Сколько живёт любовь?

            

Человек носит в сердце радость, а его глаза излучают счастье.

      — Ты скоро?       В отцову комнату забегает нарядный Ми-ми и и сразу прилипает к зеркалу, рассматривая себя. Белые шортики и такие же туфельки. Лазурного цвета блузка навыпуск с огромными белыми пуговицами и отложным воротничком, с белой тесьмой по краям, и милая панамка, как завершение образа.       Он покрутился перед зеркалом и несколько раз подпрыгнул, корча милые рожицы своему отражению. Ему кажется, что наряд на нём сегодня смотрится лучше, чем накануне в магазине. Ну когда у него ещё будет такая возможность покрасоваться в такой нарядной одежде? Ми-ми складывает ручки перед собой, задумчиво глядя куда-то сквозь зеркало, ну прям как и отец.       — Очень даже хорошо, — воодушевлённо высказал он своё мнение, спустя минуту и мило улыбнулся, рассматривая себя, пряча в ладошках природный румянец и сразу перевёл снисходительный взгляд на бледного отца, — Ну пап, ну сколько можно?       Омежка садится на кровать, берёт в руки подушку и мнёт её, пока его отец стоит перед этим же зеркалом, только своего отражения он совсем не видит, бо завис, а на лице значок загрузки всё крутится и крутится...       — Он ждёт! — нарицательным голосом вещает ребёнок, укоризненно глядя на взрослого трусишку, — Идём, — и омежка, так и не дождавшись ответа, спрыгивает с кровати и берёт в ладошку ледяную руку своего отца, — Бери пиджак и пошли, — Ми-ми уже начал дёргать отца за руку, как привод на моторной лодке, чтобы батя завёлся наконец-то, но тот в своей отключке так и стои́т, — Па-ап, — тянет омежка, — Нас ждут! — и ребёнок, не ожидая от отца никакого действия, сам берёт его пиджак, снова взбирается на кровать и накидывает его вещь на плечи, — Пошли к деду! — а у Чонгука и колени подкосились, когда он представил Юнги с ружьём наготове.       Ему сейчас кажется, что так страшно ему ещё никогда не было! Там, в лесу было по-другому, у них был один враг на всех, а вот сейчас... Сейчас он боялся и предположить, какая будет реакция альфы, когда их вся процессия зайдёт к ним во двор, и что будет, что будет..?       А Чонгук просто не мог притворяться... Руки потели и он часто вытирал их о брюки, каждый раз нащупывая свернутый лист, с текстом, так, на всякий случай.       — А где?? — и альфа лихорадочно начал хлопать себя по всем карманам, ещё сильнее бледнея.       — У меня! — отозвался Ми-ми, показывая отцу коробочку с помолвочным перстнем, — Пойдём, нас уже заждались, — и омежка, взяв отца за руку, потянул его за собой.       Распахнув дверь, едва дыша от страха, альфа вышел перед своими друзьями односельчанами, которые с радостью согласились присутствовать на сватании.              — Ну наконец-то! — как один заныли его ша́феры, — Не прошло и полгода! — кто-то из них буркнул недовольно, — Уже жрать охота, — добавил третий и они все, радостно и с предвкушением, пошли к выходу.       — А если он не отдаст..? — шёпотом, сам у себя, спросил Чонгук и тут же вздрогнул, когда кто из друзей загремел своим басом, — Отобьём!! — и вся толпа залилась смехом.       — Ты так и пойдёшь, Золушка? — один из друзей одёрнул Чонгука, пока тот шёл и бубнил под нос слова, которые он так тщательно заучивал, но, по-видимому забудет их в самый последний момент, как западло, — Э-э, алло! — и кто-то из них засмеялся, когда увидел, как Чонгук пошёл, по привычке, в калошах, — Вообще-то переобуться не мешало бы! Как никак идём просить руку и сердце! — и все дружно засмеялись, когда Чонгук понял свою оплошность.       Он хотел было пойти обратно, но кто-то крикнул, что возвращаться нельзя! Ему принесли его новые туфли и он переобулся прям там, во дворе, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.       Дорога к их дому никогда не казалась ему такой долгой, словно кто-то удлинил её в два, а то и три раза! Его припаркованная Нива так и осталась стоять во дворе, так как их большая процессия туда бы не влезла, если только кто-то из братвы заберётся на кузов.       Чонгук шёл первым, держа за руку сына, хотя, если быть честным, первым шёл Ми-ми, таща за собой бледного отца. С виду можно было сказать, что Чонгук – это очень одинокий человек, которому нужна профессиональная помощь, в виде ста граммов наливки, хотя он честно от неё отказался, посчитав, что всё это нужно сделать на трезвую.       Когда они наконец-то добрались, альфа дрожал от волнения и был готов убежать в закат и, как ванильные омежки, забравшись на подоконник с ногами, поедать шоколадное мороженое с тонной калорий.       А что, если его отвергнут??       Глупые мысли не покидали его и всей гурьбой лезли на абордаж.       Остановившись на веранде Чонгук прислушался, когда услышал торопливые шаги и оттуда вышел светящийся, как ёлка, Сонхи и ему, прям подстать, Юнги, полностью в противоположном издании и уже с успокоительным эффектом, по наставлению самого Сонхи.       И первое, что заметил Чонгук – ружьё висело там же, на гвоздике, в прихожей. И только глянув на альфу, Чон покраснел, когда понял, что Юнги успел проследить за его взглядом и сразу сощурился и хмыкнул.       — Проходите, гости дорогие!!! — прям запел омега и посторонился, когда первыми в дом вошли Ми-ми с отцом и замерли у порога, а остальные так и остались толпиться, как овцы в загоне.       — Мимо бы и проходили, хули там... — буркнул Юнги в своём репертуаре и исподтишка глянул на Сонхи, как тот только бровью повёл, а альфа уже начал подсчитывать свои косяки!       Не, ну а шо??       Не зря же говорится – язык мой, враг мой!       — Это отец так шутит! — нарочито громко захохотал Сонхи, а сам же альфу в бок и толкает, мол, будь ты хоть сейчас вежливым человеком, и награждает его ну о-о-очень таким проникновенным взглядом, прям до мозга костей и обратно, — Проходите, гости дорогие! Не стойте на пороге! — снова повторился омега и сам убежал в комнату к Тэхёну, оставляя всех стоять, и правда, как овец!       А Юнги прям ухватил удачу за хвост, как ту самую жар-птицу, да хоть оторваться на этих идиотов можно, пока его никто не видит. И дабы воплотить всю общую картину и дополнить её и фонически, кто-то из толпы ша́феров воспроизвёл голос тех самых овец,       — Ме-е-е-е-е....       И вся толпа зычно засмеялась, а потом все стали затихать, бо взгляд Юнги не обещал ничего хорошего...       — Долбоёбы, блять... — ласковыми словами альфа умеет пользоваться, вот и тут расщедрился, прям как знал, — Куча придурков, — одарил лаской напоследок, — Ну, хули стои́те, блять, — а хули стоять, действительно, коль этот без ружья уже всех и уложил, — Проходите, коль припёрлись, — гостеприимство – его конёк!       И только Чонгук стоял, как полотно, не слыша ничего, не видя никого, бледнея на глазах.       — Папа, дыши... — напомнил ему сын наставления отца, тряся его за руку, и Чонгук глубоко вздохнул, заново обретая связь с миром.       Ми-ми перевёл взгляд на деда, как тот уже по нескольку раз перестрелял всех по очереди и, отпустив руку отца, подошёл к нему и обнял, прям в охапку.       — Я не скоро пойду замуж, дедулечка... — шепнул ему омежка и Юнги прям и раскис, – Я с тобой останусь... — и вот прям кажется, и отлегло у деда, прям румянец к лицу вернулся!       И пока все гости размещались по комнате, чинно так садились по диванам, прям на краешке, как будто до этого никогда тут не были, Чонгук ходил кругами по гостиной, вслух репетируя слова, стараясь ничего не упустить, изложить всё чётко и ясно.       И дай Господь, не запутаться от волнения.       Он смотрел в ту сторону, где там, за поворотом и маленьким коридором, находилась комната его омеги, и тело затрепетало, когда он вспомнил вчерашний поцелуй Тэхёна. Такой животрепещущий, такой обещающий...       И в душе воцарился хаос, бередя сознание, когда он услышал голос Тэхёна, потом и голос Сонхи и глаза Чонгука непроизвольно увлажнились, когда он услышал его шаги, а потом и его самого увидел...       И сердце замерло, готовое сорваться в сумасшедший скач, и дежавю его накрыло, когда он вспомнил ту их первую встречу.       ....Когда красивые руки протягивали ему ковшик с водой, а Чонгук был в жёстком похмелье... Такое не забывается!       ....Как он видел только тень и его пяточки сверкали, убегая за поворотом, а потом...       ....Потом в бане, когда Тэхён, тогда ещё юный мальчик, прятался за его омежкой, а Чонгук стоял обнажённый...       ....Тэхён тогда его боялся безбожно и таял в воздухе его запах, чистый и нетронутый, оставляя после себя щемящий аромат малины.       ....Ведь только шестнадцать годков ему было – кому-то может быть и взрослый, а для бати ещё дитя...       И так его сладко полосануло от тех воспоминаний, что даже ознобом пробило, так он весь прям и дёрнулся!       Тэхён был ещё юным, когда они познакомились, а сейчас... Сейчас к нему на встречу выходил прекрасный омега, согласившийся стать его спутником жизни...       Светлые волосы были зачесаны назад, открывая красивый лоб и они казались альфе ещё светлее, или это просто Тэхён светился особым образом. Его длинные реснички были подкрашены чёрным, на губах розовый тинт, а на щёчках природный румянец...       И ноги у обоих ватными стали...       Казалось, что они оцепенели в этом предвкушении, находясь на расстоянии вытянутой руки, ощущая возбуждённые запахи друг друга.       Омеге так хотелось прижаться к своему мужчине, почувствовать его силу и признаться, что любит его...       Господи, так любит...       А Чонгук был готов вечно неотрывно смотреть на своего омегу, наслаждаясь им, впитывать его в себя, без остановки, без остатка...       Весь вид мальчика говорил о волнении, когда он не выпускал из своих рук ладонь Сонхи, держась за него, словно за якорь, пока Чонгук понимал, что не может нормально воздуха глотнуть.       Тэхён подошёл ближе, поднимая на альфу взгляд и было видно, как в его красивых глазах собираются слёзы... Он это и сам понял и поднял руку, касаясь своего лица и так мило улыбнулся, пожимая плечами, указывая пальцем на глаза.       — Не размазать бы...— его голос прозвучал тихо, едва слышно и Тэхён, по привычке, продублировал слова жестами, а Чонгук был готов эти жесты мысленно копировать снова и снова...       Дрожащими пальчиками он коснулся золотого колье из рубинов, так напоминавшие капельки крови на его светлой коже, как подарок родителей, и в этот самый момент Тэхён отвёл взгляд от Чонгука, замечая, как отец стоит в сторонке и, глядя на своего ребёнка, не может сдержать дрожание подбородка...              — Ну... — как выстрелом пронеслось по комнате и кто-то хлопнул в ладоши, призывая всех к вниманию, — Пожалуй, начнём!       И всё, что было отрепетировано альфой, всё, что он так тщательно заучивал и повторял, куда-то испарилось! Он бы не смог вспомнить ни единого слова, даже под страхом само́й смерти! Мысли, как стрелы, следовали одна за другой, вспыхивали и исчезали с такой же скоростью, и его беспокойство росло, приобретая масштаб катастрофы.       Юнги, замечая ступор Чонгука, воспользовался ситуацией и, сделав глубокий вдох, шагнул к сыну навстречу, разворачиваясь к гостям лицом, позорно понимая, что и он тоже, как и Чонгук, не может расслабиться и успокоиться.       И лишь нежным сжатием руки Тэхён заставил отца посмотреть ему в глаза, и кажется, что Юнги понял, когда едва не задохнулся, замерев от восторга, глядя, как сверкает счастьем его ребёнок, и он смотрел в эти удивительные глаза, которые ему доводилось лицезреть вот уже как несколько лет.       Да, Тэхён вырос...       ....И превратился из того маленького и затравленного мальчика, в прекрасного омегу, с которым так жестоко поступила судьба, о́тняв у него настоящих родителей и заставив пережить лишения.       ....Он вспоминал, как этот омежка, онемевший от страха, брёл за ним по лесу, босой и напуганный, а альфа приложил все усилия, чтобы этот малыш, с огромными глазами и такой ранимой душой, мог жить дальше.       ....И кто бы только мог подумать, что такой нелюдимый и вечно хмурый человек, как Мин Юнги, приведёт в свой дом ребёнка и без всяких слов оформит над ним опекунство, спасая его чистую душу, и разглядит ту страшную пустоту и заполнит всё любовью.       И вот сейчас наступил тот день, когда он отдаёт его в руки другого... И отцово сердце заходится и радостью и плачем... Ему так захотелось протянуть к нему руку и поправить маленькую прядку волос, отправляя её за ушко и вспомнить с ним те дни, что они прожили вместе – как они притирались и познавали друг друга, как они находили общий язык, а Юнги учил с ним вместе язык жестов...       Последние же дни ему хотелось просто слушать его голос, нанизывая его, слово за́ слово, как жемчужины, на ниточки. Он тогда так отчаянно всматривался в сына, когда тот говорил без устали, а Юнги ловил себя на мысли, что он не слушает его, что щебечет Тэхён своим чарующим голосом, нежели он слушает сам его голос – немного низкий, мягкий, как шелест ветра, летящий по колосьям молодой пшеницы.       Утонув в мыслях в какой-то момент, Юнги перехватил взор Сонхи и почувствовал, как в душе кипит что-то...       А это просто любовь...       Пронеслось где-то в его мыслях и альфа зажал губы зубами, пряча дрожащую улыбку и глянул на Чона, как тот трясущимися руками разворачивает какую-то бумагу.       Взгляд Чонгука застопорился на смятом листе, он быстро прошёл по строчкам огромными и испуганными глазами, комкая и тут же ровняя лист, пытаясь прочесть хотя бы слово.       Тэхён и сам заметил, как волнуется его альфа и молящим взглядом посмотрел на омежку и Ми-ми улыбнулся, понимая, что явно требуется помощь. Он сильнее сжал отцову руку и это подействовало правильно – альфа прокашлялся, потом окинул всех взором, словно прося о помощи, и глубоко вздохнул.       Взгляд его смягчился и он глянул на омегу, а потом и на его отца. И все замерли в ожидании, боясь нарушить это чарующее волнение.       — Я... — начал Чонгук и глянул на малыша Ми-ми, исправляя себя, — Мы... — и снова прокашлялся в кулак, уже немного увереннее, — У меня было так много страхов и я так сильно старался оградить нас от них, оградить от переживаний, — и он снова глянул на сынишку, как тот поглощал слова отца, как губка, не отводя взгляд, — Я не хотел, чтобы мой сын проходил через трудности, через какие прошёл я... — и он перевёл дыхание, сглатывая слюну, — Нам было непросто одно время... Было очень больно... — и он часто-часто захлопал ресницами, отгоняя слёзы, — Я думал, что лучше запереться в своём маленьком мире и переждать, до поры до времени... — Чонгук встретился со взглядом хёна, краснея, как мальчишка, — Но сейчас я не хочу... — он весь трепетал, чувствуя к себе много внимания, а сам умолял себя,       «Только бы не разреветься...», и зачем только подумал об этом, как внутри всё запекло, а глаза увлажнились ещё больше, — В нашей, жизни появились вы, — и он понял, что его голос искажается от эмоций, но не потупил взор из-за слёз, а заглянул каждому в глаза, — И я понял, что не хочу закрываться и ждать чего-то... И я хочу, чтобы в наших жизнях были вы все... — и Чонгук не выдержал, всхлипывая, — Мы полюбили вас...— и он снова глянул на сына, как тот светился и также, как и отец, не держал эмоции, а просто позволил слезам течь, — Я полюбил тебя... — и он посмотрел Тэхёну в глаза, прямо посмотрел, словно перед ним только он стоял, — Вот...— кажется, он это сделал, сказал, что хотел, что думал... — И теперь вам решать, — и он скомкал бумажку, зажимая её в руке, понимая, как сильно дрожат его пальцы, а потом засунул её в карман, сразу смахивая слезу, и, дабы успокоиться, посмотрел в пол, а потом посмотрел на омегу, — Тэхён... — и он увидел, как на него глянул мальчик, во взгляде которого читалась любовь, — Юнги-щи, — Чонгук глянул на альфу, не в силах вынести слёзы своего хёна, — Сонхи-щи, — он перевёл взгляд на омегу и хотел что-то ещё сказать, но эмоции преобладали, и Чонгук наклонился, унимая поток слёз, ощущая ком в горле.       — Выходи за нас замуж, Тэ-Тэ, — выпалил Ми-ми и детское сердечко не выдержало такого трепетного напряжения, и омежка громко всхлипнул, едва ли не расплакавшись, таким образом поддерживая батю.       — Ой, прям щас и потечём, — сказал один из ша́феров Чонгука, и действительно, у кого-то сердечко не выдержало и крепкие альфы расчувствовались, как мальчишки, и вся толпа поддержала Чонгука, хлопая того по спине, прячась за смехом.       — Я люблю тебя... — из-за спёртого горла получилось сказать очень тихо и Чонгук откашлялся, — Я люблю тебя... — повторил он громче и так отчаянно хотел, чтобы ему верили!       Ему нужно было, чтобы ему верили, и Чонгук подошёл ближе, почти вплотную, останавливаясь возле Тэхёна, заглядывая тому в мокрые глаза, и затаил дыхание.       — Я хочу, чтобы ты был в моей жизни, — едва слышно прошептал Тэхён и Чонгуку показалось, что кто-то вытащил из него позвоночник, насколько сильно он дрожал, — Ты моя Луна, Тэхён... — он совсем не понимал, что говорил, но мысли сами из него выходили, и он наблюдал, как менялось личико омеги – Тэхён слегка поднял брови, не совсем понимая начала...       — Луна? — кто-то спросил сзади, — Не солнце ли должно быть? — но на лихача шикнули, заставляя всех молчать, и Чонгук, не обращая внимания, продолжил.       — Именно Луна, Тэхён, — сказал он более уверенно, кивая головой и держа омегу за́ руки, — Солнце светит для всех планет, а Луна только для одной... И светит она, даже когда темно... — он говорил шёпотом, а вокруг них была абсолютная тишина, и было слышно даже самый незначительный звук и дыхание, — И она каждый день разная, и она влияет на землю и её настроение... — Тэхён улыбался, пока слёзы текли по его лицу, и таки да, туш совсем немного потекла... — Ты мой спутник, Тэхён... Ты моё всё... И я чувствую себя живым, когда ты рядом, когда я вижу тебя...* — и Чонгук выдохнул, словно скинул с себя тяжесть.       — Ой блядь...— проныли из толпы слезливо.       Чонгук обнял своими ладонями его лицо и заглянул в глаза и у него дух перехватило от выразительных глаз омеги.       — Ты выйдешь за меня замуж? — казалось, что он ждёт ответа вечность, пока Тэхён глотал воздух.       — Надо вообще-то кольцо подарить, — напомнили ему из толпы и действительно... Чонгук совсем забыл!       Он глянул на сына, как тот протянул ему коробочку и, отойдя на шаг, Чонгук стал перед ним на одно колено и Ми-ми, от умиления, заплакал...       — Я тоже так хочу-у...— не выдержал ребёнок и закрыл ладошками личико.       Чонгук открыл коробочку и посмотрел на Тэхёна, как тот светился особым светом... И альфа бы свалился в этот самый момент, когда смотрел на самую красивую улыбку в мире, как эти глаза излучают счастье, светятся софитами и говорят что-то, говорят без умолку, а Чонгуку и переводить не нужно, там слова любви и их не счесть!       Тэхён протянул ему руку и Чонгук, трясясь, как от мороза, надел ему колечко на пальчик и сразу встал перед ним, пока у самого́ омеги остановилось дыхание.       И словно они одни оказались в целом мире... Словно никого не было рядом!       Ни притихших друзей, которые впервые видели Чона таким, ни приёмных родителей Тэхёна. Они словно были в своём мире, в своём счастье, и Чонгук не выдержал и сгрёб в охапку своего омегу, и поцеловал при всех!       И они совсем не видели, как Сонхи оттащил своего альфу подальше, когда у того искры посыпались из глаз, видя такое безобразие... Как мудрый омега закрыл Мину обзор, будто шоры у коней, и тихо шептал своему альфе, что так нужно и чтобы тот смотрел только на него, хотя в глазах Юнги и понимание было и негодование, но Сонхи был настойчив, и альфе ничего не осталось, как склонить свою буйную голову на плечо своего омеги и затихнуть, пока буря пройдёт, (когда это безобразие закончится), а омега гладил его по затылку, нашёптывая, как маленькому.       — Так надо, понимаешь..? — тихонечко он говорил, пока альфа сопел недовольно, — Просто пришла пора... И нужно отпустить, — и Юнги сделал глубокий вдох, принимая наверное, или...       Поцелуй двоих не прекращался, наводя на всех лёгкий стыд и стеснительные улыбки.       Когда Чонгук наконец-то разжал объятия, со всех сторон раздались аплодисменты и Тэхён заморгал часто, хватая воздух ртом, и опешил от неожиданности, прячась в шею альфы, со стыдом соображая, что их видели все присутствующие.       Он выглянул из-за плеча Чонгука и увидел, как его друзья наслаждались таким зрелищем. Только Чонгук совсем не стеснялся никого, крепко обнимая теперь уже своего жениха.       И они не сразу могли понять, что их свадьбу назначили на сентябрь, когда ещё солнышко радует теплом, когда земля одаривает своими дарами, когда в ночи ещё можно долго сидеть на веранде, укутавшись в тёплый плед, слушая, как где-то далеко-далеко стрекочет запоздалый сверчок.                                     ***                                 Дождь прошёл, оставляя после себя свежесть и с крыш ещё капали последние капли. Деревянные полы парили под лучами солнца, что уже стало выглядывать из-за облаков, прогревая воздух.       Юнги сидел на веранде и смотрел, как Петруха ходит по двору и так по деловому разглядывает свои владения. Взмахнув крыльями и кратко кудахнув, он запрыгнул на веранду и подошёл ближе к хозяину, цокая по деревянному полу когтями, глядя на него шустрыми глазами, пока огромный гребешок навалился на переносицу. Вытянув шею, петух замахал крыльями, а потом, заплясав на месте, громко кукарекнул и снова глянул на человека.       — Иди ты нахуй, — у Юнги же одна, всем знакомая траектория, — Пока я тебя собакам не отдал!       А на душе гадко...       Гадко и противно...       Ни облегчения, что ему так и вопили во всё горло, да во все уши, ни обещанной лёгкости! Только гнетущее ощущение чего-то неправильного. Он бы сейчас свернулся калачиком и спрятался ото всех под одеяло и лежал бы и не носа не выказывал бы...       И кажется, что он угодил в свою собственную ловушку, прям со всего разбега! Словно в болото плюхнулся, а ещё лучше в дерьмо! Ему так и не удалось уснуть, хотя он честно принял на душу успокоительное, как и полагается в таких случаях.       И эта ночь пройдёт также, как и предыдущие...       Альфа открыл бутылку пива и отхлебнул четверть и кратко посмотрел на планшет – там шёл баскетбольный матч, но ему было совершенно неинтересно. Он едва повернул голову, когда услышал шаги за спиной, а потом такой нарицательный вздох и в его поле зрения появился Сонхи.       — И долго ты страдать собираешься? — омега вытер руки о фартук, — Смотри, а то своим страданием всех распугаешь! — высказался омега и зашёл в дом, цыкая на ходу.       — Никто меня не понимает, — буркнул Юнги себе под нос и снова отпил пива, — Вы все бездушные люди, — и снова глоток, а в голове, прям как телефонный столб – гудит и трезвонит, — Всем похуй, — и только проговорил это, как Петруха что-то ему кудахнул и наклонил голову в бок, — Только ты и я остались, братан, — и он поднял бутылку, салютуя петуху, который стоял неподвижно и словно с укором смотрел на альфу, прям всем своим видом спрашивая,       — Что ты уже успел такого натворить?       А что он мог такого натворить??       И самому себе не верится, что он пошёл на сговор со своей совестью, а теперь бы на попятную, да только как он сможет? Как посмотрит сыну в глаза? В эти огромные и сияющие, как алмазы!?       Ему до сих пор плохо, оттого, что он так легко принял этих сватов, что пришли от Чона, просить руку и сердце его сына...       Да, сглупил!       Да, пьяный был!       Или нет? Скорее успокоительное так на него подействовало, или нотации Сонхи, что он стал слегка тормознутым.       И сказал бы, что стратил, как в игре, что мелочь играет с ребятнёй во дворе – натянут резинку вокруг столба и давай скакать, как зайцы! И откуда у них сил столько?       — Ой, не надо на меня так смотреть! — его уже начинало бесить, что Петруха глядел на него, как молчаливый судья, — Я знаю! — только толку мало оттого, что он знает, — Вот будут у тебя свои дети, тогда поймёшь, — и тут же понял, что его дети, и вообще-то весь его гарем, у них на столе, — Ой, короче..! — и он снова махнул рукой на петуха, — Тошно мне... — и прям за душу схватился, где трепещет она, родимая...       — Может зелёночки налить? — раздался сзади него голос, — А то я смотрю, никак тебе не легча́ет, — Сонхи вроде и сострадательно смотрит на мужа, но с другой стороны – он, чё ли первый, кто дитя своего замуж отдаёт?? — Ой, угомонись ты уже, ради Бога! — как-то ж нужно Юнги выводить из этого двойного джек-пота – и похмелье и печаль, — Чай не на другую планету он уходит! — и сам омега рядом садится, показывая ему, что он же на его стороне, наполовину только, да берёт бутылку и прям перед альфой допивает пиво, да прям без зазрения совести!       А Юнги только заглянул туда, а там тю-тю, нема ничё!       — Так, пострадал и хватит! — омега встаёт и вздыхает тяжко – вот ему и правда, легче с детворой разобраться, чем с мужем, у которого если не понос, так золотуха, — Жизнь вообще-то так устроена, что мы детей своих в чужие руки отдаём, — вот прям на пальцах ему расписывает, а тому всё по́ боку! — Ты думай как... — и Сонхи самому себе по виску трогает и этому балбесу по́ лбу, а Юнги кажется, будто ему гвоздь в башку воткнули, — Ты не только сына замуж отдаёшь, ты ещё одного сына в дом принимаешь! — как неписанную истину ему глаголет, прям как дважды-два, а тот только вздыхает тяжко, ну прям, ей-богу, на измор берёт! — Так! — уже терпения и у Сонхи заканчивается, — Давай, хватит! — и сам встаёт, — У меня, вон... — и рукой машет, на ходу придумывая причины, — Ножи не то́чены!       — Щас наточу... — бурчит Юнги, как недовольный подросток, а сам уже чует, что и сам палку перегибает со своим характером и поведением, но прёт же!       Сонхи ему вынес все ножи и ско́пом на стол положил.       — Давай, отлепляйся уже от скамейки-то! — омега уже и по-настоящему злиться начинает, — А то пока ты тут страдать будешь, зима наступит!       — Да наточу я! — уже и Юнги начинает беситься, что ему не дают пострадать и опохмелиться заодно, как положено, — Достал... — бурчит себе под нос, а сам и переживает, не услыха́л ли его Сонхи, — Вот наточу и яйца этому быку отрежу нахрен! — а сам идёт в сарай, да по дороге отшвыривает всё, что плохо лежит, и включает циркуляр, да со всей злостью точит их, да представляет, как он будет их отпиливать, чтобы ошмётья летели, да прям в мыслях и представляет, как этот боров его сы́ночку...       Ой, беда-беда...       И аж тошно стало!       — Ну сука! — ему ж ведь жалко ребёнка и с такой дурью швыряет нож, что тот легко, как по маслу, встревает в стену, и аж полегчало...       Вот ей-богу!       Схватив все ножи, он понёс их в дом, да хотел уже было тикать, как сзади него появился Сонхи, как призрак.       — Ты куда? — коротко спросил омега, а Юнги прям и замер на месте и для верности глаза закрыл, мол, нет меня! Пропал! Испарился!       — По делам! — буркнул Юнги недовольно; он, что – школьник, чтобы отсчитываться перед учителем.       — По каким? — ну прям перестрелка какая-то и всё тут!       — По важным!! — рычит Юнги, а сам же понимает, что он сейчас как стёклышко прозрачное, на нём прям так и написано – весь кайф перебить этому борову, бо Тэхён к ним с утра как ушёл, так ещё и не появился, — А тебе какое дело-то? — вот он ещё и огрызается, ну! — Лопату надо мне! — а на кой хер ему сейчас лопата, придумать не может, окромя как шандарахнуть этого быка плечистого!       — Не надо тебе лопату, — Сонхи прям за него всё решает, а у Юнги перед глазами картина стои́т, чем они там заниматься будут... или занимаются уже, — Иди лучше зубы почисть! — вот прям не хочет он слезать с мужа, а у альфы перед глазами темнеет, — Зубы с утра нечищены! — вот дались ему те зубы!       — Да на кой хер мне эти зубы чистить?! — кажется, что будет драка! — Хули мне тут чистить десять зубов-то?! — ну ладно, не десять, а больше, ну и правда же – хули? — Чё, больше мне заняться, что ли, нечем?? — и так бы и стукнул рукой по́ столу, мол, «Кто в доме хозяин?», но промолчал.       — Ну ты ж для чего-то чистишь свои десять сантиметров? — та-ак, а вот кажется, и молния блеснула...       — Чё блядь..? — Юнги прям так и опешил, — Какие нахуй десять сантиметров?! — и прям глаза большие стали, — В смысле десять сантиметров?! — миссия Сонхи выполнена – переключился мужик, прям как по волшебству! — А с хуя ли это десять сантиметров? — всё! Заклинило!!       — Ой, да ладно, — тут уже и Сонхи заерепенился, но понял, что задел за больное, — Ладно, не десять! — а сам думает и как же ему теперь реабилитироваться?? — Одиннадцать..? — поступает умнейшая мысль, а для Юнги и это звучит, как пощёчина!       И как он развернулся, прям воздух вокруг себя всколыхнул, и в ванную рванул! Зубную щётку хватает и полтюбика пасты туда – шмяк, чтобы мало не показалось и обратно к своему жестокому супругу, да прям перед ним стал и давай зубы наяривать!       А тот стои́т и сам уже не рад, что они ни с чего, прям на ровном месте сцепились!       И вроде хочет Сонхи примириться, да как-то не с руки – альфа стои́т, как чайник кипит и зубы чистит, а пена прям на пол падает! А мириться-то нужно как-то!       — Ну ладно...— начинает он первый и понимает, что задел мужика прям за струны души, у них же это прям на первом месте, — Ну чего в сердца́х-то не скажешь, ну..? — ой, батенька, теперь вы на особом списке, ага...       Достоинство задеть, писюн то есть, это вам не лясы точи́ть! Это ого-го!! Как достояние республики, матьегоити!       Юнги ещё долго пепелил взглядом мужа, соображая месть, а это дело не за горами, знает он, когда у милого период начнётся, вот тогда и поиграем в догонялки!       А сейчас его другое гложет и покоя не даёт! Он мысленно плюётся, и уходит обратно в ванную, дела доделать, да вот прям неймётся ему!!       Да какие нахуй десять сантиметров??       Закрыв дверь на щеколду, не ополоснув зубы, Юнги снимает штаны и смотрит вниз, хватая рукой своё достояние и хмыкает так довольно и на дверь косится.       — Нихуя не десять! — и снова улыбнулся, надевая штаны, — Десять сантиметров!! — кривится он, — Тут как встанет, так и захлебнуться можно! — и кто скажет, что ему за сраку лет и он туда же, как и все мужики??       Довольный, он выходит из ванной и, проходя мимо мужа своего, сощурился, мол, ничё-ничё, мстя моя будет, ой-ой-ой, какая... А Сонхи ж тоже не дурак, понял в чём дело, когда тот на щеколду закрылся, как мальчишка пубертатный, который раз за разом свой причендал проверяет – а вдруг вырос?       Не, ну а чё??       Ну мало ли чё??       Развернув плечи, как паровоз, альфа пошёл на улицу, да прям и опешил слегонца, когда прям, промеж ног, пробежали Сон-и и Пен-и, и с весёлым лаем бросились в дом, минуя грозного стража, в лице самого́ хозяина. Следом за ними забежал и Ми-ми, обнимая деда и сразу забежал в дом, где во всю пахло едой.       Юнги с каким-то замиранием сердца слушал, как мелочь щебечет с Сонхи, что ночевать у них будет, пока у самого́ на душе опять кошки зацарапали.       — Не понял...— и он вернулся в дом, глядя на этих сговорившихся преступников, — А шо такое? — и тут прям и шапка на вору́ горит – Ми-ми не при делах, да и Сонхи на мужа не смотрит, всё взгляд отворачивает, а Юнги прям так изменой и запахло, — А шо такое? — вот прям чуйка какая-то, что эти ту́та, а те та́ма!! — Я не понял...— и всё, кажется, что очень даже понял, — А ты чё один пришёл, а мелочь? А где эти..? — и альфа к Ми-ми, а тот тикать, якобы забыл чего-то в комнате, а сам за дверью спрятался, бо у деда чуйка на такие дела, когда батя с Тэхёном остаются вместе, Ми-ми же посылая к дедушкам.       Ой, не там мысли Юнги, ой не там! Ему бы бежать через двор, да в дом к тому борову, да погонять его, как быка во́ поле, чтобы сил на «остальное» не хватило!       Только чует сердце батино, что будет делать с его кровинушкой этот оглоед, так прям в глазах и темнеть начинает! Прям мысли поганые в голову лезут, как тараканы!! Фу, ты, падло такое!!       — Та-ак... — потянул дед, уже предвещая наступление, — Сговорились значит! — и так пальцем прям и грозится, — Ну, я вам такое устрою! — и к выходу пошёл, прям Наполеон, ни дать ни взять!       Шаг размашистый такой, деловой, взгляд, полный решимости, ему бы меч в руки – и все враги ниц паду́т от страха и уважения.       — А ну-ка стой! — заорал Сонхи, уже едва выдерживая пыл своего альфы, — Куды́ пошёл? — орёт, а сам уже и полотенце в жгуты крутит, чтобы побольнее хлестануть, — Чего забыл та́ма? — и омега так смешно хлопает глазищами и руки в бо́ки ставит, как борец, — Дай им «воздухом подышать», оглоед! — а сам подходит ближе и ближе, а альфа дальше и дальше отходит, — Они ж скоро поженятся! — а чё говорить, если бате туго доходит, тугодум, матьегоити, — Ты ж им продыху-то не даёшь! — Сонхи уже и шипеть начал, — Молодые они! — ну а как деду докажешь, а??       — Вот поженятся, путь тогда и это... — и Юнги изобразил именно это – несколько раз соединяя руками, изображая одну сферу.       — Ему почти двадцать оди-ин! — тянет омега, а тому хоть бы хны – смотрит, как сыч надутый, — Он взрослый мальчик, — говорит Сонхи голосом мягким таким, нежным, — А ты... — и как дал бы по рогам, чтобы там всё на место встало, — Угомонись уже, отец! — а сам омега, хоть и ругается, но уже и обнимает своего окаянного, такого бешеного, такого любимого, такого собственника, — Нужно отпустить... — мягко так его успокаивает, нежно, ласково, и глаза закатывает, типа достал же, ну!!       — Как..? — уже канючит взрослый мужик, прям ещё секунду и заноет, — Как отпустить..? — ему бы платочек под нос, он бы не отказался, так бы и пустил слезу отеческую.       — Молча! — омега губы сжал в одну полоску, — Иди ешь давай, — Сонхи таким тоном сказал, что попробуй теперь отказаться, — И ты тоже! — крикнул омега и из-за двери сразу появился Ми-ми с собаками под мышками, — А то блины остынут, — сказал омега вполголоса, а сам думает, что слава тебе Господи, гроза миновала...       Пока...       — Деда, — обратился Ми-ми к дедушке Сонхи, — А дедулечкина кровь правда, вкусная? — честно и правдиво спросил ребёнок, откусывая вкусный блинчик, со сметаной, глядя на обоих дедушек, как они смешно замерли и переглянулись.       — Я ж не знаю, милый, — ответил Сонхи, а сам уже смотрит на Юнги, как тот низко наклонил голову и зачем-то стреляет взглядом на мелочь, очень активно что-то ему безмолвно высказывая глазами, — Я ж не питаюсь кровью, малыш, — но кажется, что уже начнёт, — А почему ты спрашиваешь? — и нежно поправляет непослушные вихры на голове омежки.       — Так дедулечка ж сказал, что ты ему всю кровь выпил через трубочку, — и огромными глазками смотрит на Сонхи, ожидая ответа и переводит взгляд на деда Юнги, как тот все маты в голове перебирает.       — Мозгов нет у твоего дедулечки, дорогой, — прям по слогам произнёс Сонхи, посылая мужу очень активные вайбы, — Там уже и думать нечем, если что, — и зыркает на мужа, а тот и головушку не поднимает, знает, что пиздюлей отхватит.       — Конечно нечем, — соглашается с дедушкой омежка, мака́я блинчик в мёд, — Дедулечка сказал, что ты ему уже давно мозг съел чайной ложечкой, да? — и ребёнок снова посмотрел на обоих, теперь уже совсем не понимая, почему наступила такая непонятная тишина, а потом Сонхи улыбнулся, глядя, как Юнги покраснел, как помидор.       — Ну-ну, — ответил Сонхи, а что это означает это самое «Ну-ну», мальчику так и не сказали...                   Удаляющиеся шаги ребёнка и весёлый лай собак уносился вдали, когда Чонгук крепко сжимал ладошку омеги. Какое-то время они сидели, словно к дивану прикипевшие, а потом Чонгук вскочил, легко поднимая омегу на руки, унося его в свою комнату.       — Никто не придёт? — тая от стыда, прошептал Тэхён, а сам уже едва держался на ногах, когда альфа закрыл дверь в спальню и прям тут, в углу, прижал к стене худенькую фигурку своего омеги.       — Сонхи не даст никому придти сюда, — успокоил его Чонгук и горячие руки скользнули под тонкую одежду и альфа ощутил рой мурашек, что атаковал нежное тело омеги, когда Тэхён понял, что всем станет известно, чем они тут могут заниматься.       Теперь, когда Чонгук наконец-то мог к нему прикоснуться, рук оторвать не сможет, насытиться не сможет его близостью, его телом, его поцелуями...       Он быстро раздевал его, хотя хотелось делать это томительно медленно, вкушая каждый стон, каждый вдох, каждый миллиметр его вкусного тела.       Прижавшись всей мощью к тонкому омежке, Чонгук целовал его, не давая от себя оторваться, поглощая и стоны и вздохи. Он согревал его теплом своего тела, хотя Тэхёну было очень жарко. Отчаянно глядя на альфу, омега отдавался своему жениху, ощущая, как жадные руки скользят по его телу, касаясь твердых сосков.       — Мне нравится, когда ты на меня так смотришь, — прошептал Чонгук и Тэхён посмотрел на альфу так отчаянно, так очаровательно, так моляще, — Говори мне...— шептал ему Чонгук, целуя уши и шею, пока сам Тэхён дрожал, как листик на ветру.       — Что говорить..? — спрашивал он тихонечко, сам же тонул в его руках, плавился, как масло.       — Что угодно говори... — отвечал ему Чонгук и сам же себе противоречил, затыкая омегу сладким поцелуем, унося куда-то в водоворот ощущений, — Только бы я тебя слышал... — прошептал ему в самые губы Чонгук и снова впился в его рот, и как понять мальчику, что от него хотят...       — Нас ведь могут услышать... — и правда, страх быть услышанным тревожил его больше всего, — Там отец... — но даже это не могло остановить альфу, когда он пробирался к сокровенному, целуя открытые для него губы, сталкиваясь с горячим языком.       — Ми-ми тоже на стрёме, — коротко ответил ему Чонгук, по-честному и впервые не заботясь о последствиях.       Его глаза не отрывались от поплывшего омеги и Чонгук хотел видеть всё – как Тэхён тает в его руках, как он дрожит, хватаясь за альфу, как он хрипит и шепчет что-то несвязное.       — Господи... — прорычал Чонгук, — Ты с ума меня сводишь... — и его руки скользнули ниже, хватая за маленькую попу, легко приподнимая омегу, сразу расставляя ему ножки, будто он умирал от жажды за ним, — Я так сильно соскучился, — шептал альфа, не давая возможности ответить и топил омегу в новом поцелуе, а потом отпустил мальчика и стал спускаться вниз на колени, затрагивая языком всё на своём пути вниз, распаливая его своим горячим дыханием, — Я хочу тебя всего, — шептал он, пока омега закрывал трепещущие ресницы, уже предвкушая, что с ним сейчас произойдёт, пока Чонгук добирался до его паха, — Господи, как же ты пахнешь, — прорычал Чонгук и Тэхён всхлипнул и поплыл, когда его горячий и требовательный рот накрыл маленький член омеги, и Тэхён едва не вскрикнул от ощущений, когда альфа, воспользовавшись моментом, растягивал удовольствие, ощущая у себя во рту его прелесть...       Тэхён вскрикнул, но сразу прикрыл рот ладошкой, когда Чонгук ласкал язычком его тугую головку члена, вбирая в себя его вкус и запах. Он опускался ртом вниз, пока его нос не столкнулся с гладкой кожей на лобке омеги и Тэхён промычал его имя...       — Чонгук-и мой...       — Ты пахнешь мной, — прохрипел альфа, отодвинувшись от его тела, глядя снизу вверх на омегу, — Ты мой...— и он снова прильнул к горячему телу мальчика, вбирая его в себя целиком.       Пальцы омеги запутались в чёрных волосах, когда Тэхён не мог нормально ни говорить, ни дышать. Он покусывал свои губы, шаря по ним язычком, пока внизу назревал ураган, грозивший унести его далеко...       Чонгук гладил его раскрытые бёдра, касался пальцами поджатых яичек, аккуратно касался входа в его пульсирующую дырочку и млел от запаха малины.       Тэхён же стоял перед ним, полностью раскрытый, такой податливый, такой сладостно греховный, такой желанный и смотрел вниз, остекленевшими глазами, боясь упустить возможность всё увидеть, но при этом дико стесняясь своего интереса.       Чонгуку хотелось поскорее погрузиться в него, утоляя боль в паху, но он не мог пропустить то зрелище, когда Тэхён, дрожа всем телом, просил своего альфу то немедленно прекратить, то не прекращать, и, супроти́в своему желанию он держал его за голову, боясь провалиться в сладостную бездну.       Но и было что-то потрясающее в том, какое-то электрическое возбуждение, когда Тэхён стоял перед альфой почти нагой, только в его огромной рубашке, а Чонгук был одетым. И они полностью принадлежали друг другу, без остатка.       Тэхён владел альфой.       Чонгук владел омегой.       И никто другой никогда не заставлял Чонгука чувствовать себя таким – свободным и раскрепощённым, полноценным и таким настоящим. И его тело хотело доказать ему это, что Тэхён и есть его личный сорт героина...       Нежное тело напрягалось с каждой секундой, спина дрожала, а руки сильнее прижимали альфу к паху, пока Тэхён неконтролируемо вскидывал бёдрами навстречу, теряясь во времени и пространстве.       И в такой момент он охнул, потом осел немного, теряя силу в ногах, пока альфа держал его крепко и его голос захрипел монотонно, наполняя комнату тихим и блаженным бархатом. Он кончал рвано, сильно вздрагивая, каждую секунду сильнее прижимая к себе мужчину.       Чонгук же слушал его сорвавшийся голос, запыхавшийся и сладко измученный.       — Чонгук-а... — прошептал он, когда не смог сделать и лишнего движения, — Иди ко мне... Пожалуйста...       Альфа позволил себе оторваться от него, оставляя маленький член снова медленно возбуждаться.       Он встал перед ним, наклоняясь к жаждущим губам омеги, таким требующим и желанным. Языки снова встретились в яром и глубоком поцелуе и Тэхён застонал ему в рот и спустил свои руки на альфьи бёдра, раздражаясь от плотной ткани джинс.       Резким движением альфа расстегнул ширинку, выпуская наружу свой горячий половой орган, прижимаясь к омеге, слушая, как тот рвано дышит от такого жадного прикосновения. — Мне так хорошо... — прошептал Тэхён и покраснел от своей такой, как ему показалось, излишней раскованности.       — Я хочу, чтобы ты снова кричал, — горячо шептал ему Чонгук, сам же понимая, что нельзя, но не мог смолчать, продолжая нашёптывать ему на ушко, — Хочу, чтобы ты кончал на меня, — и он видел, как мальчик закрывает рот пальчиками, стыдясь таких слов, краснея безбожно, — Я буду делать тебе хорошо, пока ты будешь на мне срываться в оргазме...       — О боже...— и ничего больше не получалось сказать.       Чонгук взял его запястья, поднял их над головой и крепко зафиксировал, когда их глаза встретились и взгляды задержались, пока там отражалось дикое желание. Он снова поцеловал его, отбирая и стыд и нерешительность и, подминая свободной рукой под бёдра.       Тэхён снова прижался к мужчине, притягивая его к себе, пробуя его губы и свой собственный вкус, оставшийся на губах альфы, широко раздвигая для него дрожащие бёдра.       — Я так сильно хочу тебя... — захрипел Чонгук, не в силах больше терпеть.       Тэхён хотел бы что-то ответить, но слова растерялись в крике, как только он вошёл в него и они замерли вдвоём, прислушиваясь к телам друг друга.       — Да...— краснея и покрываясь мурашками, шептал Тэхён, — О боже... да...       И его тело соглашалось и отдавало свою нежность своему альфе, так идеально вписываясь в его крутость, пока Чонгук млел от тугости омеги и его жара.       Да...       Они безумно правильно подходили и так чертовски хорошо чувствовали друг друга.       Да...       Как сла́дки были их уста́, когда они не могли оторваться друг от друга.       Да...       Движения их тел шли в унисон, в такт и они прикипали ещё сильнее, чем прежде.       Да...       Они ворвались в жизни друг друга, так внезапно и так правильно, разрывая рутину, возвращая к жизни обоих. Их необузданная страсть и эмоции, их отчаянные потребности в прикосновениях и любви.       Чонгук ощущал и чувствовал, как в омеге разрастается желание быть альфе подчинённым, он слушал, как его голос переходил на хрипы, а хрипы, в свою очередь, превращались в стоны и каждый последующий был громче предыдущего.       Его тонкие руки становились сильнее, когда они обхватывали сильную шею альфы, а ноги обвивались вокруг мощных бёдер.       Чонгук толкался глубоко, сильно и нежно одновременно, уловив их ритм, пока в омеге назревал новый огонь оргазма.       Тэхён сильнее раскрывался, поднося ему себя, а Чонгук уже не мог контролировать своё тело и в какой-то момент они вдвоём оказались на необитаемом острове, где были только они и их сумасшедшая пульсация их тел, сплетаясь в обоюдное биение, когда альфа исторгал потоки семени, наполняя омегу, отпуская свой голос, разрывая горло в сладостных хрипах...       Потом они долго купались, не переставая касаться друг друга, и целовались, скользя руками по пенному, от шампуня, телу. Они смеялись, когда вода попадала им в рот и смешно кашляли, пялясь в глаза друг другу.       Они толкались о плитку в кабинке и бились локтями о хлипкую дверцу, пока лишались рассудка, снова утопая в ласке...       Они нуждались друг в друге, сливаясь языками и телами, снова и снова вкушая запахи и вкусы.       В ту ночь они лежали в постели и нежно целовались, пока омежка обессиленно и влюблённо позволял себя касаться, нежа́сь в сильных руках альфы, пока Чонгук ласкал каждую линию и контур его изящного тела.       И сколько таких мгновений протекало между ними, пока день клонился к вечеру, а они не могли насытиться друг другом.       — У меня есть идея, — прошептал Чонгук, когда они лежали, обнявшись, — У нас осталось совсем мало времени, пока мы не расписались с тобой, — говорил он, глядя в блестящие глаза омеги, и они, словно сговорившись, резво вскочили с постели, словно не было между ними этих нескольких часов жаркого соития и любви, и стали одеваться наперегонки, смеясь и путаясь в одеждах.       Уже спустя некоторое время они шли вместе вдоль береговой линии их озера, такого любимого и колдовского, и держались за руки, а потом Чонгук держал сандалии Тэхёна, пока омега решил пробежаться по воде, смеясь и визжа, когда прохладная вода брызгала ему в лицо...       Полная луна светила над горизонтом и разливалась серебром по тихой воде, отражая силуэты двух человек.       — Спасибо... — тихо прошептал Чонгук, обнимая своего мальчика, — Спасибо, что согласился стать моим... — и Тэхён крепко обнял альфу, пока тот кутал его в свою рубашку, а потом заглянул в самые красивые глазки, полные лунного света и любви.       — Это была хорошая идея, — тихо сказал Тэхён и окинул взглядом отражение луны на воде, — Прогуляться перед сном, — Чонгук провёл по светлым волосам омеги и наклонился к нему, сливаясь с мальчиком губами... — Это и всё, чего я хочу... — хрипящим от волнения голосом сказал Тэхён.       И у него перехватило дыхание, когда альфа поднял его на руки, закрутив на месте, пока омега, расставив руки, летел, и звёзды в небе зажигались и кружились вместе с ним... И месяц освещал двоих счастливых людей, а Тэхён почувствовал, как в глазах защипало от слёз, пока Чонгук обнимал его личико.       — Прожить с тобой хочу...       — А я с тобой... — вернул ему Чонгук и снова поднял его на руки и так и нёс его на руках, до са́мого дома.       А потом они засыпа́ли вместе, уставшие и счастливые...       ....И только батя сидел на веранде и всё смотрел в ту сторону и ждал, когда появится тоненький силуэт и побежит навстречу, как ещё совсем недавно, когда Тэхёну было восемнадцать, а Юнги верил, что его мальчик навсегда останется ребёнком...       Давно уже стихли звуки и голоса́, а он курил свою трубку и ждал, не замечая, как за ним с окошка смотрит Сонхи, прекрасно понимая, что тяжело отцу расставаться со своей кровиночкой...       Кряхтя, Юнги встал и пошёл в дом.       Зашёл в комнату к внуку, глядя, как Ми-ми смешно спит вместе с собаками, как похрапывают они в унисон, а Сон-и с Пен-и лапами дрыгают, видать мчаться куда-то наперегонки радуге.       — Хоть ты меня не бросай... — прошептал он ребёнку и поцеловал в лохматую макушку, погладив нежную щёчку омежки.       — Ему ещё не скоро, — услышал он сзади себя шёпот и обернулся, — Пошли спать, дорогой... — и Юнги пошёл, как ему и было сказано, пошёл и лёг рядом, укутавшись в объятиях своего омеги, погружаясь в его родном запахе, — Всё будет хорошо, вот увидишь, — Сонхи ещё долго гладил слегка поседевшую голову мужчины, пока тот не уснул на его плече.                                     ***                   На всё село свадьба их гремела, музыка дале́че была слышна. Столы яствами ломились – каждый принёс угощение на славу.       Наливка юнгиева пострадала больше всего – все запасы ушли под чисту́ю, зато ни одного трезвого не было, а это знаете ли, едва ли не показатель для некоторых.       От молодых глаз оторвать нельзя было. Оба, как два лебедя, в белых костюмах, рядышком, как магниты – куда один, туда и второй.       Они чинно ходили по двору, принимая поздравления, пока Чонгук крепко держал своего супруга за руку, и часто задавал один и тот же вопрос, — Всё хорошо?       И отвечать не сто́ило, ибо Тэхён светился счастьем, как новая монета.       Ми-ми среди деревенской детворы самый хорошенький был, тут уж и к гадалке не ходи –юные альфы наперебой перед ним петушками ходили, кто лучше, кто красивее, только не знали они, что сердечко омежкино занято уже.       Несколько раз на двор Ми-ми выбегал, за околицу, да всё глаза проглядывал, не появился ли его кавалер, ведь обещал приехать...       Ко двору, синхронно, подъехали две машины и оттуда сразу вышли несколько человек. Красивый и высокий омега, как со страниц модного журнала, а с ним юный альфа, лет десяти, сразу оглядываясь по сторонам.       Высокий брюнет позвал и водителя, махнув ему рукой, но тот так и остался сидеть, выискивая страшного птеродактиля в образе петуха Петрухи.       — Не бойся, я его запёк уже, наконец-то! — засмеялся появившийся Юнги, а сам повернулся в сторону сарая, слыша громкое кудахтанье и хлопанье мощных крыльев своего зверя, — Заходи, не бойся! — смеётся Юнги, а сам думает,       «Выходи – не плачь», но всё-таки улыбается хитренько, глядя, как Хосок, выпрыгивая из машины, несётся в дом, а ему вслед хохочут несколько человек.       Возле своего джипа, смеясь, глядя на друга, стоял Намджун, обнимая своего мужа, пока тот уже искал взглядом маленького омежку.       — Он наверное в доме, — тихо сказал ему Джун и, взяв за руку Джина, они вдвоём пошли в дом, где суетились половина села, готовясь к пиршеству.       Масса незнакомых людей бегали туда-сюда, вынося на улицу посуду, расставляя по бесконечным столам, конца и края которым не было видно.       Казалось, что все жители села собрались здесь. А ведь так и положено – всем миром свадьбы играть и в последний путь провожать...             — Намджун-и-и!! — разнёсся визг на весь дом и альфа едва успел развернуться, хватая на лету́ юркого омежку, радостно визжащего на ухо, — Ты приехал! — счастливо кричал омежка, обнимая крепкую шею мужчины, — Я так сильно тебя ждал! — восторгу ребёнка не было предела и Ми-ми перевёл ясный взор на красивого омегу, Джин, кажется, и мило улыбнулся, рассматривая его, — У тебя волосы выросли, — констатировал малыш, глядя на новую причёску омеги, а потом, осмелившись, хотя этого ему не занимать, коснулся розовых волос пальчиками, — Тебе очень хорошо, — и сразу переменил тему, хвастаясь всему миру, — А мой папа сегодня женится! — и прям язычком клацнул и Джин изобразил такое удивление, закрывая рот ладошкой, и тут подошёл Сонхи, приветствуя новых гостей.       — Добро пожаловать, — обратился к ним хозяин дома и почему-то его внимание привлекло то, как Сокджин смотрел на Ми-ми, — Я отлучусь ненадолго, а Вы не скучайте, — и он тактично оставил их наедине.       — А почему бы нам не познакомиться поближе? — спросил Джин у маленького омежки и протянул ему руку, заглядывая в огромные глазки.       И в этот момент к ним подошли главные виновники торжества – Чонгук с Тэхёном, уже как молодые супруги, новоявленная чета́ Чон.       — Поздравляем вас, — обратился к ним Джин и протянул им руки для поздравления, а Намджун крепко обнял своего друга, хлопая того по могучей спине, протягивая пухлый конверт.       Джин легко обратился к Чонгуку, по-дружески хлопая того по плечу,       — Ты так и не представил меня своему ребёнку? — и омега улыбнулся, закатывая глаза, подмигивая мальчику.              ....А Чонгука словно ударили под дых и на какое-то мгновение он забыл, как дышать... Он вскинул глаза на бывшего мужа и сердце провалилось куда-то, грохоча́ по́ полу. Всё его тело сковало отчаянием и он так и стоял, крепко держась за руку своего мужа, пока Тэхён смотрел на альфу волнительно.       — Всё хорошо..? — спросил он тихо, но Чонгук так и стоял, под пронизывающим взглядом Джина и не мог пошевелиться.       Не мог моргнуть...       Не мог вдохнуть полной грудью, словно его стянули железными обручами.       И почему-то он подумал, что именно так и происходят самые страшные моменты, когда в жизни всё налаживается, когда кажется, что ничто не способно разрушить то счастье, что строилось так долго, кирпичик за кирпичиком...       И вот она – эта суровая реальность, когда на твою голову обрушивается весь мир, но ты не можешь ничего сделать...       И мысли все испарились, словно их и не было, и мир посерел, теряя яркие краски...       И ему казалось, что на него сейчас смотрят все, а самые большие глаза напротив – огромные и таки любопытные – глаза его ребёнка.       И даже Намджун стушевался, когда услышал их разговор и как-то неловко глянул на бледного Чонгука, а потом перевёл взор на Джина и внутри него что-то дрогнуло...       — Малыш... — Чонгук не понимал, как его язык ещё шевелится, как он может что-то им ещё и говорить, — Я хотел тебя познакомить... — и он почувствовал, как по спине течёт пот, а тэхёнова ладошка сильнее сжимает его руку, — Это... это... — и как-то неправильно закружилась голова, словно вокруг него всё завертелось в сумасшедшем калейдоскопе.       — Ну какой же у тебя отец неуклюжий, — засмеялся Джин, глядя на всех по очереди, — Как он мог забыть тебе меня представить? — и омега захлопал в ладоши, — Альфы...— выдал он, как диагноз, махая рукой, — Они всегда всё забывают, — а Чонгук уже приготовился к буре, которая обязательно снесёт всё на своём пути.       — Сынок...— он глянул на омежку, прощаясь со спокойной совестью, — Джин-и... Он твой...       — Крестный папа! — выдал омега ту самую «правду», которую так боялся Чонгук, — Как ты мог забыть об этом?? — и он опять рассмеялся, но заметил, как все расслабились, особенно Чонгук, схватившись за бокал шампанского, как за гантелю, выпивая его залпом.       — Крёстный?! — запищал ребёнок, во все глаза глядя на этого красивого омегу, — Мой крёстный папа? — и в неверии посмотрел на отца, — Мой собственный крёстный?? — и в глазах омежки зажглись яркие, как салюты, огоньки, с каким-то особым пониманием, — Это тот крёстный, что дарит денюшку по праздникам..? И вообще... — и мысли у Ми-ми полетели, когда он вспоминал, чего ещё такого делают крёстные, пока все выдыхали, а Намджун прикрыл глаза, ругая себя последними словами, что так позорно посмел усомниться в своём супруге, — Значит ты ко мне будешь приходить на Новый год, а я буду делать вид, что ты настоящий Дед Мороз?? — ну прям все карты и выложил и даже козырей не осталось!!       — Ну... Типа того...— сражённый наповал таким малышом, не найдя, что сказать, Джин просто развёл руками, уже соглашаясь на что угодно!       И Ми-ми, не мешкая, слез с рук Намджуна, чтобы поскорее обнять своего крёстного папочку, забираясь уже к нему на руки.              И только омежка обнял его, как Джин изменился в лице и побледнел и его глаза наполнились слезами, когда он прижимал к сердцу маленькое тельце родного ребёнка, вдыхая такой родной сливочный, как мороженое, запах.       — Спасибо...— одними только губами обратился к нему Чонгук и почувствовал, как всё это время он был натянут, как струна, а сейчас словно его силы покинули.       — Тебе спасибо...— вернул ему Джин, передавая ребёнка, как переходной вымпел, и сразу отвернулся, вытирая слёзы, не позволяя Ми-ми видеть себя не в лучшем состоянии.       И пока Ми-ми кочевал по рукам, как самая красивая кукла, его взгляд остановился на красивом юном альфе и омежье детское сердечко бросилось вскач. Этот красавец разговаривал с каким-то пареньком, старше его по возрасту, и, несмотря на оживлённую беседу, словно почувствовав на себе пронзительный взгляд, он повернулся и посмотрел на омежку.       И вдруг метаморфоза с ним произошла – мальчик резко покраснел, опуская взор, потом снова глянул и заулыбался так, что ему пришлось закрыть рот рукой, ибо улыбка растеклась на всём лице...       А Ми-ми, кажется, и дышать забыл, так кокетливо улыбаясь, пряча глазки в отцово плечо, а потом так мило захихикал, закрывая пунцовые щёчки ладошками.       Чонгук проследил за взглядом сынишки и обомлел, уже превращаясь из любимого папочки в стража самого красивого омежки.       — Так...— отозвался он, почувствовав, как внутри него закипает кровь, — Кажется нужно бить тревогу, — и он сощурился, вспоминая тот день, когда этот невежа, этот малолетний хам, положивший свой похабный глаз на его сына, повёл себя крайне неуважительно по отношению к нему!       Из одного шока, не отдышавшись, в другой сразу пожалуйте! С корабля на бал, как говорится! Или проще сказать – из одной жопы в другую, без передышки!       — Это кто? — тихо спросил Джин и все повернулись, рассматривая этого интересненького маленького джентльмена во фраке.       — Ой, какой хорошенький, — потянул Тэхён, складывая ручки перед собой и резко замолчал, когда на него укоризненно глянул Чонгук, нахмурив брови, — Ну... — стушевался Тэхён, но сразу же осмелел, когда рядом с ним стал Джин, как поддержка, — Ну хорошенький же мальчик, — недоумевал Тэхён, совсем не понимая, почему его новоявленный супруг так распереживался.       — И ничего в нём нет хорошенького! — прям выплюнул Чон и почувствовал укол ревности, аж запекло всё внутри, — Чем он тебе хорошенький? — всё, пошла жопа в разнос, а Тэхён стоит, глазищами хлопает и улыбается.       — Он, как ты хорошенький, — выдаёт то, что на душе, — Миленький такой мальчик...       — Он не миленький! — и Чонгук прям чувствует себя, как в тылу врага, — Вы чё, сговорились что ли? — и он зыркнул на всех, где-то краем сознания понимая, что пришла она, жопа полная, не задерживаясь!       — А шо такое, папаша? — и Джин принял такую смешную позу, окидывая альфу с головы до ног, сложив руки на груди, сам же не сдвинувшись с места, а потом цыкнул так смешно и поднял палец вверх, — А теперь внимательно читай по губам, — и он показал на своё лицо, пока сам Чонгук оторопело смотрел на Джина, — Крёстный берёт всё под свой контроль! — и он протянул руку Ми-ми и тот с радостью слез с рук отца и уже неотрывно смотрел на Сану́, который стоял, как самый смелый оловянный солдатик, ожидая свою судьбу, — Надо брать, — омега заиграл бровями и посмотрел на уже своего крестника, так загадочно улыбаясь, и пошёл знакомиться со своим будущим...зятем... пока у всех присутствующих рты так и остались открытыми.       — Чё висим? — прохрипел сзади Чонгука голос хёна, — Чё зависли? — и он посмотрел на эту троицу – Тэхён, Намджун и Чонгук, как они стояли и глазели, как эти двое, крёстный и его крестник, уже во всю вели светские беседы с тем самым невежей, а Ми-ми светился, как новогодняя гирлянда, — Это кто? — и он кивнул на пацана, не сразу соображая, — Чё за кент? — и уже с интересом стал смотреть на бесплатный концерт, вникая в его действие.       — Это тот, кого я готов придушить вот этими руками, — прошипел Чонгук, уже представляя, как захрустят эти косточки на шее, пока Юнги уже понял, что и как, и засмеялся, заскрипев, как старая телега.       — Всё-таки есть на свете Бог, — и он опять рассмеялся, вознося хвалу́ небесам, пока Чонгук, кажется закипал, неотрывно глядя, как под неправильным присмотром крёстного рождается будущая головная боль отца, — Это карма! — захихикал Юнги, хлопая того по спине, — Чем раньше, тем лучше! — и он, засунув руки в карманы, вальяжно так пошёл знакомиться со своим лучшим, так сказать, другом и по совместительству с будущим зятем этого малохольного придурка, — А чё... а мне нравится, — а сам оборачивается и злорадно так смеётся, глядя, как у Чона в глазах темнеет, — Класный парень, чё..? — и он пошёл к внуку, с самой очаровательной улыбкой протягивая руку для знакомства.       — Дедулечка! — затрепетал Ми-ми, хватая деда за руку, — Это Сану́... — и омежка так мило покраснел, хихикая, не в силах улыбку удержать.       — Очень рад! — Юнги потряс руку пареньку, хлопая того по плечу, — Я самый лучший дед этого прекрасного юного омеги, — и Юнги ме-е-едленно так повернулся, глядя на Чонгука, как у того уже и пена со рта потекла, и вскинув бровями, повёл молодых на диванчик, так сказать познакомиться поближе, — А Вы, позвольте узнать Ваши намерения, по отношению к моему внуку, какие имеете? — ну прям не узнать деда и всё тут!       — Самые серьёзные, — ответил юный альфа, честно глядя в глаза мужчине, уже чувствуя в нём своего союзника.       — Можешь на меня во всём положиться! — с уверенностью сказал Юнги, улыбаясь своими маленькими зубами с розовыми дёснами и подмигнул новоявленному зятю, — А Вы, позвольте поинтересоваться, — растекался Юнги перед этим альфочкой, млея от того, что всё-таки месть – это вкусная штука, — С кем прибыли на торжество?       — Там мой дядя, — и Сану́ поискал глазами и сразу улыбнулся, когда увидел, как Хаён нежно о чём-то воркует с Хосоком, — И его кавалер, — отрапортовал мальчик, глядя на такого удивительного человека, как Юнги-щи и уже сомневался в правдивости слов, что этот альфа нелюдим!       Чушь какая-то!       Приветливее человека ему не приходилось ещё встречать!       А Тэхён всё гладил по плечу своего мужа, что-то тихонечко ему нашёптывая, пока Чонгук неотрывно смотрел, как у него, прям из-под рук, воруют ребёнка! И не просто кто-нибудь, а самые близкие люди и друзья!       — И когда ты ему скажешь? — Чонгук вздрогнул, когда за ними неожиданно появился Намджун, глядя на Ми-ми и Джина, как они весело щебетали о чём-то, пока Сану́ аккуратно держал омежку за руку.       — Я думаю, что всему своё время... — и он не сомневался в своих словах и чувствах, он знал, что теперь они смогут всё...