Стокгольм

Когда-то давно, когда Эбардо и Бартоломью были еще совсем детьми, их мать рассказывала им сказки. Завораживающие слух истории, в которых происходили события, выходящие за рамки их детского воображения. Чаще всего в этих сказках был счастливый финал: герой побеждает злодея, спасает из заточения принцессу, и все радостно играют свадьбу, позабыв обо всех печалях и невзгодах. Но порой сказки заканчивались не так радостно, как хотелось Эбардо. Иногда, когда на их мать накатывали тяжелые воспоминания о прошлом, она зажигала свечу и ставила ее на прикроватный столик. С грустной улыбкой усаживалась на кровать и брала руки детей в свои ладони, усыпанные мозолями и бородавками. Напевая себе под нос мелодию, она ждала, пока Бартоломью и Эбардо успокоятся, чтобы она могла начать рассказывать новую историю. Мрачную, страшную сказку, полную горя и слез. Пугающие до дрожи в коленях фразы слетали с ее печальных уст и зависали в воздухе, не сразу растворяясь в ночной темноте. Эбардо сжимал своими детскими ручками край одеяла и придвигался поближе к Бартоломью, надеясь на его спасение. Но тот именно в такие моменты отказывался играть роль старшего брата. Еле сдерживая слезы, он старался перетянуть одеяло на себя и с каждым словом все ближе и ближе отодвигался к стенке. Мать заканчивала свой рассказ всегда на грустной ноте: в таких историях не было ничего счастливого, да и быть не могло. Не глядя на детей, она молча вставала с кровати, гасила свечу и уходила из комнаты, порой даже не осознавая, что Бартоломью и Эбардо так и не смогли заснуть. Сказки… В их скучной, размеренной жизни деревенских жителей, они были одной из немногих радостей, которые могли познать братья. Иногда, вдохновленные историями про всесильных рыцарей, они выбегали на улицу и с веселыми криками изображали из себя сказочных героев. Чаще всего, роль злого огнедышащего дракона перепадала Бартоломью и тот, недовольно пыхтя и ругаясь, раз за разом разыгрывал смерть от рук великого и непобедимого рыцаря, коим был Эбардо. Несмотря на то, что эту сцену они отыгрывали сотни раз, каждая победа над чудовищным драконом вызывала у юного Эбардо радостный крик: он одолел злобную тварь, он спас принцессу, он стал героем. Эбардо усмехнулся. Да, когда-то он мечтал быть героем. Мечтал, что однажды, когда станет совсем взрослым, отправится в долгое странствие в поисках принцессы, которую нужно спасти. Закрывая перед сном глаза, он раз за разом представлял себе, как ликующая толпа с оглушительными криками подбрасывает его в небо, радуясь избавлению от терзающего их долгие годы чудовища. Сжимая в пальцах край подушки, он улыбался своим мыслям, чувствуя, как его сердце наполняется уверенностью в собственном всесилии. Вскакивая по утрам с кровати, он первым делом бежал к матери и, дергая ее за подол платья, требовал найти для него искусного кузнеца, способного выковать для него достойный меч. Какой же из него рыцарь, если у него нет ни щита, ни меча? Да, Эбардо мечтал быть героем. Но с течением времени он стал ощущать, как его сердце перестало учащенно биться, предвкушая долгие путешествия и ошеломительные победы. Мысли о рыцарях и драконах в какой-то момент стали обыденностью, а после и вовсе исчезли, оставив после себя лишь детские воспоминания о беззаботных днях. Эбардо не был героем сказки: у него никогда не было меча, никогда не было принцессы, и он никогда не встречал в своих путешествиях по мирам драконов. И, что самое главное, Эбардо никогда не был героем. С каждым новым миром он все дальше и дальше уходил во тьму, пока наконец не осознал: его история — одна из тех страшных сказок, которые он слушал в детстве. Эбардо покрутил в руках бокал вина и улыбнулся своим мыслям. Мог ли он тогда подумать, что спустя сотни лет его действия приведут мир на край гибели? Мог ли он, будучи маленьким мальчиком, представить, как он будет сидеть в собственном замке, пить вино из хрустального бокала и только и ждать момента, когда мироходец в его подвале откажется бороться дальше? Несколько часов назад Эбардо проснулся с болью в спине: все же, спать на неудобном и твердом стуле было не лучшим его решением. Лололошка, увидев его недовольное и слегка опухшее лицо, усмехнулся и ехидно поинтересовался: «Как спалось?» Эбардо, растягивая губы в слабой попытке изобразить ядовитую улыбку, ответил: «Нормально. А тебе?» После чего, слегка посмеиваясь с этого диалога, ставшего для него уже привычным, неторопливо подошел к пленнику и молча заключил его свободную руку обратно в цепь. Развернувшись, вновь потянулся, разминая плечи и, насвистывая себе под нос какую-то мелодию, вышел из камеры. Самому себе не хотелось признаваться, что чем больше времени он проводит с Лололошкой, тем больше начинает сомневаться в собственных силах. Пытками сломить его волю не получится ни при каких обстоятельствах: неделя — слишком короткий срок, чтобы лишить этого мироходца желания бороться дальше. Эбардо вновь усмехнулся и сделал глоток вина. Лололошка, сам того не подозревая, дал ему ключ к победе. «Неделя. Если убедишь меня за неделю…» Эбардо не нужно лезть из кожи вон, чтобы сломать его волю. Нужно просто убедить Лололошку перейти на сторону врага. Показать, что в этом мире нет ничего, за что ему нужно бороться. Ведь в глубине его души точно так же живет тщеславие, живет гордость, живет желание доказать себе, всему миру и вечно следящему за ним богу, что он способен на большее. Что он не просто пешка в чужой игре, а сильный, властный и решительный мироходец, силы которого сдерживают лишь железные принципы. В их первую встречу, услышав предложение Эбардо, Лололошка помялся. Глядя себе под ноги, он задумался над словами преступника, но в конце концов вместо решительного отказа произнес: «А как же мои друзья?» Друзья. Кучка отбросов, геройство которых привело к огромным потерям для мультивселенной. Преступники, принципы которых готовы посыпаться от малейшего дуновения ветерка, и их-то Лололошка называет друзьями? Ради них он готов пожертвовать собой и молча терпеть все то, что происходит с ним сейчас? Ради них Лололошка отказывается создать мир, в котором он будет чем-то большим, а не просто вечно теряющим память мироходцем? Эбардо фыркнул. Как глупо. Когда-то давно, он сам был таким: смешным озорным мальчишкой, с верой в себя и человечество. Смотрел на мир своими большими зелеными глазами и во всем видел возможности. Он хотел делать мир лучше и считал, что это единственный способ стать лучше самому. Но того озорного мальчишки больше нет. Его с головой поглотило желание иметь как можно больше власти — это единственное, что для него имеет значение. И если он убедит Лололошку в том, что его дело достойно того, чтобы пожертвовать всем… Если сможет найти его слабые места и найдет точки, на которые можно надавить, чтобы силой вырвать из него согласие… Эбардо победит. Треск поленьев в камине отвлек его от размышлений. Багровые языки пламени отбрасывали алые отблески на стены и неохотно сливались со светом от свечей. Тени неясными образами плясали по комнате, то спутывались друг с другом, то разрывались, вновь отправляясь в свой безумный танец. Эбардо с толикой сожаления подумал о том, что из-за вчерашнего происшествия замок несколько опустел: напуганные гневом и жестокостью своего господина, они в страхе покинули Междумирье, надеясь лишь на то, что Эбардо не станет преследовать их вновь. Впрочем, он не станет: слишком близка была его победа, чтобы Эбардо тратил свое время на такую мелочь, как побег мироходцев. К тому же, совсем скоро их жизни исчезнут из истории, не оставив после себя даже упоминания о своем существовании. Из-за стола поднялся Акакий и медленно подошел к сидящему во главе стола Эбардо. Еле заметно кивнул, решив, что его новая должность главного шпиона и советника требует хотя бы видимости почтительного отношения к своему господину. Акакий был одним из немногих мироходцев, решивших остаться после убийства Бена: он ведь сам был убийцей и уже давным давно привык к смертям и жестокости. И, что самое главное, Акакий так же, как и Эбардо, терпеть не мог предательства. Несколько мироходцев, чьи имена Эбардо так и не смог запомнить, также остались в этом замке и теперь бесцельно бродили по комнатам. Преступники остаются преступниками: их не особо волновала смерть очередного несчастного, даже несмотря на то, что он погиб от рук их господина. По левую руку от Эбардо сидел Имрепток, все еще утыкаясь лицом в рукава своих одеяний. Кто-кто, а он никуда сбежать точно не сможет. Акакий прокашлялся: — Разрешите доложить, господин Эбардо. Эбардо медленно поднял голову и неопределенно махнул рукой. Его не особо волновали слова, которые скажет Акакий: вряд ли он услышит от него хоть что-то интересное. И поэтому, корча выражение величайшего любопытства, Эбардо вновь сделал глоток вина и приготовился изображать заинтересованного слушателя. Акакий помялся. — Если быть честным, я ничего не могу сказать по поводу обороны Поэны и устройства городских стен: вы уже услышали от Бена все, что можно. Я все еще считаю, что удобнее всего будет напасть на город со стороны центрального входа. Стены в квартале пряностников самые высокие, поэтому… Эбардо еле заметно вздохнул и отвернул голову. Как и ожидалось, Акакий будет говорить все то, что он слышал уже много раз. Стало тошно от этого разговора: а стоит ли вообще держать при себе этих псов, если они не способны узнать о делах в городе хоть что-то по-настоящему важное? Например, о защите Храма Времени или о тайных путях, ведущих в город. — Думаю, стоит сообщить вам, что на стенах в квартале убийц со вчерашнего дня стоят дозорные. Видимо, Шангрин сильно печется о защите своих людей, — продолжил Акакий, но сразу же осекся, увидев непонимание на лице Эбардо. — Кто сильно печется? — спросил он, стараясь отыскать в своей памяти образ владельца этого странного имени. — Шангрин, — произнес Акакий, опустив голову, — глава гильдии убийц. Эбардо недоуменно посмотрел на Акакия и расхохотался. Видимо, все же было ошибкой назначать этого недоумка на такую важную должность, раз он понятия не имеет даже о том, кто стоит во главе города. Поборов желание выгнать его из зала, Эбардо успокоился и, широко улыбаясь, спросил: — Это какая-то шутка? Акакий потупил взгляд и опустил голову еще ниже. — Никак нет, господин Эбардо. Шангрин является главой гильдии убийц, притом уже несколько лет. Эбардо открыл рот, чтобы вновь посмеяться над словами незадачливого шпиона, но вдруг почувствовал, как по спине бегут мурашки. Временной парадокс. Он всегда так старательно обходил эту тему, каждый раз закрывая глаза на то, как меняется мир из-за попыток вселенной восстановить порядок. Иногда с улыбкой наблюдал за тем, как привычные для всех вещи в одно мгновение превращаются в нечто другое, вызывая у людей лишь смутное чувство тревоги. Но временной парадокс быстро стирал из памяти воспоминания о прежней жизни, мгновенно подстраивая ее под новые обстоятельства. Эбардо и раньше замечал, что его воспоминания всегда остаются нетронутыми: вот и сейчас он единственный в зале помнит, что главой гильдии убийц является Пуговица, а не какой-то там Шангрин. Забавно, как парадокс легко способен стереть из истории существование отдельных личностей. Все, чего человек добился, все, ради чего он жил… Все просто исчезает из этой вселенной и из памяти людей, словно такого человека, как, например, Пуговица, никогда и не существовало. Все о ней просто забыли и теперь живут под опекой Шангрина, совершенно не осознавая, что со вселенной что-то идет не так. Все забыли… Всем плевать на бедную Пуговицу, в одну прекрасную ночь исчезнувшую в пустоте. Воспоминания о ее делах, о ее волевом характере и целеустремленности просто испарились, не оставив ничего после себя. В голове что-то щелкнуло. Акакий и дальше продолжал рассказывать про дела в городе, но до Эбардо долетали лишь смутные обрывки его фраз. Механизм в голове был запущен, и шестеренки пришли в движение, отчего мысли со скоростью света проносились по слегка опьяненному вином сознанию Эбардо. Временной парадокс способен стереть из памяти людей ведь не только Пуговицу… Но и Лололошку. И что тогда будет делать этот отважный мироходец? Те люди, ради которых он страдает в плену у Эбардо, просто позабудут о его существовании. Перестанут в один момент искать, надеяться на его возвращение, продолжат готовиться к нападению, даже не осознавая, почему они это делают. Память… Такая хрупкая и ненадежная вещь. Никогда не стоит надеяться на воспоминания: они могут оказаться лишь иллюзией. Как забавно… Временной парадокс мог бы стать величайшим помощником на пути к победе Эбардо, но надеяться на такую смертоносную и неконтролируемую стихию нельзя: нужно действовать самому. Сдерживая расцветающую на лице улыбку, он повернулся лицом к Акакию, и, стараясь ничем не выдавать своего воодушевления, спросил: — А как там поживает старина Франческо? Акакий поднял одну бровь в немом вопросе: с чего это их должна волновать жизнь гаранта Поэны? — Рассказывай, Акакий, я слушаю, — Эбардо положил руки на стол, показывая тем самым величайшую заинтересованность. — Я… Ладно, господин… — Акакий достал из-за пазухи блокнот с записями и пробежался глазами по заметкам. — Гарант Поэны не выходит из своего дома уже на протяжении трех дней. Все свои распоряжения отдает лично главам, которые приходят к нему строго в определенное время. Если вас интересует, занимается ли он поисками вашего пленника, то ответ отрицательный. — Хорошо, — кивнул головой Эбардо, подавляя растущее в груди ликование, — а что насчет той девчушки из контрабандистов, которая рассекает по Междумирью на пустотных оленях в поисках нашего замка? Акакий покачал головой. — Так же сидит в своем доме, изредка выходя в новое поселение за городом. Она уже несколько дней не предпринимала попыток нас найти. Ваш план работает, господин: люди отчаялись обнаружить и нас, и своего дорогого Лололошку. Эбардо усмехнулся. — Это просто замечательно, Акакий, ты молодец. Берите с него пример! — сказал он, повернувшись лицом к присутствующим в зале мироходцам. — Все свободны. — Но… Я ведь не закончил доклад, Эбардо… — возмущенно начал Акакий, но сразу же замолчал, увидев его недовольный взгляд. — Во-первых, господин Эбардо. А во-вторых, твой доклад будет считаться законченным, когда я так решу. Повторяю еще раз: все свободны. Мироходцы неуверенно поднялись из-за стола и молча вышли из зала. Акакий, волоча за собой Импрептока, недовольно прошагал к выходу, бурча себе под нос ругательства. Все же, его воля была гораздо сильнее воли Бена, что может стать в обозримом будущем проблемой. Эбардо налил себе еще вина и тоже поднялся из-за стола. Медленным шагом подошел к камину и уставился в мерцающие в нем языки пламени. Он еще успеет разобраться с Акакием, но пока что… Пока что ему не терпелось проверить одну важную теорию, родившуюся в его голове несколько минут назад. Вновь потянувшись, Эбардо тихо рассмеялся: если все получится, ему станут не нужны оставшиеся пять дней. Все закончится очень быстро, и от мыслей об этом у Эбардо растеклось по телу приятное тепло. Предвкушая скорую победу, он залпом допил вино и вышел из зала. Лололошка… Наглый мироходец, вечно путающийся под ногами, всегда готовый вступить с ним в бой. Он предложил ему пари, в котором у него не было ни единого шанса победить — сейчас это стало как никогда очевидным. Былое желание увидеть, как на лице Лололошки исчезает улыбка, вернулось и стало вдвойне сильнее. Эбардо силой вытянет из него стремление к победе, а после… Чувства, до этого мирно существовавшие где-то на задворках сознания Эбардо, медленно начали двигаться в сторону его груди. Самому себе не хотелось признаваться, но постепенно его борьба за победу превращалась в борьбу за самого Лололошку. Эбардо сначала оправдывал свое желание перезапустить вселенную именно вместе с ним чувством ностальгии, но сейчас становилось понятным, что это далеко не так. Ему просто хотелось, чтобы Лололошка был рядом. Иррациональное желание, не подкрепленное ничем, но оно все же распустилось в нем, словно цветок. А Эбардо привык потакать своим желаниям. Лололошка будет вместе с ним. Вместе они создадут мир, в котором никто и никогда не сможет им противостоять. И Лололошка будет стоять с ним рядом, улыбаться своей наглой улыбкой только ему и только ради него. Глупо все же… Глупо, что такие чувства он стал испытывать по отношению к врагу. Эбардо толкнул дверь. Сколько раз он посетил уже эту комнату? Сколько раз менял грозящую вот-вот потухнуть свечу, встречался взглядом с этим невозможным мироходцем, безмолвно следящим за его движениями? Эбардо перестал считать, да и важным это уже не считал. В конце концов, все, что происходит в этом месте, скоро исчезнет из истории… Эбардо схватился за спинку стула и резким движением передвинул его в центр комнаты. Сел, закинув ногу на ногу и молча стал смотреть на лицо Лололошки. Его усталые глаза встретились с зелеными глазами Эбардо. Их яркий синий цвет слегка померк из-за бессонных ночей, но где-то в его глубине все еще теплился огонь. На секунду Эбардо стало жаль мироходца: в конце концов, мало кто способен выдержать семьдесят два часа без сна. Его лицо несколько побледнело и осунулось: голод и жажда так же давали о себе знать. Эбардо все ждал, когда Лололошка сам начнет диалог, но тот продолжал сверлить его безразличным взглядом. Он вообще осознает, сколько времени прошло с заключения пари? Наверное, тяжело воспринимать реальность такой, какая она есть, когда провел столько дней в заточении. — Снова ты, — произнес Лололошка, предпринимая слабую попытку улыбнуться. — Снова я, — ответил Эбардо, склоняя голову набок. — Будем опять пить чай и обсуждать мое прошлое? — спросил Лололошка несколько саркастически. Его фирменная насмешливая улыбка вновь появилась на лице, и Эбардо ощутил, как его сердце по какой-то причине пропустило удар. — Такими темпами, пари тебе не выиграть. — Я не за этим пришел, — ответил Эбардо и провел рукой по волосам, — хотел обсудить с тобой кое-что важное. Эбардо почувствовал, как его губы в предвкушении чего-то веселого растягиваются в улыбке. Он мог бы немного помучить мироходца, чтобы эффект от его будущих слов был сильнее, но, глядя на это изможденное лицо, решил все же нанести один-единственный меткий удар. — И что же? — спросил Лололошка, без интереса разглядывая выражение лица Эбардо. — Временной парадокс продолжает перестраивать вселенную. Вот, узнал недавно, что главой гильдии убийц является какой-то Шангрин. Лололошка при звуке этого имени недовольно поморщился. — И что с того? — спросил он, — ты же понимаешь, что это мало что меняет? — Конечно, — ответил Эбардо и поднялся со стула. Скрестив руки за спиной, развернулся и прошелся по комнате. — Просто я подумал, что из-за этого парадокса из памяти людей так легко улетают важные события, жизни других существ… Что бы ты делал, если бы все вдруг позабыли тебя? Выражение лица Лололошки сменилось. Он серьезно посмотрел на Эбардо, и улыбка с его лица куда-то испарилось. Вот оно. Великий и непобедимый мироходец, всегда готовый помочь всем своим друзьям, такой добрый и открытый… Боится, что на него всем станет все равно. Скорее всего, боится, что все, кого он считает близкими людьми, отвернутся от него, позабыв обо всех его деяниях. Позабыв его самого. Выражение лица Эбардо в тусклом свете от свечи приобрело почти угрожающий вид. Губы сами собой расплылись в улыбке, и, осклабившись, Эбардо продолжил: — Я просто подумал: а вдруг все те, ради кого ты сейчас истекаешь кровью, голодаешь, не спишь и развлекаешь своего врага… Просто позабудут о тебе? Ради чего тогда стоит бороться, если все твои победы, все твои добрые дела канут в пустоту? Будто и не было никогда Лололошки, все станут считать тебя просто дурным сном. Галлюцинацией. Лололошка молча смотрел на него и с каждым словом Эбардо его взгляд становился все безразличнее и безразличнее. — И знаешь, что самое интересное? Они ведь уже перестали тебя искать. Фран третий день не выходит из своей комнаты, а Ашра давным-давно перестала бегать по Междумирью, надеясь найти этот замок. Временной парадокс еще не стер тебя из их памяти, но… Кажется, им уже все равно на тебя, — издевательски произнес Эбардо, — Кажется, что им… — Заткнись. Эбардо осекся и заинтересованно посмотрел на скованного цепями мироходца. — Что, прости? — спросил он недоуменно: такой реакции от контра он не ожидал. — Я сказал: закрой свой рот. Эбардо дьявольски улыбнулся и подошел ближе к Лололошке. В груди родился издевательский смешок, и Эбардо с трудом подавил его в себе. Медленно, почти нежно, он положил руку на плечо мироходца и слегка сжал его пальцами. — Не стоит так со мной разговаривать, контр, — произнес он угрожающим тоном, — я ведь могу… — Что? Что ты можешь, Эбардо? Мы уже столько раз проходили это: плевал я на твои пытки и удары. Мне абсолютно все равно на то, что ты будешь делать, так давай! Ударь меня! Покажи, что ты можешь! Эбардо занес ладонь, чтобы отвесить наглому мироходцу пощечину, но рука неожиданно остановилась в нескольких сантиметрах от его лица. — Ты ничего не понимаешь в этой жизни, Эо. Ты ничего не смыслишь в любви и дружбе. Тебе не дано понять, какого это: знать, что где-то в этом мире есть люди, готовые заботиться о тебе, люди, которые ждут твоего возвращения и… Эбардо склонил голову набок, изучая новое для себя выражение лица Лололошки. Губы слегка подрагивали от терзающих его эмоций, лицо едва заметно исказилось из-за гнева и разочарования, отчего на нем появились морщины. Глаза ярко горели в тускло освещенной комнате, и на мгновение Эбардо ощутил, как медленно тонет в их бездонной пучине. — Что я буду делать? Я понятия не имею, что я буду делать! Ты думаешь, я доволен тем, что я постоянно теряю память, и люди, для которых я был важным человеком, перестают иметь для меня значение!? Правда в том… — Что тебе невероятно больно, — кивнул головой Эбардо и опустил руки, — я понимаю тебя. В памяти вновь всплыли обрывки из детских воспоминаний, и Эбардо едва заметно улыбнулся. — Когда я был маленьким, моя мать рассказывала нам с братом сказки. Чаще всего про рыцарей и принцесс, героев и злодеев, замки и драконы. Истории с счастливым финалом, в котором все чествуют своего героя. Но порой сказки были страшными: мрачными, тяжелыми и грустными… — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Лололошка, и Эбардо заметил, как выражение гнева постепенно уходит с его лица. — Я понимаю тебя, Ло. Я могу рассказать о том, что было в моем детстве, но ты… Ты этого сделать не можешь. И, наверное, тяжело будет встретиться с реальностью, в которой все забудут про тебя. Лололошка молча слушал. Его грудь едва заметно вздымалась от его тяжелого дыхания, и на какой-то момент, Эбардо показалось, что вскоре контр совсем перестанет дышать. Слабое место найдено, но все же… Все же, Эбардо чувствовал, что чего-то не хватает. Какое-то смутное, неуловимое желание рождалось в его душе и пускало свои корни в глубину его сердца. Эбардо медленно приблизил свою руку к лицу Лололошки и слегка коснулся его пальцами: неловко и почти нежно. — Если тебя забудут все… Если тебе будет больше не за что бороться… Разве, есть ли тогда смысл двигаться дальше? Почему бы… Просто не остановиться и не сделать этот шаг уже вместе со мной? — голос Эбардо стал совсем тихим и несколько хриплым. Он ласково провел пальцами по щеке Лололошки. Его кожа была такой нежной, словно лица контра никогда не касалась бритва: такой нежной она редко бывает даже у детей. Пальцы переместились к подбородку, и Эбардо схватился за него, стараясь, чтобы этот жест не казался чересчур грубым. — Они ведь уже забыли о тебе, Ло. Иначе сейчас они бы с криками носились по Междумирью, проверяя каждый кустик и каждую пещеру. Но я… Я никогда тебя не забуду, мироходец. Сделай этот шаг: перепиши со мной историю! Ведь кто, если не я, всегда будет с тобой? Губы Лололошки вновь задрожали. Признаться честно, от этого серьезного выражения его лица, у Эбардо кружилась голова. Его хитрые глаза, в кои-то веки, смотрели на мир иначе, словно с них спала пелена. Дерзкая улыбка, давным-давно ставшая привычной, померкла, и теперь Лололошка стал казаться совершенно другим человеком. Человеком, который вполне мог бы перейти на темную сторону. Его губы были в опасной близости от лица Эбардо. Его горячее дыхание обжигало, заставляя сердце преступника биться в бешеном ритме. Столь недосягаемый, а оттого столь желанный мироходец, наконец-то стал доступнее. На мгновение Эбардо показалось, что весь окружающий их мир растворился во тьме, в центре которой находились они: два сердца, которые никогда, ни в одной из миллиона временных линий, не смогут полюбить друг друга. Но вселенная способна удивлять. Способна сама переписать историю, создавая для людей новые возможности, открывая перед ними все двери. Эбардо мягко коснулся своими губами его губ: теплых, мягких, нежных и оттого столь желанных. Его властные и слегка наглые движения заставили Лололошку потерять дар речи и, спустя какое-то время, выражение удивления на его лице исчезло. Закрыв глаза, он ответил на поцелуй Эбардо: неловко, не понимая, зачем и почему все это вообще происходит. Но его осторожный, изучающий ответ заставлял сердце Эбардо трепетать от волнения. Время будто застыло, не торопясь продолжать свой размеренный ход, и все, что ощущал Эбардо — лишь теплые бархатные губы невозможного мироходца. Разорвав поцелуй, Эбардо отошел от Лололошки и часто задышал. Контрабандист часто моргал, отгоняя нахлынувшее на него наваждение: пожалуй, этот поцелуй был слишком резким и неожиданным для истерзанной души мироходца. Лололошка непонимающе нахмурился и, наверное, внутренне коря себя за иррациональные действия, спросил: — Почему? Эбардо сам не знал ответа на этот вопрос. Несколько ночей искал внутри себя хоть что-то, что помогло бы ему отыскать выход из этой тяжелой ситуации. Ощущать привязанность к кому-то — это слабость. А быть слабым Эбардо не намеревался. — Потому что… Я не намерен перезапускать вселенную без тебя. Подумай над моими словами, — ответил он и спешно покинул комнату. От его движений свеча колыхнулась, но огонек, пляшущий на ней, так и не погас. Лололошка остался совершенно один в комнате, ощущая, как в его груди растет неведомое доселе чувство, которое он тщетно пытался задушить. — Ты… Умеешь удивлять, — произнес Лололошка и закрыл глаза.