Стокгольм

— Господин Эбардо, позвольте доложить, — промямлил Бен, глядя себе под ноги. Это началось два дня назад, буквально за несколько часов до заключения пари с Лололошкой. Поднявшись наверх из подвала, Эбардо обнаружил запыхавшегося Бена, явно чем-то обеспокоенного. Тот с ужасом подбежал к нему и, склонив голову, сдавленно промычал, что в Поэне что-то происходит: гарант регулярно стал собирать совет глав гильдий, все чаще кто-то покидает Междумирье через главный портал, а убийцы и воры постоянно снуют возле стен, будто проверяя их на бреши и надежность. Исходя из разговоров пьяниц в Абраксасе, подслушанных шпионами Эбардо, каким-то образом Сан-Фран прознал о готовящемся нападении и теперь изо всех сил старался укрепить позиции города. Услышав это, Эбардо лишь рассмеялся: да что они могут предпринять против его и армии мироходцев? Он — самый опасный преступник мультивселенной, сильнейший пустотный маг из ныне живущих и ему достаточно щелкнуть пальцами, чтобы все в Поэне превратилось в пыль. Единственное, что его беспокоило в сложившейся ситуации — то, что информация о нападении просочилась наружу. И либо в его небольшом отряде завелась крыса, либо… Лололошка ведь тоже пустотный маг, пусть и владеет своими силами не так умело. Если предположить, что он каким-то образом смог залезть в голову Франу и рассказать ему все, что он успел разузнать… Нет, этот вариант тоже можно отбросить — Лололошка скован цепями из скинтонита, которые блокируют и его Искру, и его магию, а значит он в этом инциденте никак не замешан. И, как не крути, оставалось рассматривать только первый вариант. По началу Эбардо хотел избавиться от всех мироходцев, что согласились стать частью его армии: они все равно для него являются расходным материалом, который он направит на борьбу с незадачливыми защитниками Поэны для отвлечения внимания. К тому же, пройдет шесть дней, и их жизни окончательно потеряют смысл для его планов. Словом, все ведет к тому, что эти люди умрут: либо сейчас, либо чуть меньше, чем через неделю. Но он быстро подавил в себе это животное желание: мироходцы, хоть и станут бесполезными в скором времени, еще могут сыграть свою роль. А потому сейчас он сидит за столом, злобно улыбаясь всем присутствующим, подавляя растущий глубоко в груди гнев. — Разрешаю, Бен, — ответил Эбардо с ядовитой улыбкой на лице. Бен ссутулился и вновь опустил взгляд вниз. За последние месяцы силы этого мироходца возросли в несколько раз, особенно если сравнивать его с тем жалким существом, которое Эбардо нашел в каком-то заброшенном мире на окраине вселенной. В тот момент он больше походил на зверя, угодившего в охотничий капкан: напуганный, разбитый, смиренно принимающий свою судьбу. Да, таким был Бен, и такими были все мироходцы, сбежавшие из башни. Зато посмотрите на них сейчас — сытые, довольные жизнью ублюдки, день ото дня проводящие время в ожидании битвы, в ожидании славы, в ожидании власти. Как глупо… Даже ребенок, перед лицом которого машут конфеткой, не настолько наивен и доверчив, как собравшийся в этом зале мусор. Треск дров в камине оторвал Эбардо от размышлений и он невольно уставился на пламя, стараясь не слушать жужжащего рядом Бена. — … Я подумал, что вам может будет интересно послушать про стены Поэны со стороны гильдии пряностников, так вот… Эбардо, скосив взгляд, посмотрел на лицо Бена, искривленное гримасой ужаса и страха, но сразу же отвернулся обратно к огню. Насколько все же отвратительно находиться рядом с такой жалкой тварью, вяло бормочущей что-то себе под нос. И это он-то собирается собственными руками убить сотни людей ради высшей цели? Бен, который даже в глаза своему страху посмотреть не может? Просто мерзко, что его отряд состоит из одних ничтожеств, готовых прислуживать и пресмыкаться перед ним, лишь бы не попасть в опалу. Пусть это и тешило самолюбие и тщеславие Эбардо, пусть он никогда не позволит им перечить его воле… С каждым разом находиться в обществе отбросов становилось все скучнее и скучнее. Эбардо устало вздохнул и продолжил отвлеченно смотреть на лижущие бревна языки пламени. Огонь… Такая бешеная, безумная стихия, способная в своем величии поглотить весь мир. Эбардо уважал огонь. Уважал и, в какой-то степени, боялся: огнем трудно управлять и его невозможно победить в бою. Зато каким он был оружием в руках умелого мага! Яростные, горячие пламенные струи, что взлетают в небеса и с оглушительным воем падают на жилые дома, унося за собой жизни сотен людей; смертоносные огненные вихри, рожденные прямо из адских недр и бесконтрольные, ужасные, гибельные пожары — все это вызывало бурный восторг в черной душе Эбардо, привыкшей к хаосу. Огонь не раз выручал его в его приключениях. Не раз становился хорошим другом, сопровождающим его маленькую фигуру, шедшую в бескрайней ночи новой и неизведанной вселенной. В какой-то момент стало привычным ощущать за спиной языки пламени, чувствовать, как из стоящих рядом домов утекает жизнь, отобранная голодным и жадным огнем, благодаря которому юный Эбардо научился одиночеству. И его одинокий силуэт, движущийся через мириады звезд к новому миру, сопровождали крики боли, проклятия, треск сухих бревен и, ставший родным, успокаивающий, почти ласковый шепот пламени. Да… Огонь. А не его родной брат. Столько времени прошло с момента их последней вылазки в другой мир вместе с Бартоломью… Тогда казалось, что вселенная безгранична и вся та долгая жизнь, подаренная мироходцам, пролетит быстро и незаметно. Казалось, что невозможно изучить всю мультивселенную, понять законы, по которым она построена, познать тайны мироздания. Мысли об этом вызывали у Эбардо боль в груди: в чем же тогда заключается смысл жизни, если даже самый сильный маг не способен реализовать свои возможности в полной мере? И тогда он стал искать ответ на этот вопрос. Стал путешествовать по самым разным вселенным: от миров, захваченных бескрайними ледяными пустынями к мирам, в которых люди смогли подчинить себе космос. Десятки, сотни, тысячи не подчиняющихся логике и законам физики измерений, населенных небывалыми существами и… людьми. И в конце концов Эбардо нашел для себя ответ. Раз за разом он видел, как люди уничтожали свои миры, жадно, будто звери, терзали свои планеты в попытках улучшить качество своих никчемных жизней. Грязные, ничтожные существа, мозги которых никогда не будут способны породить мысль о чем-то, что выходит за грани их воображения. Глупые, бессмысленные жизни, исчезновение которых никоим образом не повлияет на мультивселенную. И что случится с ней, если Эбардо прямо здесь и сейчас сотрет половину населения какого-то жалкого измерения? Ничего. Это Эбардо понял на практике. И потому он в одиночку топил другие миры в огне, наблюдая, как в нем тонут тысячи невинных душ, превращаясь в пепел, разлетающийся мириадами частиц по всей мультивселенной. Когда-то Эбардо сказал Лололошке, что никогда сам не убивал, но это была неправда: он не просто убивал, он купал миры в крови, с лихорадочным блеском в глазах разрушал все, что ему попадалось под руку. Без душевных терзаний, без угрызений совести, без сожалений. Однажды он решил для себя, что власть — все, что имеет значение. Все, что имеет хоть какой-то смысл. И он смотрел, как водопады крови смывали людские жизни в пучину страданий, смотрел молча, словно был простым наблюдателем, и не он только что поверг мир в бездну небытия. Один мир за другим. И ничто, никто во всей вселенной не мог остановить заигравшегося в бога преступника. Никто, кроме чертовой старухи из мира Тринадцать и ее еще более бесталанного подопечного. Он прокручивал это событие в голове раз за разом и все больше и больше злился на себя и на свою судьбу: стоила ли игра свеч? Нужно было точно так же поступить с этим миром, как он поступил с сотнями других, а не красть чертово солнце веселья ради. И что больше всего бесило Эбардо во всем этом, так это то, что его выходка могла стоить ему Искры. Могла… Эбардо усмехнулся про себя: мог ли когда-то давно Франческо подумать, что он станет тем, кто освободит величайшего преступника мультивселенной из Видомнии? Кто освободит своего заклятого врага из тюрьмы, построенной собственными руками? Мог ли он подумать, что это приведет к еще большим потерям в его жизни? Эбардо, пряча улыбку от всех присутствующих, сдавленно посмеялся: насколько все же у судьбы хорошо развито чувство иронии. — Что-то не так, господин? — испуганно спросил Бен, видимо приняв смех Эбардо за кашель. — Нет-нет, продолжай, Бен, — улыбнулся ему Эбардо. — Да… да, стену у воров можно… Бен, Бен, Бен. Как же жаль, что такое упорство, такое стремление, такое рвение учиться чему-то новому, познавать доселе неведомую магию, причем вполне успешно, пропадет зря. Мысль о предстоящем вновь вызвало у Эбардо улыбку: хищный, безжалостный, самодовольный оскал зверя. Мироходцев, находящихся сегодня в главном зале, ждет поистине ужасающее шоу, которое они вряд ли забудут. Шоу, в котором Бен сыграет главную роль: спляшет на кровавой сцене под визг и улюлюканье зрителей, под мучительный аккомпанемент собственных криков и рвущихся наружу слез. Оркестр звенящей боли, распространяющейся по всему залу, эхом отражающейся от стен, вбивающейся в уши каждого мироходца, что здесь сейчас находится. Пора преподать этим полу-преступникам настоящий жизненный урок, который они не усвоили за все свое жалкое существование и за годы, проведенные в заточении: предательство — самое ужасное, что они могут совершить в этой жизни. Когда-то давно он был предан. Предан самым дорогим ему человеком, оставшимся в этой мультивселенной. Предан единственным в мире существом, к которому ему хотелось возвращаться, которого Эбардо любил всем своим черным сердцем. Предан, несмотря на все то, через что они вместе прошли, несмотря на то, что во всей вселенной у них не было никого, кроме друг друга. До поры до времени. «Вот и уходи! Как будто ты сможешь выжить без меня! Держу пари, что ты вернешься к своим корням, потому что у тебя не останется ничего и никого, кроме меня!» Слова Бартоломью все еще звучали в голове Эбардо. Звучали все эти годы, являясь ему во снах различными образами. Противно звенели в ушах даже сейчас, словно прошла всего какая-то неделя с момента их расставания. «Держу пари…» Так сказал Барт перед тем, как Эбардо покинул их родной мир. По-детски взял на слабо, прекрасно понимая, что его брат никогда не позволит кому-то одержать победу в споре, особенно таком простом и наивным. Предательство. Самый гнусный поступок, на который способен человек. Разбить сердце близкого, развеять все иллюзии, уничтожить веру в других людей — такое невозможно пережить без последствий. И Эбардо покажет кучке преступников, собравшихся в этом зале, что предать его — самая большая ошибка, которую они могут совершить. Эбардо открыл глаза и увидел, что Бен снова переступает с ноги на ногу, держа руки за спиной. По всей видимости, он уже давно закончил докладывать о событиях в Поэне и теперь ждал ответа от своего господина. — Спасибо большое, Бен, твои шпионские навыки как всегда на высоте, — ядовито улыбнулся Эбардо, материализуя в руке бокал вина, — присаживайся, пожалуйста. Бен, ошеломленный напускной вежливостью Эбардо, сел за стол рядом с Имрептоком, который все это время плакал, уткнувшись лицом в свои ладони. В его голове все еще не укладывалось, что его господин способен лишить Искры мироходца буквально за считанные секунды и, признаться честно, это пугало Бена сильнее всего. Эбардо, отодвинув свой стул, резким движением поднял бокал над головой так, что из него выплеснулось несколько капель вина. — Итак, друзья. Давайте все вместе поблагодарим нашего дорогого Бена за его успешную работу в качестве шпиона. В который раз я восхищаюсь его умениями, его навыками и способностями. Вам бы всем стоило равняться на него — ваши потуги овладеть азами пустотной магии все так же оставляют желать лучшего. — Эбардо обвел глазами лица присутствующих. Многие из них отвернулись от его пронзительного взгляда и молча смотрели друг на друга, не зная, как реагировать на слова господина и на его подозрительно хорошее настроение. — Но опустим это, — улыбнулся Эбардо и повернулся к Бену. — Сегодня я хочу поднять этот бокал в честь мироходца, который верой и правдой служил мне эти долгие недели. Выпей же со мной, Бен! На этих словах перед лицом удрученного Бена появился бокал, почти до краев наполненный вином. Он медленно протянул руку и взялся за ножку, оттопырив мизинец. Поднял бокал неловким движением и стукнул его краешком об протянутый ему бокал Эбардо. — Пей до дна, — сказал Эбардо без тени былой улыбки, чеканя слова, словно судья, объявляющий подсудимому смертный приговор. Не притронувшись к напитку, поставил свой бокал на стол и хищно уставился на то, как медленно во рту Бена исчезает вино. Глоток за глотком, бокал несчастного мироходца пустел, пока на его дне не осталась всего пара капель напитка. — Я долго думал, каким же образом Франческо узнал о готовящемся нападении, — лениво растягивая слова произнес Эбардо и вновь обвел глазами присутствующих, — ведь мы с вами прячемся от Поэны в этом замке и тщательно заметаем свои следы. Мы даже взяли в плен сильнейшего мироходца на стороне врага! Единственного, кто мог стать помехой нашим планам. В зале стояла гробовая тишина. Лишь изредка слышались всхлипы со стороны Имрептока и тихий шепот Бена, читающего себе под нос молитву. Кто-то покашлял, будто готовился взять слово, но Эбардо продолжил: — И ведь это не первый раз, когда информация просачивается из этого замка — вспомните случай с Эстебаном. Невольно возникает вопрос: каким же образом нашему врагу удается всегда быть на шаг впереди нас? Словно по волшебству, мои слова, попадающие вам в уши, оказываются переданы Франческо. Эбардо закрыл глаза, и уголки его губ дрогнули, словно готовясь расплыться в улыбке. — И мне ничего не остается, кроме как сообщить вам, что среди нас завелся предатель. Гул недовольства пронесся по залу и несколько людей начали что-то агрессивно шептать друг другу так тихо, что до Эбардо едва доносились слова. Как и ожидалось, многие сразу начали с подозрением смотреть в лица сидящих за столом, разыскивая в глазах намек на то, кто же является крысой. Но к величайшему сожалению Эбардо, ни на чьем лице не появилось и тени страха раскрытия. Неужели он ошибся? — Но господин… — начал было Акакий, но тут же закрыл рот, увидев гневный взгляд Эбардо. — Заткнись, — злобно прорычал он, — я никому не позволю открывать свою пасть, пока я не закончу говорить. Признаться честно, он порядком устал от наглого и хамского поведения этого сброда. Кучка мусора, которая никак не может понять, где находится ее место. Сколько бы Эбардо не пытался научить их банальной вежливости и уважению, всегда находится какая-нибудь грязная псина, решившая, что имеет право тявкать что-то ему в ответ. А право разговаривать с ним на равных нужно заслужить. — Я очень вами разочарован. Очень. Не думал я, что ваше стремление в корне изменить сложившийся порядок вещей, ваше желание стать чем-то больше, чем просто кучкой неудачников, — Эбардо сделал паузу, чтобы вновь посмотреть каждому мироходцу в глаза, — для вас ничего не значит. Но не стоит волноваться! Что же у вас так помрачнели лица, будто вас сейчас всех казнить собираются? Эбардо расхохотался, довольный произведенным на преступников впечатлением. Глядя в эти пустые, испуганные глаза, он ощутил прилив сил: шоу близилось к завершению и очень скоро их всех ждет фееричный финал. Кульминация, ради которой Эбардо просидел весь вечер, слушая мямли Бена про дела в Поэне. — Слушайте внимательно. — Эбардо сложил руки сзади и развернулся лицом к окну. — Я не стану повторять вам дважды: в следующий раз убью без предупреждения. Если среди вас когда-нибудь найдется тот, кто решит отвернуться от меня, кто-то, кто решит предать мои идеалы, которые я вбивал в вас долгими днями и ночами — того ждет ужасная, мучительная судьба. Настолько страшная, что вы будете молить бога, чтобы он вернул вас обратно в Видомнию, где все ваши кошмары будут казаться вам детскими снами. Эбардо развернулся и раскинул руки. Широкая, ослепительная улыбка, больше походившая на волчий оскал, появилась на его лице. — Господа! — громко начал он, наблюдая за исказившимися от ужаса лицами. — Ну же, расслабьтесь! Сядьте поудобнее и наслаждайтесь шоу! Только сегодня, всего один-единственный раз, вам уготована честь собственными глазами увидеть то, как я поступаю с предателями! Позвольте показать вам, насколько я бываю жесток и насколько я бываю милостив. Бен, встань из-за стола. Услышав свое имя, Бен дрогнул. Еле двигая конечностями, он встал из-за стола, отодвинув со скрипом стул. Ужас и непонимание застыли на его худом, бледном лице. Он медленно сделал шаг по направлению к Эбардо, но тут же остановился, увидев взгляд своего господина: голодный, обезумевший взгляд зверя. От него хотелось прятаться, бежать, что есть сил: лишь бы скрыться от этого проникающего в душу взора, выворачивающего все его внутренности наизнанку. В уголках глаз Бена навернулись слезы, вот-вот готовые брызнуть во все стороны непрерывным потоком. Эбардо мягко улыбнулся ему, но из головы мироходца все еще не выходил тот злобный оскал, с которым он смотрел на присутствующих пару секунд назад. — Бен, Бен, Бен, — цокнул Эбардо, — зачем же ты так поступил с нами? Разве не ты так яро желал изменить мир? Не ты ли столько сил потратил на осуществление нашего плана? — П-простите, г-господин, я не совсем по-понимаю о чем вы, — промямлил Бен, глядя себе под ноги. Столько раз Эбардо наблюдал эту картину… Как же жаль, что все так обернулось. — Ну что же ты, совсем никаких идей нет? Разве ты не слышал, о чем я только что говорил? — лукаво произнес Эбардо. — Ты предатель, Бен. Его слова эхом пронеслись по залу. Бен? Предатель? Человек, который все свои дни только и делал, что шпионил за Франческо и искал мироходцев из Видомнии? Человек, который бросил все свои силы на овладение пустотной магией? Он-то? — Что за чушь! Бен не может быть предателем! — вскочил на ноги Акакий, и Эбардо даже не стал останавливать его. Пусть они чувствуют гнев, пусть чувствуют злость и несправедливость. Чем глубже будет их ярость сейчас, тем сильнее будет их разочарование, когда они узнают правду. — Тише-тише, Акакий, я ведь не беспочвенно предъявляю обвинения. Господа! — Эбардо вновь раскинул руки, — Позвольте продемонстрировать вам это! С этими словами он ловко запустил пальцы в карман куртки Бена и одним движением достал оттуда вчетверо сложенный лист бумаги. При взгляде на него, мироходец побледнел, и все преступники, приготовившиеся было возмутиться несправедливым обвинением Эбардо, молча остановились в ожидании продолжения. — Позвольте зачитать, — тихо произнес Эбардо, сощурив взгляд, — «Бен. Я знаю тебя достаточно давно и знаю, что ты не хотел поступать так, как поступил. Еще не поздно одуматься. Несмотря на ту боль, что принесла мне смерть Фарагонды, я готов простить тебя, если ты поможешь нам в борьбе с Эбардо. Если ты согласен, приходи к воротам Поэны: стражники оповестят меня о твоем прибытии». Подпись «Сан-Фран». — Это подстава! — закричал Бен, но было уже поздно: его крик затопил рев возмущенной, озлобленной толпы. Да, господа, именно ради этого и устраивалось все шоу, именно ради этого Эбардо с таким воодушевлением разыгрывал это представление. Чтобы видеть, как на лицах этих мироходцев рождается страх и отвращение к человеку, некогда бывшему товарищем. И чтобы среди всей этой безликой массы, заметить хоть что-то, что поможет выявить настоящего предателя. Но все лица выражали лишь удивление и ненависть. Никто из них ничем не выдавал в себе крысу, и это несколько смутило Эбардо: быть может, он и в самом деле сейчас казнит предателя? — Господин Эбардо, это не я, я не предавал вас, — из глаз Бена все же брызнули слезы, и Эбардо с отвращением отшатнулся от него, — прошу вас, умоляю! — Заткнись, мусор, — рявкнул на него Эбардо, продолжая вглядываться в глаза каждого из присутствующих, — я не собираюсь церемониться с теми, кто понятия не имеет, что такое «верность». Бен побледнел и упал на колени. Он все еще продолжал молить о пощаде, но это мало волновало Эбардо. Он чувствовал, как в груди разрастается разочарование: его небольшой спектакль окончится провалом. Развязка, которую он ожидал, не наступила, и, хоть Эбардо и рассматривал возможность такого исхода, он все же ощутил, как медленно его затапливает злость. Бен, подползший к его ногам, начал задыхаться. Эбардо медленно склонил голову вниз и по-новому посмотрел на этого неудачливого мироходца. Он был его верным песиком, готовым на все, лишь бы угодить хозяину. И насколько же он оказался ничтожен… Эбардо опустился на колени и схватился пальцами за подбородок Бена. — Я ведь предупреждал тебя, Бен. К сожалению, ты не оправдал моих надежд, — сказал он, запуская руку в карман своих штанов. — Знаешь, что это такое? Черный кристалл при свете пламени от камина уродливо переливался в его руках. Зловещая энергия исходила от камня, и краем глаза Эбардо заметил, как отшатнулись от него мироходцы, в любопытстве вытянувшие свои шеи. — Скинтонит, — одними губами произнес Бен. Его лицо, до этого бледное, приобрело пунцовый оттенок. Белки глаз покраснели из-за лопнувших капилляров, а зрачки расширились настолько, что Эбардо увидел в них свое отражение. — Умница. Знаешь, что я сейчас сделаю с его помощью? Я заберу у тебя Искру, буду смотреть, как твои уродливые глаза медленно желтеют с каждой вспышкой, выходящей из твоего тела. А затем ты умрешь, быстро и почти безболезненно: не стоит пить из бокала, не удостоверившись, что в нем нет яда. — П-прошу, ум-моляю, — сдавленно прохрипел Бен, но Эбардо, не слушая его, медленно коснулся скинтонитом груди умирающего мироходца. Тут же зал затопил крик, прерывисто вырывающийся из уст Бена. Крик боли, крик безумца, жизнь которого утекает сквозь пальцы, словно песок. Звенящий, полный страха и разочарования крик загнанного в ловушку зверя, которое заживо поедает склонившийся над ним хищник. Бен, приоткрыв глаза, заглянул в лица преступникам, сидящим за столом, будто искал поддержку в бывших товарищах. Но те либо с отвращением смотрели на изогнувшееся в муках тело, либо отвернулись от неприятного глазу зрелища. Никто, ни единая душа не пришла ему на помощь. Слезы медленно струились по его щекам, взор помутнел, и Бен в конце концов закрыл глаза, надрывисто рыдая. Боль все еще пронзала его тело, и горло опухло настолько, что он больше не мог произнести ни единого слова. Тело забилось в конвульсиях, и Бен, стараясь взять его под контроль, безуспешно попробовал отодвинуться от кристалла скинтонита, касающегося его груди. Губы на его лице все еще слабо двигались в попытке произнести хотя бы что-то, пока не замерли окончательно. Эбардо молча поднялся с колен, пряча скинтонит обратно в карман. С отвращением и толикой сожаления поглядел на распластавшееся перед ним тело некогда важного человека в его армии и разочарованно отвернулся. — И так будет с каждым, кто решит пойти против меня, — сказал Эбардо, подходя ближе к камину. В его руке все еще была записка, которую он обнаружил в кармане Бена. — Все свободны. И уберите кто-нибудь это. Он кивнул на тело Бена и отвернулся к своему старому доброму другу — огню. Скрестив руки за спиной, он уставился в пламя, стараясь разглядеть в нем хоть какой-то знак одобрения. Но чем больше он смотрел на него, тем сильнее понимал, что обратного пути больше нет: Бен мертв, а все преступники, увидевшие эту жестокую казнь, станут бояться его в сотни раз сильнее. Стоя в опустевшем зале, он с сожалением поглядел на письмо в своей руке. Письмо, которое должно было навести его на настоящего предателя, которое должно было помочь ему достичь его цели, но… Оно не помогло. И теперь, когда тело Бена унесли, Эбардо все же осознал, насколько абсурдной была его идея найти крысу таким образом. Он брезгливо бросил ставший ненужным кусок пергамента в огонь и, развернувшись, пошел прочь. Пламя, до этого спокойно и тихо поедающее сваленные в камин бревна, с остервенением напало на попавшее в него письмо, жадно поглощая каждый миллиметр иссохшейся бумаги. В ярком и обжигающем огне горели слова, решившие судьбу несчастного мироходца. Слова, которые безжалостно отняли жизнь у человека, совершившего много ошибок. Пламя, не заботясь о своем решении, не задумываясь о правильности своего поступка, стирало из этой вселенной изумрудно-зеленые слова, написанные тонким, изящным почерком.

***

Эбардо спускался вниз по винтовой лестнице, слушая противный скрип старого дерева. Ветер гулял по темным коридорам, прорываясь через многочисленные щели в стенах древнего замка, отчего огонь десятков факелов слабо трепыхался, грозясь вот-вот потухнуть. Гул ветра напоминал Эбардо об одиночестве, о своих потаенных страхах и тяжелых днях, проведенных в Видомнии. Последнюю ночь он почти не спал, ворочаясь в своей постели. Кошмары, терзавшие его до этого, с каждым разом становились все четче и четче, отчего Эбардо стал как можно меньше времени уделять сну. Под его глазами появились синяки, из-за которых яркий изумрудно-зеленый цвет радужки казался более блеклым, чем он есть на самом деле. Глядя на свое лицо в зеркало, Эбардо ощущал растущий в нем гнев и разочарование: он, такой сильный пустотный маг, повергший сотни миров в пучину страданий, не способен побороть кошмары, созданные его собственным разумом. Эбардо прислонился головой к стене, ощущая кожей прохладные каменные кирпичи. Последние дни порядком утомили его: сначала Лололошка, потом Поэна, потом Бен. Проблемы, одна за другой, сыпались на его плечи, и планы, которые он строил буквально несколько дней назад, уже не могли осуществиться в связи со свалившимися на голову обстоятельствами. Эбардо ударил кулаком по стене: он ни за что не позволит будущему остановить его. Будет бороться, преодолевая препятствия раз за разом, со скоростью света прорываясь через растущие перед ним преграды. Через звезды вознесется к небу, чтобы вновь ощутить себя божеством: даже если ради этого придется пойти на жертвы. Высвободить свою темную сторону… Показать всем, что на самом деле такое «жизнь»… Пировать, словно коршун на поле битвы. Он справится. Справится, несмотря ни на что. Решимость растеклась по его венам, и он вновь продолжил идти по темному коридору. Шесть дней… Вполне достаточно для того, чтобы сломать железную волю контра. Наполняя свое сердце бесстрашием, Эбардо вновь толкнул дверь, гася возгорающее в нем противоречие. Лололошка не спал. По правде говоря, он не мог спать чисто физически: Эбардо наложил на него простенькое заклятие, которое не позволит мироходцу провалится в сон. Один из наиболее простых способов сломать человека — лишить его возможности восстанавливать силы, моря голодом и отсутствием сна. Эбардо с сожалением посмотрел на окровавленное лицо мироходца. Такое детское, беспечное и наивное лицо, истерзанное многочисленными порезами и шрамами. Сердце Эбардо кольнула жалость: такая красота пропадает из-за чертовых железных принципов юного мага. Лололошка молча смотрел на него, ожидая нападения или какой-либо другой выходки со стороны Эбардо. Но тот просто подошел к столу, вновь сменил свечу и сел на пол, прислонившись спиной к стене. У Эбардо просто не осталось сил на пытки: бессонная ночь и инцидент в главном зале не прошли без последствий для его тела. К тому же, еще вчера пришло осознание того, что насилием от Лололошки ничего не добьешься. — Как спалось? — саркастически спросил Эбардо. — Нормально. А тебе? — ответил Лололошка, игнорируя слабую попытку Эбардо зацепить его. Эбардо усмехнулся и слабо махнул рукой. — Не спал. Кошмары мучают, — произнес он, отводя взгляд. — Какая жалость, — ядовито улыбнулся Лололошка, стараясь добавить в голос как можно больше ехидства, — и какие же кошмары мучают такого злодея, как ты? Эбардо не ответил. — Я слышал крики, — тихо произнес Лололошка, опустив голову. — Ты опять что-то натворил? — Всего лишь преподал этим недоумкам один жизненный урок, — ответил Эбардо, откинув голову назад. — Представляешь, в Поэне каким-то образом узнали о том, что я собираюсь напасть на них в ближайшее время. Лололошка отвернулся, пряча от преступника свой взгляд. На секунду тому показалось, что контр совсем не хочет, чтобы по выражению его лица Эбардо прочитал терзающие его чувства. — Скажи мне, мироходец. Ты ведь никак не замешан в этом, правда? — прищурившись, спросил Эбардо. Былые сомнения вновь вернулись и теперь кружились в его голове, заставляя по-новому взглянуть на ситуацию. — Понятия не имею, о чем ты, — ответил Лололошка, резким движением головы повернувшись к нему. В его взгляде читалась железная уверенность в себе и в своих словах, отчего Эбардо так и не смог увидеть в глазах контра и намека на ложь. — Так я и думал, — разочарованно протянул Эбардо. Пазл в голове никак не складывался, и это чертовски его раздражало. — Скорее всего, в моих рядах завелся предатель, а с предателями у меня разговор короткий. На этих словах Эбардо угрожающе щелкнул пальцами, демонстрируя Лололошке уверенность в своих силах. Звук щелчка мгновенно разнесся по комнате, отскакивая от стен, и Лололошка невольно моргнул. — Я бы посочувствовал тебе, Эо, но, боюсь, раздор в твоей армии мне только на руку. Эбардо покачал головой. — Знаешь, Лололошка, — протянул он, — ведь если все же ты каким-то образом передал Франу сообщение… Лололошка, не дрогнув, посмотрел прямо в глаза Эбардо. Тот остановился и невольно встретился с контром взглядом. Такие глубокие, синие глаза, на дне которых плещется чистый, искренний свет. Взглянув в них, Эбардо ощутил, как по спине пробежали мурашки: глаза Лололошки напомнили ему о бескрайнем и бездонном океане, в котором он, не успев ничего осознать, начал тонуть. — То из-за тебя сегодня умер человек, — тряхнул головой Эбардо, прогоняя наваждение и нахлынувшие на него чувства. — Мне не привыкать к смертям, — пожал плечами Лололошка, отводя взгляд. Эбардо устало покачал головой. Несмотря на то, что он не знал ничего о прошлом этого мироходца, он все равно ощутил укол в сердце: печально, что Лололошка, такой добрый и открытый, каким он казался, так легкомысленно относится к смерти. — Мне тоже… — протянул он в ответ, но Лололошка пропустил его слова мимо ушей. Эбардо, щелкнув пальцами, материализовал на столе поднос с чайником и двумя чашками. Молча разлил чай и протянул одну из чашек Лололошке. Тот непонимающе уставился на него. — Давай так, — начал Эбардо, освобождая одну руку узника из цепи, — ты выпьешь со мной чай, мы с тобой мило побеседуем, а взамен я не стану тебя пытать. Лололошка, нахмурившись, молча смотрел на протянутую ему чашку. — Я же знаю, что ты хочешь пить. Не строй из себя героя хотя бы сейчас, пожалуйста, — закатил глаза Эбардо, недовольно тряхнув рукой. — Ладно, — сдался Лололошка и, дрожащими руками, взялся за ручку чашки, — не отравлено? — Так я тебе и сказал, — ответил Эбардо, покачав головой. Невольно пришла мысль, что Бен, задай себе такой банальный вопрос, мог бы сегодня выжить. Эбардо сел за стол и сделал глоток. По какой-то причине, чай показался ему горьким: возможно, стоило все же вместо него открыть вторую бутылку вина. — Давно я не пил чай, — тихо произнес Эбардо, поставив чашку на стол, — последний раз был еще до того, как я сел в Видомнию. Лололошка, не отводя взгляд от Эбардо, словно тот был хищником, готовым в любой момент накинуться на жертву, сделал глоток. — Мой брат был лучшим травником в деревне, — продолжил Эбардо, игнорируя направленный на него взгляд контра. — Поверь мне: чай Бартоломью показался бы тебе в сотни раз вкуснее, чем та ерунда, что наливают по чашкам в Залах Травника в Поэне. — Чай Караваджо трудно превзойти, — пожал плечами Лололошка, делая еще один глоток чая, — странно, что твой брат из травника переквалифицировался в деревенского шарлатана. Эбардо поперхнулся. — Прости, что? Ты что-то знаешь о нем? — спросил он, нахмурившись. — Немного, — ответил Лололошка, вновь пожимая плечами, — живет в своем родном мире, играя роль Оракула, делает сомнительные предсказания. В общем, ничего такого, что может помешать твоим планам. Последнюю фразу он сказал несколько язвительно. — Ты приходил к нему, да? — задал вопрос Эбардо, внутренне обливаясь потом. Лололошка кивнул и молча сделал еще один глоток. — А ты неплохо подготовился к битве со мной… — протянул Эбардо, подливая себе в кружку еще немного чая, — И что же ты выяснил? — Ничего, если честно. Только то, что ты ненавидишь проигрывать пари. Эбардо усмехнулся. Азартные игры… Очередная вещь, которая была такой привычной в его жизни до Видомнии. Он посетил десятки игорных домов, сотни казино, ввязывался в сомнительные споры, в которых достаточно часто не мог одержать победу. Азарт стал частью его личности, годами выстроенной в этой жестокой вселенной. Сделки, пари, споры — то немногое, что избавляло от мучавшей его скуки. — Барт на дух не переносил азартные игры. В детстве я часто предлагал ему сделать на спор какую-нибудь глупость, но он вечно начинал ныть: «Ну Эо, я не собираюсь ничего тебе доказывать», — Эбардо повысил тон, карикатурно изображая детский голос своего брата. — Барт любил скучную жизнь. Завел семью, детей, вот стал жить на краю вселенной, зарабатывая на жизнь мошенничеством. — Ты ведь сам завел сотни семей в разных мирах, — язвительно ответил Лололошка на монолог Эбардо, — тоже ради веселья? — В том числе, — произнес Эбардо, наматывая на палец волосы, — я слишком хорош, чтобы отказывать себе в таком удовольствии. Лололошка вздрогнул на этих словах. Его чашка уже давно опустела, поэтому Эбардо вновь наполнил ее уже успевшим остыть чаем. — Ты влюблялся в кого-нибудь, мироходец? — спросил Эбардо, снова глядя в глаза Лололошке. Тот задумчиво поднял голову. Казалось, что он пытается что-то мучительно вспомнить, но буквально через секунду он опустил взгляд. — Ты же знаешь ответ. Проще сказать, что с момента моей последней потери памяти я ни в кого не влюблялся, — ответил он тихо. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только звуком падающих с потолка капель воды. Эбардо вернулся на свое место и, уставившись куда-то в пустоту, заговорил: — А вот я любил. Ты, наверное, считаешь меня монстром, который и понятия не имеет, что такое «любовь», что такое «дружба», но ведь и я когда-то был ребенком. Лололошка молча слушал, не глядя на Эбардо. Сказать по правде, преступнику казалось, что этот разговор и вовсе его не интересует: слишком отстраненный у него был взгляд. Впрочем, Эбардо и не надеялся, что его монолог будет услышан: у Лололошки есть причины для ненависти, есть причины, по которым он имеет право не слушать своего тюремщика. И по какой-то неведомой Эбардо причине, он ощущал, как внутри него рождается всепоглощающая боль. — Я был молод, глуп и наивен. Мне казалось, что передо мной открыта вся вселенная, все красоты, которые только можно повстречать. И в своих путешествиях по различным мирам, я встретил человека, с которым по какой-то причине… Мне было хорошо. Я думал, что во всей вселенной не найдется уже ничего, что могло бы приносить мне столько же радости, сколько принес этот человек. Эбардо сделал паузу, чтобы сделать последний глоток чая: чашка, как и чайник, уже были пусты и наполнять их заново уже не было никакого смысла. — Но я ошибался. Ты, наверное, ожидаешь, что у этой истории будет какой-то грустный конец, но все куда проще, — продолжил он отстраненно, — мне надоело жить с цепями, стягивающими меня по рукам и ногам. Оказалось, что я просто не способен провести всю жизнь, заботясь о каком-то конкретном человеке. — И как давно это было? — тихо спросил Лололошка. — За несколько лет до того, как я осознал, что власть — единственное, что для меня имеет смысл, — усмехнулся Эбардо и с оглушительным стуком поставил чашку на стол. — Люди во всех мирах так сладко щебечут о том, как важна любовь, как важна верность и счастье, — продолжил Эбардо, — что только вместе люди способны преодолеть все преграды, что только будучи едиными можно спасти мир… — Ты так не считаешь? — спросил Лололошка, держа в руках пустую чашку. — Я сильнее, чем какая-то там «любовь» — покачал головой Эбардо. Какое-то время они провели в тишине. Лололошка дернул свободной рукой, напоминая Эбардо о том, что ее стоит обратно заковать в цепь. Но тот устало махнул на него, не желая подниматься со стула: слишком велика была его усталость. — Ты все равно никуда не сбежишь, — сказал Эбардо и зевнул, — разберусь с этим позже. — Как-то самонадеянно так думать, не находишь, Эо? — улыбнулся Лололошка. — Почему ты все еще называешь меня этим дурацким именем, — протянул Эбардо, откидывая голову назад, — чертовски раздражает. Лололошка ничего не ответил. — Так называл меня только мой брат. «Эо»… Из его уст это всегда звучало ласково и слегка снисходительно. Мы близнецы, может, ты и сам заметил это, но он всегда считал себя старшим. Родился всего лишь на несколько минут раньше… Я же в ответ называл его Бартом, отчего он бесился и начинал обзывать меня. — Ты скучаешь по нему? — Еще чего! — яростно ответил Эбардо, вскинув голову. — Он предал меня, заключил со мной это дурацкое пари и теперь живет в своем мирке припеваючи. С чего это я должен по нему скучать? — Не знаю, — ответил Лололошка несколько отстраненно, — мне просто не дает покоя мысль, что будущий ты представился поэнцам именно этим именем. — Будущий я… — слегка растягивая слова, — Знаешь, я и сам не нахожу для себя ответа. Но меня не столько раздражает тот факт, что я начал пользоваться этим именем, сколько то, что я стал носить шляпу. Лололошка сдавленно посмеялся над этими словами, вызвав у Эбардо легкую улыбку. — Эо считал, что она придает ему авторитет. В будущем он стал главой ассоциации по защите прав дасков, а попав в прошлое, решил заделаться гарантом, — Лололошка улыбнулся, предаваясь воспоминаниям, — Фран бесится, что он совсем не занимался экономикой Поэны — впрочем, это явно последнее, что его беспокоило. — Не удивительно, — рассмеялся Эбардо, — я ничего не смыслю ни в экономике, ни в том, как управлять городом. Лололошка улыбнулся в ответ на его слова. Вся ситуация начинала приобретать какой-то странный оборот: два врага, которые, казалось бы, должны рвать друг другу глотки в борьбе за победу, смеются, сидя в подвале замка, находящегося на краю Междумирья. Смеются, вспоминая прошлое, будто они и не враги вовсе, а старые приятели, знающие друг друга всю жизнь. На секунду Эбардо подумал, что хотел бы как можно больше оттянуть момент, когда все снова встанет на свои места. — Каким он был? Эо, имею ввиду, — спросил он, стараясь скрыть возникшее в голосе любопытство. Лололошка задумчиво посмотрел на потолок. Возможно, выбирал, какие стороны личности Эо стоит скрыть от его молодой версии, но в конце концов сказал: — Он был… Удивительным человеком. Прошло несколько сотен лет, но он все так же горел желанием изменить свою судьбу. Мы встретились в пещере, и он поначалу принял меня за галлюцинацию, отказываясь верить, что кто-то может выжить за пределами Поэны. Эо называл меня «невозможным мироходцем», но кто бы мог подумать, что он сам окажется таким же. Эо стал важным мне человеком, моим дорогим другом и наставником, почти отцом, — сказал Лололошка, слабо улыбаясь. Эбардо слушал, стараясь ничем не выдавать терзавшие его чувства. Подумать только… В своем будущем он мог жить вполне нормальной жизнью, завести друзей и завоевать какой-никакой авторитет. В голове Эбардо не укладывалось, что со временем все его амбиции могли бы пропасть, раствориться в пустоте, исчезнуть в момент угасания его Искры. И тогда человек по имени «Эбардо» окончательно исчез бы из истории — не было бы всего того, что происходит с Междумирьем сейчас. — Он заботился обо мне. Помог освоиться в Поэне, стать контрабандистом, найти друзей, — продолжал говорить Лололошка, не подозревая, какие чувства терзают душу Эбардо, — все было хорошо, пока мы не решили разрушить Видомнию. И тогда-то вскрылось, каким жестоким на самом деле был Эо. Эбардо улыбнулся уголком губ, хотя, сказать по правде, улыбаться ему вовсе не хотелось. Почему-то в душе родилось чувство, что, если бы Эо жил будущим, а не прошлым, то для него это было лучше. И как бы сильно не хотел Эбардо ассоциировать себя со своей будущей версией, с каждым словом Лололошки он находил все больше и больше сходств. Сходств, которых лучше бы никогда не существовало. — Эо оказался лжецом и манипулятором. Он просто использовал меня в своих целях, потому что никак не мог смириться с жизнью даска. Он предал меня, несмотря на то, что стал за короткое время для меня дорогим человеком. Я же для него был всего лишь инструментом, с помощью которого он шаг за шагом двигался к своей цели. Лололошка горько усмехнулся и закашлялся. Простуда вновь давала о себе знать, и Эбардо стало почти жаль незадачливого мироходца, но он быстро отогнал это чувство: жалеть врагов — прямой путь к проигрышу. — И знаешь, что самое парадоксальное? Я не испытываю к нему ненависти. Сколько бы раз я не прокручивал наши с ним разговоры, я все еще не могу найти причин, из-за которых я мог бы в нем разочароваться. Эо научил меня быть сильнее — это для меня, пожалуй, ценнее всего. Эбардо серьезно посмотрел на Лололошку. В чем-то Эо был действительно прав: этот мироходец и правда был невозможным. Несмотря на предательство дорогого человека, он все еще хранит в сердце теплые воспоминания о нем. На секунду, Эбардо даже стало завидно: Эо был отъявленным негодяем, но все же… Все же Лололошка ценил его. Ценил, несмотря на всю ту боль, что причинил ему Эо. Как глупо. Эбардо потянулся и вновь зевнул; наверное, со стороны казалось, что ему этот монолог был и не интересен вовсе. И, на самом деле, если бы Эбардо получил предложение стереть из памяти этот отрезок времени, он бы без раздумий согласился: слишком непонятные чувства родились в его душе после разговора с Лололошкой. — Наверное, тяжело смотреть на меня, понимая, что я и Эо — один и тот же человек, — спросил он и, скрестив руки на груди, закрыл глаза. Лололошка покачал головой. — По какой-то причине, я и к тебе не испытываю никакой ненависти. Ты мой враг, которого я должен уничтожить, если хочу защитить дорогих мне людей, но знаешь… Смотря на тебя, я все еще вспоминаю того старичка, который добродушно улыбался мне при встрече. Приветственно снимал шляпу, хитро щурился, готовясь сообщить мне какую-либо новость. Может, поэтому я называю тебя Эо? Я все еще верю, что он может жить где-то глубоко в тебе и… Наверное, поэтому я тебя не ненавижу. Эбардо ничего не ответил на эти слова. Смутные чувства, до этого слабо терзавшие его душу, начали буквально рваться наружу, разрывая его сердце на две половинки. От былого желания стереть насмешливую улыбку Лололошки и разбить его душу на сотни мельчайших осколков не осталось и следа. По какой-то причине Эбардо хотелось, чтобы время остановилось навсегда, оттягивая момент истечения срока пари. Пройдет шесть дней… Шесть дней, можно сказать, что уже пять, и этот разговор исчезнет из истории, будто бы его никогда и не было. Шагать вперед… Двигаться к цели, не обращая внимания на преграды. Пока он жив, он не прекратит бороться. Даже если будет тяжело, даже если его сердце возжелает остановиться из-за бури чувств, рождающихся в его глубине. Он выиграет это чертово пари. Выиграет, чтобы построить идеальный мир, в котором связывающие его цепи наконец-то спадут. Выиграет, чтобы в новой вселенной рядом всегда шагал этот невозможный мироходец. И улыбался своей наглой, насмешливой улыбкой только ему. — Знаешь… Я ведь тоже не испытываю к тебе никакой ненависти, — тихо сказал Эбардо. Лололошка внимательно изучал его лицо, слабо освещаемое светом от почти погасшей свечи. Он все ждал момента, когда Эбардо вновь заговорит, но тот все молчал, слабо втягивая в легкие воздух. Грудь вздымалась от его неровного дыхания, и прошло несколько минут, пока Лололошка не осознал, что преступник заснул. Улыбка родилась на его лице, и он с жалостью подумал о том, что ему придется всю ночь провести подвешенным за одну руку. — А ведь тебе бы стоило меня ненавидеть, — тихо сказал Лололошка, боясь разбудить мирно сидящего перед ним преступника, — мы ведь с тобой два врага, два соперника, скованные цепями связывающего нас пари. И боюсь, пока один из нас жив, другой не сможет спать спокойно.