Стокгольм

Когда-то давно… Нет, совсем недавно, Лололошка назвал его слабаком. Ухмыляясь во все тридцать два, гордо вскинул голову и дерзко прищурив взгляд, объявил Эбардо свой приговор. Великий, непобедимый, опаснейший преступник всей мультивселенной в глазах невозможного мироходца казался всего лишь жалкой помехой, коих на его пути было тысячи. Сколько за всю свою долгую жизнь Лололошка посетил миров? Десять? Сто? Тысячу? Больше ли, чем Эбардо? Слова, сказанные его узником, все эти дни терзали его озлобленную душу. И сколько бы он не старался забыть это глупое чувство обиды, поселившееся где-то глубоко в его груди, Эбардо все еще ощущал, как кончики пальцев на его руках подрагивают от воспоминаний о том самом дне. Казалось, что прошло уже несколько лет с момента заключения пари: время, проведенное в компании Лололошки, всегда тянулось неприлично долго. Будучи вечно в компании никчемных отбросов, Эбардо стал остро ощущать нехватку общения с равными себе по статусу людьми, и разговоры с Лололошкой парадоксальным образом заполняли растущую в его сердце пустоту. Его голос, всегда такой тихий и спокойный, витал по сырой и мрачной темнице, отражался от влажных кирпичных стен и навеки отпечатывался в сознании Эбардо. Лололошка рассказывал ему про свои кошмары, мучившие его несколько дней после побега из Видомнии, рассказывал про Эрессию и Седрика, про принцессу Хризеиду и короля Чарльза. Эбардо с улыбкой слушал его истории и внутренне посмеивался с шутки судьбы: невозможный мироходец, пусть и внутри своего истерзанного кошмарами сознания, в отличие от него, все же смог стать рыцарем. Лололошка хмурился и вспоминал свои первые дни в Поэне. Свою первую вылазку за стены вместе с Павлом, свое первое путешествие в Эрессию. С улыбкой рассказывал о «повторном» знакомстве с Седриком, оказавшимся в реальном мире ученым, а не строителем; в какой-то момент он остановился и вскинул голову, с упреком посмотрев в сторону Эбардо. «В чем дело?» — спросил его Эбардо, приоткрыв один глаз. «До меня только сейчас дошло, почему Эо постоянно приходил в Храм Времени. Черт возьми, ты даже погасшим не мог отвязаться от своего желания переписать Вселенную?» Лололошка так смешно хмурил брови и закатывал глаза, выражая своей мимикой глубочайшее разочарование в мыслях и поступках человека, бывшего ему когда-то наставником. Синяки под его глазами придавали лицу слегка угрожающий вид, от которого по спине Эбардо побежали мурашки. Сжимая и разжимая кулаки, он было открыл рот, надеясь хоть какими-то словами оправдать поступки будущего себя, но не смог выдавить из себя ни звука. В конце концов, а что он может ему сказать? Да, ему было искренне жаль Лололошку: юный мироходец за короткое время пережил слишком многое. Обычно люди после бесконечных предательств и обманов теряют веру и в себя, и в человечество, но только не он. Стремясь защитить то, что ему дорого, он раз за разом терпит неудачи, но, превозмогая боль и обиду, продолжает идти вперед. Но чувствует ли Лололошка, что в своих попытках спасти весь мир, он теряет самого себя? Замечает ли, как от бессонных ночей кожа на его лице приобретает болезненный оттенок, как из-за голода и стресса его щеки впадают, нарушая нормальный овал лица? Чувствует ли внутри себя медленно растущие отчаяние и страх? Ведь Лололошка боится. Боится, что вся его борьба окажется напрасной. Что в один прекрасный день он таки выйдет из этой темницы, вернется в Поэну и обнаружит, что никто и не замечал его отсутствия. Что никто не станет с радостными криками приветствовать своего героя, никто не поймет, что угроза, нависшая над их городом, миновала их именно благодаря Лололошке. Жизнь в Поэне всегда текла размеренно: преступники, не обращая друг на друга никакого внимания, продолжают спокойно существовать, занимаясь своими делами. Большинство из них при виде малейшей опасности сбегут в свои родные миры, не заботясь о своем втором доме, о своих друзьях. И ради них Лололошка жертвует всем тем, что предлагает ему Эбардо? Хотел бы он, чтобы невозможный мироходец боролся за него. Ведь Эбардо единственный человек во всем мире, который по-настоящему понимает его боль. Он видит, как огонь в его глазах гаснет, как во взгляде исчезает уверенность и наглость, стоит только Эбардо покинуть комнату. Он пытается бороться, пытается изо всех сил, но… Лололошка уже проиграл. Пусть он и не сказал этого вслух, но семена тревоги уже проросли в его душе и в скором времени дадут свои плоды. Слишком многое свалилось тяжким грузом на его усталые плечи, отчего юный мироходец, сам того не осознавая, медленно, но верно теряет стимул двигаться дальше. Тот самый поцелуй, жадный и отчаянный, был доказательством правоты Эбардо: Лололошка почти сломался. Прошло уже два дня с момента того поцелуя. Два дня, наполненные разговорами о прошлом, будущем и настоящем. Эбардо рассказывал о своих первых вылазках в другие миры, о неудачах, преследовавших их с братом в новых вселенных, об их приключениях и поражениях. За короткое время он предстал перед Лололошкой совершенно в другом виде: величайший преступник мультивселенной точно так же, как и все люди, был ребенком. Ребенком чудесным, добрым и открытым. Эбардо намеренно скрывал от него пугающие стороны своей личности, являя мироходцу лишь свои лучшие качества (коих, признавался преступник сам себе, было немного). Их разговор о любви, казалось, произошел вечность назад. Время неумолимо двигалось вперед, отсчитывая секунды, минуты и часы до конца их пари. Но рядом с Лололошкой Эбардо совершенно не ощущал, что отведенные ему дни заканчиваются. Что он чувствует по отношению к этому контрабандисту? Привязанность? Или же это просто попытка заполнить образовавшуюся от одиночества пустоту в его груди? Кто они друг для друга? Ведь сама судьба расставила фигуры на доске так, что они оказались заклятыми врагами, но… Ведь и с судьбой можно вступить в схватку, верно? Мировые линии имеют свойство перестраиваться в зависимости от выборов, совершаемых людьми, так почему бы и им не попытаться изменить свое будущее? Эбардо медленно приподнялся на кровати. Его покои — единственное место во всем замке, где он мог отдаться терзающим ему эмоциям. Буря, охватившая его пару дней назад, даже не намеревалась прекращаться, затягивала в безумный водоворот все мысли Эбардо, все его переживания, смешивая все испытываемые им чувства в одно-единственное — в боль. Всепоглощающую, всеобъемлющую боль, постепенно захватывающую каждую клеточку его тела. Любовь — слишком сильное и глупое чувство, на которое его сердце не способно, но… Он умеет привязываться. И умеет заботиться об окружающих его людях. И если Лололошка позволит ему, если сделает этот чертов шаг и ответит на его чувства хоть как-то… Эбардо сможет стать для него целым миром. И он хочет быть для него целым миром. Единственным человеком, ради которого Ло будет вставать по утрам и ради которого он будет жить. И от мысли о том, что его чувства могут так и не найти выход, Эбардо почувствовал, как ледяная рука сжимает его сердце. Ведь его любовь — кривое зеркало, в котором Эбардо пытается разглядеть свое отражение. Его чувства — лишь иррациональное желание прожить вечность не в одиночестве. Вся его гребаная жизнь это лишь попытка сбежать от жестокой реальности, в которой ничто и никогда не идет согласно его планам. Так почему же тогда ему так больно? Почему он сейчас сжимает в руках мокрую от слез подушку и судорожно втягивает в легкие воздух? Почему он вновь ощущает себя так, словно он только что проснулся от мучившего его всю ночь кошмара? Лололошка стал ему небезразличен. Казалось, что Эбардо знал этого мироходца всю жизнь, словно они провели друг с другом все детство. Лололошка был таким же веселым, добрым и открытым, каким был его брат. Когда-то давно, еще в прошлой жизни… Бартоломью точно так же растягивал свои губы в наглой и дерзкой улыбке, хлопая Эбардо по спине и ласково называя его «Эо». Жизнь, которая давным-давно растворилась в пустоте, вновь вернулась с появлением Лололошки. Вернулась лишь за тем, чтобы утопить сердце Эбардо в море боли. Эбардо яростно схватился за влажный край подушки и с едва слышным криком швырнул ее в стену. Беззвучно, она шлепнулась об каменные кирпичи и сползла по ним на пол. Сердце, до этого спокойно сокращающееся в своем размеренном темпе, бешено заколотилось, грозя проломить грудную клетку. Эбардо ощутил, как в нем медленно закипает ярость: к чему вообще ему это гребаное пари и этот побитый жизнью узник? Зачем вообще он втянулся в его игру, когда мог в первый же день без зазрений совести вытянуть из него Искру, после чего спокойно пировать в своей новой вселенной? Из-за якобы чувства ностальгии? Из-за тяги к азартным играм? Зачем, черт возьми, зачем он все это начал? Ради того, чтобы сейчас при одном только виде Лололошки терять всю уверенность в своих силах? Ради того, чтобы скулить, словно побитый пес, в своей кровати и медленно умирать от безответных чувств? Мир, приветственно открывший перед ним двери, медленно ускользал из его рук, и Эбардо ничего не способен с этим поделать. Его единственная задача — довести дело до конца, вырвать с корнем признание поражения из груди Лололошки. Все, что ему нужно — лишь два слова: «Я проиграл». Все… В стену полетела вторая подушка, и Эбардо ощутил пульсацию в висках. Да какое к черту «все»?! Ему нужен Лололошка. Нужен, потому что иначе все удовольствие от победы пойдет крахом. Иначе чувства, так яростно вырывающиеся из его груди, так и не смогут найти выход. Кровать жалобно скрипнула, как только Эбардо вскочил на ноги. Он пинком отшвырнул от себя одеяло, отчего оно мягко опустилось на холодный пол. Эбардо не все сказал Лололошке про свою первую любовь. Он и правда был готов остаться вместе с ним в его родном мире, но тот, совершенно неожиданно для преступника, сам оказался мироходцем. В один прекрасный день Эбардо проснулся, сладко улыбаясь после проведенной вместе с ним ночи. Потянувшись, он открыл глаза и попытался обнять своего возлюбленного, но… Его не оказалось ни в постели, ни в доме, ни во всем мире. Он исчез, словно его никогда и не было: бесшумно, без слов и прощальных записок. В очередной раз Эбардо оказался преданным. И после этого случая он поклялся себе никогда и ни в кого больше не влюбляться. Скрепя сердце, отказался испытывать к кому-либо такие добрые и светлые чувства. В конце концов, зачем противостоять миру, который видит в тебе лишь монстра? Эбардо спрыгнул с кровати и быстро направился вниз. До конца пари осталось всего два дня. Два дня, в течение которых он обязан ему все рассказать. Обязан добиться своего, должен показать Лололошке, кем он стал для отчаянного преступника. И если его чувства и правда останутся без ответа, если вдруг в этой битве Эбардо проиграет… Что же… Он и до этого сбегал с поля боя.

***

— Привет, — Лололошка улыбнулся, как только Эбардо вошел в комнату. Прическа преступника сбилась, а на лице все еще блуждала тень былых эмоций. Лололошка в любопытстве склонил голову набок и заглянул в задумчивые глаза Эбардо. — Привет, — буркнул он в ответ и без лишних слов плюхнулся на стул. Устало потер виски, прикрыв глаза и привычными движениями сменил свечу. После чего схватился за край стола и одним движением передвинул его в центр комнаты, случайно уронив на пол стул. — Ты что делаешь? — вскинул бровь Лололошка, в любопытстве оглядываясь на происходившее за его спиной. — Хочу предложить тебе одну игру, — произнес Эбардо без улыбки и, схватившись за спинку стула, рывком поставил его на место, — я слишком затянул с этим дурацким пари. Лололошка нахмурил брови и окинул взглядом стол. Достаточно узкий, криво сколоченный и в то же время довольно громоздкий и неудобный предмет мебели. Только сейчас Лололошка заметил, что свеча всегда стояла в крайне опасном положении: из-за кривых и щербатых досок на столе не было ни одного места, где можно было бы расположить ее ровно. Эбардо усердно двигал руками, расставляя по возникшей из ниоткуда шахматной доске фигуры. Шахматы. Любимая игра детства Эбардо. Когда-то давно они с братом научились играть в них у одного странствующего торговца (который и впарил им шахматную доску за неприлично огромные деньги). Эбардо пришлось отдать на нее все свои сбережения, которые он копил на настоящий стальной меч. В свою первую игру он был жутко недоволен: шахматы оказались слишком сложной игрой, понять которую детское сознание было не в силах. Бартоломью точно так же недовольно кусал губы и яростно вскидывал руки вверх, раз за разом проигрывая старому торговцу. Тот, по-доброму смеясь, старательно объяснял им правила игры и рассказывал о простых тактиках победы. Вечером того же дня, торговец скрылся в неизвестном направлении, забрав с собой все сбережения братьев. Несколько месяцев накоплений — шахматная доска, два короля и тридцать других фигур, призванных защищать своего правителя. Игра напоминала Эбардо о тех самых сказках про рыцарей, которые мама рассказывала им перед сном: отчасти поэтому шахматы так полюбились ему. Не хотелось признаваться, но Бартоломью побеждал в этой игре значительно чаще. Эбардо всегда был любознательным ребенком: старался изучить как можно больше тактик и разработать как можно больше стратегий. Во время самой игры нередко подолгу думал над ходами, просчитывая все возможные варианты событий. Эбардо побеждал, да, но лишь когда бросал все свои силы на достижение победы. А стараться ради нее он не любил. Его любимой тактикой была и остается одна — дебютный гамбит. Простая, но действенная стратегия — отдать врагу двух пешек, чтобы дать возможность слонам свободно двигаться по полю. При удачном стечении обстоятельств, Эбардо получал полный контроль над центром доски и не позволял врагу приближаться своими фигурами к королю. В более осознанном возрасте Эбардо стал использовать свои навыки игры в шахматы как способ заработка денег. В конце концов, азартные игры — не только казино и покер, верно? Пусть в карты он и играл лучше, чем в шахматы: в покере побеждает тот, кто лучше блефует. А врать Эбардо умел очень хорошо. — Ты хочешь сыграть со мной в шахматы? — вопросительно поднял одну бровь Лололошка. — Да, — отрезал Эбардо, — надеюсь, ты умеешь. Лололошка пожал плечами: он не помнил, умеет он играть или нет. Эбардо подавил смешок, рвущийся из его груди: по какой-то причине, стало забавно от мысли, что Ло может его обыграть. А проигрывать в шахматах Эбардо ненавидел почти так же сильно, как и в спорах. — Правила простые: у тебя шестнадцать фигур: король, королева, два коня, два слона и две ладьи, — объяснял Эбардо, попутно показывая, как ходит та или иная фигура, — и восемь пешек. Цель игры: поставить мат королю противника, то есть пригрозить ему неизбежным захватом. Лололошка кивнул, как только Эбардо закончил объяснять правила. В его глазах читалось понимание, и на короткое время Эбардо задумался: а точно ли мироходец не умеет в них играть? — Так и для чего тебе это надо? — спросил Лололошка, бросив изучающий взгляд на доску. Эбардо ничего не ответил и подошел ближе к Лололошке. Достав ключ из кармана штанов, схватился за его запястья и освободил руки от цепей. Лололошка приземлился на ноги, но сразу же повалился на пол, дрожа всем телом. Кожа на его запястьях изодралась в нескольких местах, из которых медленно выступала кровь. Усталость, днями и ночами копившаяся в нем, в один момент обрушилась на его хрупкое тело. Еле удерживаясь на ногах, он поднялся и неловко улыбнулся Эбардо, дрожащими руками показывая большой палец. Нельзя сказать, что его искалеченный и изможденный вид оставлял Эбардо равнодушным. Синяки под глазами, не успевшие зажить кровавые ссадины на лице и ободранная в нескольких местах кожа на его теле — казалось, что Лололошка провел в заточении не чуть больше недели, а несколько месяцев. Но острой вины за такой вид своего узника Эбардо не ощущал — в конце концов, они были и остаются врагами. — Надеюсь, ты не заставишь меня в них лезть обратно? — спросил Лололошка и попытался сделать шаг в сторону Эбардо, но сразу же опасно пошатнулся. Эбардо мягко подхватил его под руки, стараясь не касаться ссадин и синяков: навредить своему мироходцу еще больше он не хотел. Аккуратно посадил его на стул и, щелкнув пальцами, материализовал кувшин воды и тарелку, наполненную рагу из кролика. Лололошка бросил жадный взгляд на появившуюся перед ним еду, но так и не сдвинулся с места: поддаваться на провокации Эбардо он не собирался. — Сделаем игру интереснее: согласишься сыграть со мной партию — сможешь поесть, — произнес Эбардо и вновь щелкнул пальцами. Напротив Лололошки появился второй стул: более удобный, с мягкой обивкой и высокой спинкой. Эбардо сел на него и, положив локти на стол, уставился прямо в лицо сидящего напротив него юноши. — Считай, что я согласился, — сказал Лололошка и схватился двумя руками за кувшин. Болезненно поморщился, но все же решительным движением поднял его и стал жадно пить. Эбардо без улыбки смотрел на это зрелище: похоже, проведенное в плену время оставило на нем гораздо больше шрамов, чем казалось. Впрочем, эта игра только начинается. — Я хочу предложить тебе второе пари, — Эбардо взял с доски ферзя и покрутил его в пальцах, — можешь предлагать любые условия — сделаю, если это не противоречит моим планам. Лололошка оторвался от кувшина с водой и с любопытством посмотрел на Эбардо. — Ты же знаешь, что у меня нет тяги к азартным играм, — сказал он, — что если я откажусь? Эбардо усмехнулся и его зеленые глаза недобро блеснули в тусклом пламени свечи. — Мы договорились, что ты можешь поесть, если согласишься сыграть со мной в шахматы. Но пить я тебе не разрешал. Лололошка недоуменно уставился на него, после чего неожиданно расхохотался. — Боже, Эо, — сказал он и закашлялся, — у тебя такое выражение лица, будто ты только что сотворил величайшую в мире гадость. Говори уже свои условия. Эбардо закатил глаза, но его губы все же растянулись в улыбке: в конце концов, его мироходец прав. Незачем пытаться напугать его таким образом — все равно не сработает. — Если победа будет за мной — ты ответишь на мой вопрос. Четко, прямо, без прикрас. Всего один-единственный вопрос — тебе ведь все равно нечего терять, — сказал он, поставив фигурку на свое место. — А если победа будет за мной? — спросил Лололошка, взяв в руку вилку. — Это уже решать тебе, — ответил Эбардо. Лололошка задумался на какое-то мгновение, после чего ткнул вилкой в лежавший в его тарелке картофель. Отправив в рот пищу, поднял взгляд к потолку и пробурчал: — Знаешь… Преимущество ведь все равно за тобой, верно? Я понятия не имею, как играть в эту игру и как в ней побеждать. Так что если ты проиграешь, то снимешь с меня свое тупое заклятие и дашь выспаться на нормальной кровати. Эбардо рассмеялся и устало потер виски: его мироходец, помимо всего прочего, еще и торговаться умел. — Идет, — сказал он, протягивая руку, — наверху есть несколько свободных спален. Лололошка молча протянул руку в ответ. Эбардо, стараясь не задевать кончиками пальцев ран на запястье, сжал его ладонь в своей. Кожа Лололошки по какой-то причине ощущалась по-другому, чем в первый раз: более грубая и сухая. Эбардо помотал головой, прогоняя непрошенное чувство жалости и произнес: — Белые ходят первыми, так что начинаешь ты. На несколько мгновений, контр закрыл глаза и о чем-то задумался. Его губы слегка подрагивали, скорее всего, из-за навалившейся усталости и бессонных ночей. Со стороны могло показаться, что он пытается молиться, и Эбардо усмехнулся про себя: в этой игре боги ему не помогут. Лололошка окинул взглядом доску, неуверенным движением схватился за пешку и, замешкавшись на секунду, решительно переместил ее на две клетки вперед. Эбардо, усмехнувшись, ответил на его ход, передвинув свою пешку так же на две клетки. Вслед за первой, вперед двинулась вторая пешка, и Лололошка нахмурился. — В чем дело? — спросил Эбардо, поставив вторую пешку рядом с первой. Он намеренно отдал Лололошке возможность играть белыми фигурами: в конце концов, это его первая игра. В такой ситуации провести дебютный гамбит практически невозможно, но Эбардо и не собирался в этой партии жертвовать своими фигурами понапрасну. — У меня появилось ощущение, что я когда-то уже играл в шахматы, — задумчиво ответил Лололошка, — смутное чувство дежавю. Прищурив взгляд, он сделал ход конем. Казалось, что каждый свой ход Лололошка делает с целью не только изучить правила игры, но и выявить тактику соперника. Почти сразу же Эбардо сделал ответный ход, намереваясь заставить Лололошку съесть конем шахматную фигуру соперника. — Я не ведусь на такие дешевые провокации, — ответил Лололошка, раскрывая замысел соперника. Эбардо с ухмылкой посмотрел ему в глаза и промолчал, наблюдая за дальнейшими его ходами. Стук деревянных фигур периодически нарушал воцарившуюся в комнате тишину. Постепенно Лололошка начал терять преимущество в игре: белых фигур на доске становилось все меньше и меньше. По какой-то причине, он отчаянно не хотел трогать своего ферзя, отчего подобраться к его королю становилось практически невозможным. Эбардо нахмурился и подумал про себя, что стоит отдать Лололошке должное: несмотря на потери памяти, он быстро учился чему-то новому. Нельзя было отрицать, что у мироходца, помимо всего прочего, отлично развито стратегическое мышление: он несколько раз находился в опасной близости от короля соперника, из-за чего Эбардо приходилось менять свою тактику. Эбардо начал видеть свою победу только спустя полчаса начала игры: ему удалось съесть ферзя Лололошки, отдав своего собственного. И пусть своим ходом он потерял наиболее сильную фигуру на доске, он таки смог поставить ему первый «шах». Лололошка усмехнулся и передвинул пешку на клетку вперед. Эбардо с удивлением обнаружил, что той оставалась всего одна клетка до края доски: один ход, и ферзь его соперника вернется на поле боя. И, что самое неприятное, Эбардо не мог противостоять этому ходу: в таком случае, он откроет для ладьи Лололошки собственного короля. Впервые за партию, Эбардо стал внимательно рассматривать доску. В начале игры он действовал крайне агрессивно, раз за разом вынуждая Лололошку отражать его атаки. Несмотря на то, что тот делал абсолютно необдуманные на первый взгляд ходы, ему удавалось загонять Эбардо в угол. И теперь, когда преступник стоял перед сложным выбором, на лице Лололошки вновь появилась улыбка. — Откуда ты знаешь, что пешка, дойдя до края доски соперника, становится ферзем? — недовольно пробурчал Эбардо, смотря только на доску. — А тебе не кажется, что ты сам должен был мне об этом сказать? — парировал Лололошка, с наслаждением наблюдая за тем, как лицо Эбардо приобретает пунцовый оттенок. Эбардо промолчал и вновь окинул взглядом доску. Не потеряв преимущества, он не мог избавиться от пешки своего соперника — спустя пять минут размышлений это стало очевидным. Эбардо с сожалением схватился за коня и нерешительно переместил его на другую клетку поля. Почти сразу же Лололошка сделал очередной ход пешкой, и на доску вновь вернулся его ферзь. Эбардо потерял преимущество. Своим ходом Лололошка поставил ему «шах», и вся стратегия, которой придерживался Эбардо, пошла прахом. Юный мироходец играл куда лучше, чем ожидалось: это и стало главной ошибкой Эбардо. Основное правило любой игры: «не смей недооценивать своего соперника». Простое правило, но Эбардо осмелился нарушить и его, что и привело его в опасную ситуацию. — Крайне интересная партия, — с улыбкой ответил Лололошка. Казалось, что он уже начал видеть маячившую перед его глазами победу и теперь вальяжно раскинулся на стуле, потирая натертые кандалами запястья. В его голосе не читалось и следа беспокойства, и это выводило Эбардо из себя. Шахматы. Игра, в которой любой ход может стать решающим. Эбардо невольно отвлекся на мысль, что шахматы имеют много общего с реальной жизнью: люди делятся на сословия, всю жизнь стараются двигаться по карьерной лестнице и участвуют в войнах, намереваясь защитить свою землю и своего правителя. Король. Самая важная фигура на доске, ради которой все остальные фигуры двигаются в безумной пляске, сметая друг друга на каждом своем ходу. Не будь короля — не было бы смысла шахматным фигурам участвовать в этой глупой войне. Бой не на жизнь, а на смерть — именно в такой борьбе и участвуют Лололошка и Эбардо. Они — два короля, мирно стоящие на краях по разные стороны шахматной доски. Фигуры, ради которых все пешки жертвуют своими жизнями, дабы принести победу своим правителям. Шахматы имеют много общего с реальностью — именно в этот момент Эбардо смог это осознать. Но шахматы устроены так, что в них всегда есть победитель, и есть проигравший. Два короля не могут пожать друг другу руки и мирно сложить оружие — ведь в борьбе и заключается весь смысл. Ради битвы, ради войны, ради победы и существуют шахматы, верно? Эбардо ощутил прилив сил: есть еще одна тактика, еще одна стратегия, которая сможет привести его к победе. У него нет права на ошибку — нужно действовать решительно, спрятать свои истинные мысли за маской нерешительности и отчаяния. Эбардо сделает вид, что фигуры соперника загонят его короля в угол, а после… Совершит рокировку. Любимый прием его брата: ладья и король меняются местами, и порой этот ход способен сильно помешать планам врага. Оставалось надеяться, что Лололошка понятия не имеет о возможности такого хода: в ином случае, победы ему не видать. Конечно, есть вероятность того, что ситуация не сложится нужным образом: в конце концов, с каждым ходом Лололошки предсказывать его действия становилось все сложнее и сложнее. Фигуры стали двигаться по доске с удвоенной скоростью и, порой, ставили соперников в тупик. Игра, изначально казавшаяся заклятым врагам лишь развлечением, постепенно превращалась в борьбу интересов, и никто не собирался сдавать позиции. Постепенно Эбардо вернул себе преимущество, заставив Лололошку испытать волнение своими гениальными ходами. Вероятность победы Лололошки почти полностью исчезла. Эбардо вновь ощутил прилив сил: конец игры был близок, как никогда. Все фигуры постепенно стянулись в угол доски, и Эбардо вздохнул с облегчением. Лололошка играл достойно, но все же ему не хватало навыков: в конце концов, между профессионалом и любителем всегда существует большая разница. Тем не менее, если бы он потренировался хотя бы несколько лет, его игра была бы выше всяких похвал. Теперь настал черед Лололошки раздумывать над своими ходами. Постепенно становилось все труднее и труднее обнаружить брешь в обороне соперника, отчего юному мироходцу требовалось много времени и усилий для принятия решения. Его лицо приобрело задумчивый вид, а взгляд метался от одной фигуре к другой: он не был в ловушке, но найти победный ход становилось почти невозможным. Эбардо несколько смутился: по какой-то причине, ферзь Лололошки на краю доски так и не совершил ни одного хода. С момента его появления на поле боя прошло почти двадцать минут, но он так и не сдвинулся с места. Этот факт мешал холодному расчету Эбардо: постепенно, сам того не замечая, он перестал брать эту фигуру в расчет. До победы ведь рукой подать, верно? Как этот ферзь способен перевернуть ход событий? Как только он подумал об этом, по спине Эбардо пробежали мурашки: ему открылся победный ход соперника. Если Лололошка передвинет ферзя на несколько клеток по диагонали, он поставит Эбардо в тупик. Будет крайне сложно выпутаться из подобной ситуации, и даже рокировка не будет способна его спасти. В комнате резко стало прохладнее, и Эбардо ощутил, как на его лбу выступили капельки пота. Лололошка, словно прочитав его мысли, неуверенно взял в руку своего ферзя и сделал ход. В шахматах даже одна ошибка способна привести к проигрышу. Эбардо, несмотря на все свои попытки перевернуть ход игры в свою пользу, так и не научился правильно оценивать соперника. Он поддался на уловку Лололошки: заставил потерять несколько победных ходов из виду. Но в чем-то Эбардо действительно был прав: игра близилась к финалу. — Знаешь, Эо, — начал Лололошка, и Эбардо с яростью посмотрел на расцветающую на его лице улыбку, — ты слишком зациклен на себе. Я всю игру наблюдал за тобой и заметил одну интересную вещь: по какой-то причине, ты всегда сосредоточен только на том, что происходит вокруг королей. Эбардо поднял на него взгляд и схватился за ладью. Еще не поздно что-то поменять, выход ведь всегда есть, верно? — Потому что я сам король, — сказал он, яростно перемещая фигуру назад, — ты ведь тоже такой же. Что бы не происходило в этом чертовом Междумирье, в центре всего всегда оказываешься ты. И оказываюсь я. Лололошка замолчал, раздумывая над ходом. Слова Эбардо интересовали его в значительной степени меньше, чем происходящее на доске, но он все же вслушивался в его речь. Эбардо отметил про себя, что Лололошка способен правильно расставлять приоритеты: никогда не давай сопернику отвлекать себя от игры. — Ты и я — два короля, Ло, — продолжал Эбардо, наблюдая за смятением на его лице. Он быстро сделал ход конем в ответ на перемещение фигуры соперника, почти не смотря на доску. — И мы с тобой поменяем этот мир. Лололошка задумчиво окинул поле взглядом, после чего переместил свой взор на лицо Эбардо. Казалось, что на дне глубоких зеленых глаз он уловил нечто, что заставило его улыбку исчезнуть с лица. — Скажи мне, мироходец. Разве ты никогда не хотел искоренить все зло из этой вселенной? Щелчком пальцев изменить всю историю, заставить исчезнуть саму концепцию насилия и неравноправия? Во всех мирах, что я видел, царит хаос: люди прячутся друг от друга в своих домах, не видят ничего, что происходит за пределами родных стен. Они напуганы, озлоблены и растеряны: слишком много зла происходит там, где люди бессильны. Взгляд Лололошки потерял всякое выражение. Эбардо знал, что его слова все же коснулись темной стороны его души: в конце концов, внутри каждого человека живет зло. Живет стремление к власти, пусть порой и замаскированное добрыми намерениями. В любом из смертных есть как и добрая, так и злая сторона — все зависит лишь от того какую человек будет подкармливать. — И разве это справедливо? — продолжал Эбардо, постепенно теряя к игре всякий интерес. Он лениво переставил очередную фигуру и вернулся к диалогу, со скучающим видом опустив голову. — Разве достоин такой мир, как этот, существования? В чем заключается смысл жизни, если везде, куда бы ты ни пошел, всегда происходит одно и то же: войны, распри, насилие и смерти. Реальность ничем не отличается от шахмат: короли ведут борьбу, размениваясь своими подчиненными, словно те какой-то расходный материал. Разве все должно быть так? Разве мы с тобой не можем встать во главе и самим выстроить судьбу всей мультивселенной? — И тогда единственными преступниками в новой мультивселенной будем мы… — выдохнул Лололошка, покрутив в руке ферзя. — Малая цена за спасение всего человечества, — ответил Эбардо, и его глаза вновь недобро блеснули в тусклом свете почти погасшей свечи. Лололошка внимательно изучил доску и, кивнув самому себе, произнес: — Я долго думал над твоими словами. В чем-то ты и в самом деле прав: я действительно хочу сделать этот мир лучше. И ты прав в том, что от решительных действий меня останавливает лишь судьба моих друзей, — его голос медленно наполнял всю комнату, от его дыхания пламя свечи едва заметно трепыхалось, и Эбардо жадно слушал каждое его слово. — Я не знаю, есть ли смысл бороться дальше, если в Поэне все идет гладко и без меня… Я просто устал, Эо. Я не знаю, что чувствовать ни по отношению к друзьям, ни по отношению к тебе. Тот глупый поцелуй… — Жалеешь? — спросил Эбардо, затаив дыхание. Лололошка устало покачал головой и ничего не ответил. Эбардо осторожно коснулся кончиками своих пальцев тыльной стороны его ладони и провел ими по нежной коже. От его прикосновения Лололошка вздрогнул и внимательно посмотрел Эбардо в глаза. — Я говорил тебе это уже несколько раз и готов повторить вновь: я понимаю тебя, Ло. Понимаю, как никто другой. Я разделяю твою боль с тобой, я хочу двигаться дальше только с тобой. Какой смысл создавать новый мир, если в нем не будет тебя? Лололошка печально посмотрел на него. Казалось, что он почти готов признать свое поражение, но по его лицу все еще блуждала тень сомнения. Он был предан Эо однажды — кто знает, не предаст ли его Эбардо? — Я готов помочь тебе. Давай покончим наконец с этим дурацким спором, с этой глупой игрой, которая мешает нам двигаться дальше. Просто пожми мою руку — и мы отправимся в новый, неизведанный мир, в котором не будет ни боли, ни страха. Ты наконец-то перестанешь терять свою память и, если хочешь, твои друзья тоже будут жить в нашей новой вселенной. Рука Эбардо повисла над шахматной доской и слегка подрагивала от усталости и волнения. Быть может, эта их глупая война закончится здесь и сейчас? Иначе почему Лололошка так внимательно смотрит на протянутую ему ладонь, почему в его глазах читается смятение и неуверенность? Всего один шаг… Один гребаный шаг, и все это наконец-то закончится. Эбардо прикусил губу, стараясь не закричать от терзающей его бури эмоций: трудно сдерживаться, когда победа так близка. — Я… — Лололошка поднял свою руку и нерешительно протянул ее Эбардо, но остановился в нескольких сантиметрах от его ладони. Его шрамы при свете пламени свечи уродливо выделялись на бледной коже, и Эбардо вновь с сожалением прикусил губу. — Я устал, Эо. Я больше не хочу сражаться… — Я понимаю, — сказал Эбардо, стараясь скрыть волнение, появившееся в его голосе, — это скоро закончится. Ты не обязан бороться в одиночку. Лололошка вновь посмотрел на протянутую ему руку. Их ладони находились в опасной близости друг от друга, но предательские сантиметры все еще разделяли их от рукопожатия. Лололошка медленно поднял взгляд и опустил руку, вновь хватаясь за ферзя. Одним решительным движением переместил фигуру на несколько клеток вперед и резко выдохнул: — Шах и мат. Эбардо, словно очнувшись от оцепенения, встрепенулся. Отдернув руку, с удивлением посмотрел на доску и с ужасом ощутил, как его сердце летит куда-то вниз. Он совершил свою последнюю, фатальную ошибку: совершенно позабыл об игре, увлекшись речами о своем идеальном мире. Совершенно позабыв о своей стратегии, последние ходы он делал в спешке, совершенно не раздумывая о последствиях. Реальность, жестокая и суровая, предстала перед его глазами: черный король, загнанный фигурами соперника в угол, был окружен со всех сторон. Мат был поставлен: окончательно и бесповоротно. Эбардо растерянно поднял голову и печально посмотрел на сидящего перед ним мироходца. С удивлением обнаружил, что тот совершенно спокойно отнесся к своей победе: на лице Лололошки не было ни выражения радости, ни победной улыбки. Казалось, что исход битвы в один момент окончательно перестал волновать его сердце. Лололошка задумчиво смотрел куда-то в сторону и молчал, ожидая, что прямо в этот момент в его темнице разверзнется буря. Эбардо вновь и вновь смотрел на доску, отказываясь принимать свое поражение. Он ведь ненавидел проигрывать, верно? Ненавидел это тонущее чувство в его груди, от которого хотелось бежать как можно дальше и прятаться в самых укромных уголках вселенной. Но чем дольше он смотрел на доску, тем сильнее понимал, что его поражение в шахматах — мелочь, по сравнению с зарождающейся в его душе пустотой. Сколько бы он не старался, он навеки останется один. Все эти дни Эбардо размышлял о будущем, о Лололошке и их чертовом пари. Он пришел к мысли, что юный мироходец находится на грани провала, но чувство скорой победы лишило его осторожности. В погоне за признанием поражения Лололошки, он совершенно не заметил, как сам оказался на грани провала. А ведь осталось всего два дня. Столько времени ушло впустую… Он столько часов провел в этой комнате, старательно добиваясь своей цели. Но сколько бы он не старался — все всегда идет прахом. — Я сдержу слово, — хриплым голосом произнес Эбардо и щелкнул пальцами, — можешь выбрать любую свободную комнату и спать там спокойно. Но перед этим… Эбардо решительно поднялся из-за стола и крепко схватился за плечи Лололошки. Быть может, эту битву он все же проиграл, но в груди все еще жило отчаянное желание узнать правду. Эбардо вгляделся в его яркие синие глаза и твердым голосом произнес: — Все же скажи мне, пожалуйста, — произнес он, отчаянно скрывая мольбу в своем голосе, — что ты чувствуешь по отношению ко мне? Лололошка устало поднял взгляд и поморщился от боли: Эбардо слишком сильно сдавил пальцами его плечи. Скорее всего, на его коже появится несколько новых синяков, но преступника это мало волновало: он терпеливо ждал ответа, молча вглядываясь в пронзительную синеву его глаз. — Я… Я не знаю, Эо. Я уже говорил, что не испытываю к тебе ненависти, но… Я боюсь, что мои чувства гораздо сильнее, чем я думал. И я боюсь, что из-за них все мои принципы рухнут, сметая все на своем пути, — выдохнул Лололошка, и его голос задрожал. Пламя свечи опасно затрепетало: воск почти полностью растаял, и фитилек почти полностью сгорел. Эбардо невольно подумал, что жить этому огню осталось всего несколько минут. — Зачем пытаться бороться со своими чувствами? — спросил Эбардо, еще крепче сдавливая плечи Лололошки, — О каких принципах ты говоришь? Ты нужен мне, Ло. Ты — единственное, что у меня осталось в этом чертовом мире! — Мы с тобой враги, Эо. Ты мой тюремщик, а я твой узник. Эта комната — маленький Стокгольм, в котором рождаются невозможные чувства, способные разрушить целый мир. Я боюсь, Эо. Боюсь, что из-за этих чувств погибнет вся вселенная! — Так плюнь на нее… — прошептал Эбардо. — И что с нами будет тогда? — прошептал Лололошка в ответ, но его голос сразу же оборвал поцелуй Эбардо: жадный и страстный. Он целовал его так, будто заявлял на него свои права. Мягкие губы Лололошки едва двигались, отвечая на поцелуй Эбардо. Одной рукой он схватился за его шарфик и, едва шевеля пальцами, развязал узел на его затылке. Запустив руку под край кофты, провел пальцами по нежной коже и, не разрывая поцелуй, расстегнул пряжку его ремня. Лололошка выдохнул от нахлынувших на него чувств и с удвоенной страстью схватился за плечи Эбардо. На несколько секунд преступник оторвался от его мягких губ, чтобы стянуть вставшую на пути к его счастью одежду. Стол жалобно скрипнул под весом навалившихся на него тел, и фигуры на шахматной доске с деревянным стуком рухнули вниз. Пламя свечи, слабо трепыхнувшись в своей последней попытке разгореться вновь, погасло, обрекая небольшую темницу на долгое существование во тьме. Эбардо ощущал лишь горячее дыхание мироходца на своей коже. В темноте его губы казались мягче, чем до этого, и, осмелев, Эбардо сбросил с себя рубашку. Темнота мягко приобняла за плечи двух королей, тела которых сплелись в горячем, страстном, невозможном танце. «Маленький Стокгольм» — так назвал эту темницу Лололошка, и Эбардо с усмешкой подумал о том, что так, наверное, оно и есть. Два короля, два тела, двигались в бешеном ритме. Эбардо брал его грубо, заявляя на Лололошку свои права. Быть может, им и не суждено изменить ход вселенной, но в центре пустоты, в темнице, которую поглотила тьма, Эбардо ощущал лишь биение собственного сердца и железную уверенность в своей победе.