Юнги и правда, смотрит на Сонхи, как на добычу, щурится, губы кусает и всё примечает, как омега то́пится под его властью и ему это, страсть, как нравится! А Сонхи, ну чем ни мальчишка, щёки горят, губы искусаны, весь такой взъерошенный и пахнет так бессовестно! И так бы и побежал, только пятки бы да засверкали, да в поле золотое ненароком так бы так и упал, типа,       — Ой-ой-ой, батюшки, чай споткнулся я, люди добрые!! Ой-ой-ой, да кто ж из беды меня вызволять-то будет?!       А Юнги и будет!       Пару раз вызволит, потом может на третий раз нацелится, коль силушки останутся!       — Машину сегодня приго́ните, — заикаясь говорит ему омега, а сам так отчаянно старается, чтобы голос его был построже, да не понимает, что сам блеет, как козочка юная, — А мне на работу пора́, — и сам думает, что там и остынет, с детворой, пока мужики будут молотками стучать, — Тэхён, ты будешь дома? — и смотрит, как омежка на Чонгука зыркает, глазищами своими красивыми, да на отца смотрит, а вдруг ему работу какую-то придумает, а сам бы от своего мужика ни на шаг бы не отходил...       — «Я с ними пойду, может чё подсобить надо будет», — Тэхён показывает на пальцах, а Чонгук уже и сам улыбается, не может сдержаться, что его половинка от него не хочет отходить, и самому́ в радость, что омега в зоне его видимости – ему только бы видеть это лицо и губы эти, как они дразнят его язычком своим, так его прям и омывает волной, когда омежка так делает, прям изводит его... — «Я ягод хочу набрать, пирогов хочется», — поясняет Тэхён пальчиками, дублируя слова губами, а сам тушуется под взглядом чёрных глаз альфы и улыбку с трудом прячет, потом слышит, как отец недовольно рычит и омежка весь собирается, прям собирает себя с пола, бо уже успел лужицей растечься.       — Так, ладно, — хрипит Юнги, как старший, даёт всем установку, что пора бы и дела́ми заняться, а не лясы точить, да слюнями исходиться, друг на друга глядючи, — Де́лу время, — бурчит, вроде и недовольно, а у самого на душе хорошо, прям хор песнопений звучит, как бы да не сглазить...                                     ***             — День добрый, — из окна автомобиля высовывается голова, — Бог в помощь, — и мужчина выходит из машины, — Здоровья рукам Вашим, — обращается он к пожилому человеку, везущему вязанку хвороста, рассматривая колоритного дедушку – телогрейка-безрукавка тонкая, рукава клетчатой рубашки закатаны по локоть, акцентируя натруженные руки, и кепочка, повидавшая виды, да калоши на босу ногу, — Не подскажите ли, уважаемый, — и мужчина едва ли не в пояс кланяется пожилому человеку, выказывая тому своё почтение, — Ищу я своего родственника, сюда приехал с пяток лет, да как-то связь мы с ним утеряли.       А селянин рассматривает городского, прям с ног до головы, да на машину смотрит, а потом опять в глаза, ну прям сканирует.       — А чё, прям так и утеряли? — косится на него мужичок, — Так может быть и не надобно искать встречи, коль связи утеряны? — и, не дожидаясь ответа, человек спрашивает, — А имя есть у Вашего родственника? — и что-то ему не приглянулся этот родственничек, прям веет от него чем-то кислым, как едой стухшей.       — Есть-есть, — потянул альфа, глядя куда-то в сторону, где с пригорка на самокатах малышня гоняет, — Чон Чонгук зовут его и с ним омежка его, сынишка маленький, Чон Чимин, — и сам так за сердце, за́ душу, хватается рукой, — Виноват я шибко перед ними... Вот... Повиниться хочу... Жизнь-то, она ж проходит, а душа к прощению стремится... — и сам переводит взгляд на автомобиль, — Гостинцев я им везу, да и себя заодно, на поклон, — и так бы прям и упал в ноги, каясь во грехах.       — Ну, коль так, — видать задело пожилого человека признание его, так прям и растаял малёхо, рукой махнул в ту сторону, — Туда поезжай, там спросишь у соседей, их тут каждая собака знает, — а сам дальше повёз свою тележку.       — Так может быть я Вам помогу? — альфа прям вслед ему кинулся, — Не тяжело ли Вам, уважаемый? — ну прям стелет и стелет, — За доброе дело и отблагодарить хочется...       — А мне спешить и некуда, — без участия отвечает дедушка, — День длинный, успею я к заходу солнца, — и сам пошёл, да обернулся быстро, — А ты, мил человек, к нам надолго, или так, на выходные?       — Хотелось бы надолго... — и он вдыхает полной грудью, — Места́ тут у Вас просто замечательные, — и он откидывает взором красо́ты, — А воздух-то какой... — и снова вдыхает его, — Дышится легко, да и пишется видать тоже, — и альфа покосился на деда, выжидая наводящие вопросы, да не последовало таковых, — Я ж, как бы, писательством занимаюсь, — а сам оценивает уже, чё да и как.       — Да... Места́ у нас, и правда, красивые, — согласился с ним дедуля, — А чё пишешь-то? И правда, что ль, писатель? — и дед его осмотрел так придирчиво, — Чё то ты не смахиваешь на писателя-то, — и сразу добавляет, — В жизни не видал живого писателя, — и на эту фразу альфа рассмеялся, — Чё ржёшь-то? Полоумный, чё ли? — и самому даже как-то неприятно стало.       — Так Вам, уважаемый, и сравнивать-то особо не с кем! — и он опять засмеялся, только на этот раз помягче, — Вот насочиняю романов, что ими зачитываться будут, и поеду в город их редактировать.       — Так, а чего бы там не сочинил? — дедуля уже и втянулся в разговор, аж самому́ интересно стало, — Там бы и писал, — и сам пожал плечами, — Чё мотаться-то туда-сюда, как сраный веник? — и альфа на такую реплику опять засмеялся.       — Су́етно в городе... Слишком су́етно и шумно, а тут... — и он снова окинул взором эти красо́ты, — Раздолье...       — Раздолье, говоришь? — и дед поправил кепку, — Так и наше село-то Раздольем и зовётся, — и дедушка усмехнулся так, по-доброму, — Прям раздолье для души, — и он, не прощаясь, по-стариковски развернулся и потянул за собой тележку, полную хворосту, а альфа долго смотрел ему вслед, да щурился.       — От, как напишу свой роман, так вы все и охуетете, — кому сказал, неизвестно, только ухмыльнулся он так, не по-доброму, люто и, сев в машину, поехал в нужном направлении.