Стокгольм

Ему снова снились кошмары. Хотя, почему «снова»? Они ведь никогда не прекращались. Каждую ночь Эбардо вновь и вновь оказывался в проклятой башне, метался из стороны в сторону, стараясь спрятаться от стремительно догоняющего его Зверя. Каждую ночь он петлял по бесконечным коридорам в надежде скрыться от опасности, но раз за разом терпел неудачу: с каждым шагом тьма смыкалась вокруг него все сильнее и сильнее. Пустота нежно обволакивала его сгорбленную в ужасе фигуру, ласковыми движениями утирала слезы с его лица и наглым образом лезла в глаза, затмевая зрение и разум. И даже в сегодняшнюю ночь кошмары отказывались покидать его усталое сознание. Все те же чертовы кирпичные стены, покрытые мхом и плесенью; все те же крики боли несутся ему навстречу, эхом отражаются от стен и вбиваются в его сознание, словно тысячи отбойных молотков. Голоса, наполненные отчаянием и страхом, проносились по бесконечным коридорам, и Эбардо чувствовал, как где-то позади его фигуры все звуки резко обрывались, растворяясь во тьме. Эбардо зажмурил глаза и громко закричал, стараясь своим криком заглушить все звуки вокруг себя. С каждым вздохом тяжелые шаги Зверя за его спиной становились все четче и четче; его длинные острые когти с противным скрипом царапали пол, и Эбардо в страхе ускорился. В нос ударило зловонное дыхание Зверя, и на глазах преступника невольно выступили слезы. Эбардо привык убегать. Привык, потому что всю свою жизнь он только и делал, что убегал: от проигранных споров, от опасностей, от родного брата и… от самого себя. Он привык прятаться не только за стенами своих многочисленных убежищ, но и за маской железной уверенности в себе и своих силах. Привык, потому что так проще жить — разве может внушать страх и ужас преступник, который на самом деле боится собственной тени? Может ли такой могущественный мироходец, как он, вести за собой целые армии, если он не способен достичь гармонии хотя бы с самим собой? Эбардо привык убегать. Привык скрываться в собственных мыслях об идеальном мире, о безграничной силе и огромной власти. И поэтому, когда реальность отказывается потакать всем его мечтам и желаниям, он злится и крушит все, что попадается ему под руку. Эбардо привык убегать, потому что это единственный способ одолеть соперника, значительно превосходящего его по силе. Как, например, Тьма, что яростно дышит ему в спину. От его тяжелых хриплых вздохов волосы на затылке встали дыбом, и Эбардо вновь предпринял слабую попытку ускориться. Ноги уже давно перестали его слушаться из-за боли, охватившей все мышцы. Каждый вдох обжигал его легкие все сильнее и сильнее, и Эбардо прижал правую руку к груди в надежде, что этот жест хоть как-то поможет ему восстановить дыхание. Мгновенно он почувствовал удары собственного сердца, яростно стремящегося проломить его грудную клетку. Зверь позади него утробно зарычал и, словно играясь со своей жертвой, нанес слабый удар, от которого Эбардо чуть не повалился с ног. Этот кошмар никогда не меняется: все всегда идет по единому сценарию. Совсем скоро его тело откажется двигаться дальше, и Эбардо все же свалится на пол от охватившей его усталости. Тьма подступит к нему со всех сторон, схватит в свои цепкие лапы и утащит глубоко под землю. Туда, куда никогда не проникнет солнце; в место, где его жизнь изменится раз и навсегда. Всю свою жизнь Эбардо убегал. В детстве они с братом часто воровали соседские яблоки, после чего неслись по засеянным пшеницей полям, убегая от разъяренных жителей их небольшой деревни. Детская проделка, в которой не было никакого злого умысла, но сколько же радости ему приносила эта маленькая победа. Открыв в себе способности мироходца, Эбардо начал сбегать из родного мира. Из скучной реальности, в которой никогда ничего не происходит. Может ли юноша, открывший в себе невозможные силы, сдержаться, и не начать исследовать открывшиеся перед ним двери? И может ли юноша, который всю свою жизнь был никем, не убежать от своего тяжелого прошлого? В молодости он ввязался в азартные игры. Заключал одно пари за другим, но ведь невозможно побеждать во всех спорах, верно? Эбардо проигрывал и, не находя иного выхода, вновь убегал из мира, в котором никогда не найдется человека, способного его отыскать. Эбардо убегал от ответственности. Убегал от спокойной и размеренной жизни. Сбежал из своего родного мира навсегда. Черт возьми, он даже смог убежать от уготованной ему судьбой участи, но… Сбежать из глубин собственного сознания ему никогда не удастся. Этот Зверь… Эта Тьма… Она будет преследовать его до конца его жизни. Потому что некоторые раны никогда не заживают. Но вечно прятаться тоже не получится. Не получится всю жизнь убегать от самого себя и от этой части своей души. Ведь здесь, в этом чертовом кошмаре, никогда не появится герой, готовый освободить его от безумия. Эбардо всегда был один, а значит и с этой проблемой ему придется разбираться самому. Он сделал последний шаг и остановился. Казалось, что сердце уже готово прекратить свое биение и прервать жизнь Эбардо навсегда. Преступник зажмурился, нервно вздохнул и в страхе обернулся, готовясь встретиться с холодным взглядом Зверя за его спиной. На коже все еще ощущались его касания, уродливая разорванная рана на плече лишний раз напоминала о его близости. Эбардо резко распахнул глаза, и на секунду ему показалось, что где-то в глубинах коридора все еще виднеется смутный силуэт Зверя, но… Его не было. Перед его глазами находился лишь пустой коридор, слабо освещаемый фонарями душ. Крики заточенных в недра башни мироходцев также стихли, и Эбардо вздохнул с облегчением: его кошмар закончился. — Долго же ты бегал, — прозвучал позади него знакомый насмешливый голос. Эбардо резким движением обернулся на слова незримого собеседника и вгляделся во тьму. В тусклом голубоватом свете фонарей лица говорящего разглядеть было практически невозможно, но Эбардо мог сказать наверняка, кому принадлежал голос. Лололошка, приняв расслабленную позу, прислонился к стене, рукой опершись о меч, направленный острием вниз. Очки на его носу немного съехали, отчего Эбардо мог видеть блеск его глаз, в которых отражался свет немногочисленных фонарей. — Что ты тут делаешь? — спросил Эбардо, делая осторожный шаг по направлению к мироходцу. Стоило помнить, что он все еще находится в кошмаре, а значит не стоит доверять всему тому, что предстает перед его глазами. — Делаю свою работу, — усмехнулся Лололошка и ловким движением поднял меч. Его острие блеснуло в свете фонарей, и Эбардо невольно поежился: размеры этого меча явно превосходили все клинки, что ему доводилось видеть ранее. — Спасаю мироходцев от кошмаров. Эбардо вопросительно поднял бровь, но промолчал. Лололошка смерил его изучающим взглядом и, удовлетворенно кивнув, подошел ближе. — Странно, что твой кошмар — боязнь одиночества, — произнес Лололошка, лениво растягивая слова, — я то думал, что в Видомнии ты видел, как в сотый раз проигрываешь спор какому-нибудь гному из своей прошлой жизни. — Я не боюсь одиночества, — хмурясь, проговорил Эбардо и сделал шаг в сторону. По какой-то причине, он никак не хотел приближаться к Лололошке: страх и недоверие все еще обуревали его испуганную душу. — Да ну? — улыбаясь, спросил Лололошка, — Тогда почему ты так яростно убегал от пустоты? Кругами бегал по этому коридору, кричал от страха и вытирал рукавами слезы? За тобой ведь никто не гнался. Лицо Эбардо будто опалило огнем: Лололошка видел его в таком состоянии. Видел, как он сходил с ума от терзающего его кошмара; видел, как Эбардо плакал и изо всех сил старался прогнать непрошеные видения. Но… Что значит «никто не гнался»? — Там был Зверь, — пробормотал растерянно Эбардо, стараясь вернуть голос под контроль, — или, точнее Тьма… Я сам не до конца понимаю… Лололошка с улыбкой покачал головой. — Не было никакого Зверя, Эо, — сказал он и подступил чуть ближе, — не было ничего, что могло тебя так сильно напугать. Знаешь, я не встречал в Видомнии людей со страхом одиночества, но… Мне кажется, именно такой кошмар и выстроила бы башня. — Но я же знаю, чего я боюсь, — нахмурился Эбардо. — Как башня может материализовать страх, который я не осознаю? Лололошка вновь устало покачал головой и грустно улыбнулся. — Ты осознаешь, Эо. Ты прекрасно знаешь, что ты боишься остаться один. С тех пор, как ты покинул свой родной мир, у тебя не было ни друзей, ни близких. Ты остался совсем один и ты боялся, что впредь так всегда и будет. В таком состоянии тебя и поймали люди Фарагонды: брошенного, забытого и никому не нужного. Самого опасного преступника мультивселенной. Эбардо молча слушал, не двигаясь со своего места. С каждым новым предложением Лололошка подходил все ближе, и его меч угрожающе блестел при тусклом свете фонарей. С такого ракурса глаз Лололошки не было видно за непроницаемыми стеклами очков, отчего Эбардо ощущал некий дискомфорт: жертве никогда не нужно упускать взгляд хищника. — Но ты ни за что и никогда не признаешься себе, что ты боишься быть один. Ты так отчаянно твердишь о силе, постоянно придумываешь способы заставить меня помочь тебе с созданием новой вселенной, но признайся… Все это лишь потому, что ты не хочешь быть один. Лололошка приблизился к Эбардо почти вплотную. Если бы он захотел, то легко мог бы пронзить преступника своим мечом: быстро, одним резким движением. От этой мысли Эбардо отшатнулся, но уперся спиной в стену. — Просто скажи это, Эо. Скажи хотя бы самому себе. Неужели твоя мать никогда не говорила тебе, что со страхами нужно бороться? — Я… — Эбардо вжался в стену, стараясь сбежать от нависшей над ним угрозы. По какой-то причине он вновь ощущал страх: сердце привычно заколотилось в своем бешеном ритме, словно его владелец вновь несется по пустым коридорам в тщетной попытке спастись от преследующего его хищника. — Я… правда боюсь, но… Он не смог закончить фразу: меч Лололошки с оглушительным свистом рассек воздух и остановился в нескольких сантиметрах от лица Эбардо. Преступник сильнее вжался в стену в попытке укрыться от острого лезвия, но через мгновение меч выпал из рук Лололошки, с характерным железным лязгом ударяясь о каменные кирпичи. Лололошка тепло ему улыбнулся и снял очки. Его голубые глаза блеснули, и Эбардо ощутил привычную дрожь в коленях. Мироходец положил свою руку ему на плечо и дважды хлопнул по нему, подбадривая открывшего перед ним душу преступника. — Пойдем со мной, Эо, — тихо произнес Лололошка, отстраняясь. Краем глаза Эбардо заметил возникшую из ниоткуда дверь, через щели которой пробивался солнечный свет: теплый, манящий и по-домашнему родной. — Куда? — прошептал Эбардо. Его сердце по какой-то причине вновь билось в ускоренном темпе, будто и правда ощущало исходящее от двери тепло и теперь в предвкушении участило свой ритм. — Туда, где ты никогда больше не будешь один, — произнес Лололошка и протянул ему свою руку. На его запястьях не было и следа от былых ранений: чистая кожа, словно у новорожденного ребенка. Ни шрамов, ни порезов, ни крови. Жест примирения. Протянутая рука — знак того, что Лололошка готов быть вместе с Эбардо. И готов отправиться туда, где солнце будет светить только им двоим; туда, где не будет никого и ничего: только он и Лололошка. Семь дней прошли так быстро… Усталость приятно разливалась по телу, и Эбардо едва смог поднять свою руку. Пальцы слегка подрагивали от нахлынувших чувств и переживаний. Приветственно раскрытая ладонь Лололошки находилась в нескольких сантиметрах от руки Эбардо: он почти физически мог ощутить исходившее от нее тепло. Один шаг — и он наконец-то окажется дома. Всего один шаг… Но в тот же миг все поглотила тьма. Резко подступилась со всех сторон, поглощаяя и его, и дверь, и так приветливо улыбающегося ему Лололошку. Эбардо почти коснулся его руки, почти схватился за нее, но ему не хватило всего какого-то мгновения. Жизнь, к которой он так стремился, утекала сквозь пальцы, словно песок. Слезы подступили к глазам, и Эбардо ощутил, как в горле встал ком; боль вновь охватила все его тело, но на этот раз ее природа была совсем иной. — Ло… — его голос резко ослаб, становясь тихим и едва разборчивым, — Вернись… Слезы предательски хлынули из его глаз и заструились по щекам, оставляя на них мокрые дорожки. Доходя до подбородка, они срывались с его лица вниз и тут же растворялись во тьме. Дрожащим голосом, Эбардо вновь произнес имя Лололошки, но оно точно так же потонуло в пустоте. Эбардо сделал шаг вперед, но тут же повалился на пол. Ноги все же решили подвести своего владельца и в самый ответственный момент отказались двигаться дальше. Эбардо подтянул их к груди, сжимаясь в комочек, и уткнулся носом в потертую ткань своих рукавов: единственное спасение, которое он смог отыскать в этой темноте. «Ты слабак, Эо» Эбардо поднял голову, надеясь увидеть стоящего перед собой владельца этого голоса, но лишь тьма клубилась перед его глазами. «Ты жалок, Эо. Ты заблудился в собственном безумии и просто пытаешься сбежать из реальности в свой мир, рожденной больной фантазией. Ты проиграешь, Эо, как бы ты не старался». — Лололошка?.. «Это ты пленен собственным бессилием, несбыточными желаниями и грандиозными амбициями». Жестокие слова эхом отзывались где-то в глубинах его сердца, и Эбардо закрыл руками уши, надеясь, что это поможет заглушить голос Лололошки. Но с каждым словом он становился лишь громче, вонзаясь в его грудь, разрывая сердце и душу Эбардо на тысячи мелких кусочков. Кошмар преобразился: вместо постоянно окружающей его тьмы и бесконечных коридоров вокруг него витали тени прошлого, раз за разом напоминая ему о его слабости. О его никчемности. «Знаешь, я начинаю думать, что один ты все же не справишься». — Замолчи… — Эбардо едва узнавал собственный голос: испуганный, слабый, тихий и жалкий. «Ты ничего не понимаешь в этой жизни, Эо. Ты ничего не смыслишь в любви и дружбе». — Замолчи… «Шах и мат» — Заткнись! — Эбардо резко поднялся, спихивая на пол укрывавшее его одеяло. Подушка, на которой он лежал, была мокрой от пота и слез. Прикрыв глаза, Эбардо устало потер переносицу и свесил ноги с постели. Неловким движением попытался поднять с пола упавшее одеяло, но оно тут же вновь свалилось вниз. Свеча на прикроватном столике слабо освещала комнату, и от ее крохотного огонька на стенах плясали смутные тени. Эбардо встал с кровати и шаткой походкой направился в ванную комнату. Такие подъемы уже вошли в привычку: каждый раз он просыпается от ночного кошмара, ополаскивает лицо от слез и пота и, вернувшись в комнату, зажигает как можно больше свечей. Утро — самое отвратительное время суток. И плевать, что в Междумирье такие понятия, как «ночь» и «утро» отсутствуют в принципе — от этого все становится только хуже. Лололошка, к удивлению Эбардо, тоже проснулся. И за время его недолгого отсутствия успел подняться с кровати и надеть штаны. Аккуратно сложенное одеяло, которое Эбардо скинул с себя несколько минут назад, лежало у изголовья кровати. — Как спалось? — спросил Эбардо бесцветным голосом. Лололошка поднял взгляд и, без улыбки, ответил: — Так себе. Кошмары мучили, — несмотря на то, что Лололошка впервые за долгое время смог поспать, его голос все так же звучал устало и несколько безжизненно. — Мне снилось, что я вернулся в Поэну, но… Впрочем, забудь. Эбардо покачал головой. Не было нужды спрашивать Лололошку о том, что происходило в его кошмаре: во-первых, незачем заставлять его возвращаться в страшный сон. Во-вторых, Эбардо все равно знал, что конкретно снилось мироходцу. — Мне тоже снился кошмар, — пробормотал Эбардо, присаживаясь рядом с Лололошкой. — Все тот же самый? Эбардо устало покачал головой и откинулся назад. Простыни все еще были мокрыми от его пота, но преступник старался не обращать на это внимания. Можно было бы приказать Имрептоку поменять постельное белье, но Эбардо сразу же прогнал от себя эту мысль: в конце концов, до завершения пари осталось чуть меньше двадцати четырех часов. Не факт, что Эбардо удастся поспать на этой кровати еще хотя бы несколько часов. Эта долгая неделя подходила к концу. Время пролетело быстро, отсчитывая минуты одну за другой. Эбардо невольно вспомнил самый первый день и моментально поморщился: за такой короткий срок Лололошка стал ему по-настоящему дорогим человеком, пусть они и не на секунду не прекращали быть врагами. И как же жестоко и мерзко он с ним обходился: бил, пытал, морил голодом и отсутствием сна. Вынужденная мера, да, но была ли во всем этом острая необходимость. Он ведь хотел разрушить его сердце. Разбить душу Лололошки на тысячи мельчайших осколков и с упоением смотреть на то, как на лице этого невозможного мироходца гаснет улыбка. Он хотел лишить его стимула бороться дальше, лишить всего самого дорогого, что только у него есть и было. Но где он сейчас? Мирно лежит в собственной кровати, в собственном замке, а рядом с ним сидит его заклятый враг. Тот самый человек, уничтожить волю которого так стремился Эбардо. И за этим глупым желанием он и не заметил, как его собственная душа разорвалась на тысячи мельчайших осколков. Кошмары — лишь образы прошлого, которые мозг объединяет в нечто пугающее. Иногда они могут не иметь ничего общего с реальностью, но в данный момент Эбардо остро осознал одно: он действительно боится остаться один. И Лололошка из его кошмара был чертовски прав в своих суждениях. — Ты разговаривал во сне, — тихо произнес Лололошка, — я проснулся из-за твоих бормотаний. Раньше ты, хоть и спал беспокойно, лишь храпел и сопел. Эбардо нахмурился, но ничего не ответил. В конце концов, он не обязан рассказывать Лололошке абсолютно все, и особенно рассказывать свой последний кошмар, в котором мироходец принимал непосредственное участие. Скорее всего, это лишь подстегнет его эго: подумать только, такой страшный кошмар был вызван именно Лололошкой. Не хотелось признаваться ему, насколько сильно слова этого мироходца ранили Эбардо. — Вон там есть ванная комната, — Эбардо махнул рукой в сторону, переводя тему разговора. — Я приказал Импрептоку набрать тебе ванну и постирать твою одежду. — Используешь своих соратников, как слуг? — Лололошка вяло улыбнулся и потеребил край своей футболки. — Разве есть в них необходимость, если ты можешь создать из пустоты что угодно? Эбардо улыбнулся краешком губ. — А какой тогда от Имрептока смысл? Лололошка ничего не ответил и молча поднялся с кровати. Стянул через голову футболку, обнажая кожу на спине; некоторые шрамы до сих пор не зажили, а после прошедшей ночи к ним добавилась еще парочка. На его шее багровело бесформенное пятно — Эбардо совершенно не пытался себя сдерживать и оставил на нежной коже мироходца несколько засосов. На секунду преступнику захотелось подойти к Лололошке и приобнять сзади, но он лишь отвернулся: в конце концов, эта ночь ничего не значила для них обоих. Враги остаются врагами — по крайней мере еще на двадцать четыре часа. Лололошка хлопнул дверью, и ключ дважды повернулся в замочной скважине. Через несколько секунд Эбардо услышал всплеск воды — Лололошка погрузился в ванну. Скорее всего, мироходец проведет там достаточно много времени, прежде чем он выйдет оттуда, а значит Эбардо надолго остался один. Стараясь не думать о своем ночном кошмаре, он заправил постель (признаться, он никогда не уделял время уборке, но в данный момент это было единственное занятие в комнате). Подобрав вещи с пола, закинул их в шкаф, даже не пытаясь аккуратно их сложить. В комнате все еще было слишком мало света, поэтому Эбардо зажег еще несколько свечей. Подойдя к окну, резким движением распахнул шторы и выглянул наружу. Не то чтобы его когда-либо интересовал окружающий замок вид, но сегодня по какой-то причине ему хотелось в тишине посидеть на подоконнике и окинуть взглядом Междумирье, возможно, в последний раз. А это место никогда не отличалось удивительной красотой. Темные, мрачные земли, утыканные уродливыми деревьями, светящимися ярко-голубым светом. Можно было бы сравнить освещение в Междумирье с огнями неоновых городов, но тогда это будет их оскорблением. Междумирье гадкое место: здесь нет солнца и всюду снуют голодные кровожадные твари. И это не говоря о том, что все они находятся на дрейфующем по пустоте острове, с которого никуда не деться. Единственное достоинство Междумирья — это усыпанное звездами небо: темное, далекое, манящее. Никто не знает, что находится на другом конце этого невозможного места; пожалуй, никто никогда и не узнает. Но сегодня небо было… необычным. Не таким темным, как раньше, оно было более теплым и спокойным. Яркие зеленые огни, похожие на северные сияния, куда-то исчезли, и небо охватил тусклый розоватый свет. Такое происходило и раньше: в тот день, когда Эбардо сбежал из Видомнии, и башня разрушилась из-за действий отчаянной группы мироходцев. На какое-то время небо приобрело точно такой же оттенок, и Эбардо до сих пор не знал причин, по которым происходит такое явление. Впрочем, кто знает, возможно изменения неба в Междумирье были лишь предвестниками скорых изменений? Эбардо открыл окно и вдохнул свежий воздух. Где-то неподалеку от замка, среди кроны уродливых, черных деревьев маячили зеленые огоньки светлячков. Эбардо хмыкнул: и кто только мог подумать, что эти незамысловатые насекомые приведут Лололошку к его убежищу. Возможно, ему стоит быть благодарным к светлячкам: если бы не они, всех событий текущей недели могло бы и не произойти. И кто знает, как закончилась бы его история, если бы эти маленькие зеленые огоньки не слетались на свет и тепло. Возможно, когда Эбардо создаст новую вселенную, он создаст место, похожее на Междумирье. В конце концов, именно здесь он чувствует себя, как рыба в воде: он пустотный маг, и пустота — его стихия. И если бы Междумирья никогда не существовало, у него бы никогда не появилась возможность стать новым богом. И он никогда бы не встретил Лололошку. Скорее всего, юный мироходец заснул, лежа в ванне: из комнаты не доносилось ни единого звука. Эбардо не мог винить его: в конце концов, он столько времени провел без сна. Впрочем, за эту неделю не только он устал от всего происходящего: слишком многое навалилось и на самого Эбардо. Их борьба длилась так долго, но победителя в ней не было до сих пор. И, что невероятно злило Эбардо, он ничего не добился своими ходами. И козырей в рукаве у него совсем не осталось: все его уловки, все слова, что он произносил, никогда не достигали сердца мироходца. Ему поможет только чудо. А иначе придется поступить так, как он поступал всегда — убежать. Эбардо сполз с подоконника и подошел к двери, ведущей в ванную комнату. Его ладонь легла на шершавые, сучковатые доски; древесина была теплой и приятной на ощупь. Рука невольно двинулась к ручке, но Эбардо тут же одернул себя. Он развернулся и сел на пол, прислонившись спиной к двери. Чистая белая рубашка непременно испачкается в пыли и грязи, но на данный момент это мало волновало Эбардо. Какая вообще к черту разница, что станет с этой рубашкой сегодня, если для него завтрашний день может не настать вообще? — Ло… Ты не спишь? — спросил тихо Эбардо, откинув голову назад. — Нет, — голос Лололошки звучал приглушенно из-за разделяющей их двери. На секунду Эбардо замешкался: а что вообще ему говорить? Вчерашний день пошел совсем не так, как того ожидалось, и Эбардо совершенно не знал, как теперь ему нужно вести себя с Лололошкой. — Мне снился ты, — выдохнул Эбардо и, не дождавшись ответной реакции продолжил. — Ты говорил, что я боюсь одиночества, но отказываюсь признаваться в этом даже самому себе. И знаешь что? Лололошка молчал, ожидая продолжения. — Наверное, ты прав. Я слишком много лет провел в одиночестве. Слишком много лет скитался во тьме, и даже сейчас я все еще пытаюсь найти хоть какой-то свет, — рука Эбардо снова невольно коснулась двери. — Но он постоянно ускользает от меня. До Эбардо донесся звук шагов, и через несколько секунд дверь жалобно скрипнула, отталкивая прислонившегося к ней мироходца. Лололошка вышел из комнаты с обвязанным вокруг бедер полотенцем. Он мягко потрепал Эбардо по голове и захлопнул дверь. — Он ускользает лишь потому, что ты с каждым шагом лишь глубже погружаешься во тьму. Ты всегда можешь отказаться от своей идеи и уйти жить туда, где сможешь быть счастлив и без перезапуска вселенной, — произнес Лололошка и подошел к аккуратно сложенной на стуле одежде. Удовлетворенно вздохнув, стянул с себя полотенце и, стараясь не мешкать, быстро оделся. Эбардо молча смотрел ему в спину. Неужели он думает, что эта идея никогда не приходила ему в голову? Сбежать куда-нибудь, где его не достанет ни один мироходец. Поселиться в каком-нибудь домике на берегу моря, и жить обычной жизнью? Конечно приходила. И не единожды. Будучи заточенным в Видомнии, он постоянно думал о том, как могла бы повернуться его жизнь, сойди он со своей дорожки злодея. И каждый раз приходил лишь к одному: в таком случае, он перестанет быть самим собой. И вселенная, которую он так горячо ненавидит, продолжит свое бессмысленное существование. Да и как может он отказаться от власти и своих способностей пустотного мага? В его руках сила, о которой никто и никогда и мечтать не мог, так зачем тратить их попусту, когда он может перестроить всю вселенную по своему замыслу? От такой идеи откажется только дурак. — И что будет со мной тогда? — спросил он, отгоняя непрошеное чувство дежавю. Лололошка обернулся и, поправляя шарфик, улыбнулся. — А это уже решать тебе. Эбардо поднялся с пола. Ему было нечего ответить на его слова: в конце концов, они всегда жили и будут жить в разных мирах. Он — герой из сказок про рыцарей и принцесс, а Эбардо — злой и кровожадный дракон, пламя которого поглотило сотни деревень. И этого уже никак не изменить. — Я спрошу в последний раз, Ло. Мое время почти истекло и, пожалуй, я сделал все, что было в моих силах, чтобы выиграть это пари. Подумай во время завтрака о моем предложении, а потом скажи, готов ли ты переписать со мной вселенную. Лололошка молча посмотрел на него, и в его глазах блеснул былой огонек. Он кивнул, отводя свой взгляд от лица Эбардо и вновь поправил шарфик. Эбардо подошел ближе к нему и взъерошил его мокрые волосы. Прическа Лололошки никогда не лежала ровно: непослушные пряди так и норовили закрыть глаза. От него приятно пахло чистотой и свежестью, совсем не так, как после заточения в темнице. Эбардо нежно провел рукой по щеке и приблизился к нему губами, но резкий стук в дверь отвлек его от этого действия. — Войди, — сказал он, чувствуя накатывающее раздражение. Импрепток весь трясся от страха, когда открыл дверь. Он испуганным взором окинул комнату, и его взгляд остановился на Лололошке. На секунду на его лице отразилось непонимание, но сразу же вновь стало непроницаемым. — Простите, г-господин, я хотел сказать, что завтрак г-готов. — произнес он дрожащим голосом, — Я н-не знал, что у вас гости… Эбардо непонимающе нахмурился: Импрепток же знал, что Лололошка спит у него в комнате. И знал, что ему необходимо готовить на одну порцию больше, чем обычно. Так в чем же дело? — Я сейчас же поставлю на стол еще одну тарелку для господина… — Импрепток запнулся и снова смерил Лололошку изучающим взглядом. — П-простите меня, господин, я не знаю вашего имени. Имрепток, не дожидаясь ответа, захлопнул дверь, и Эбардо услышал, как он быстро убегает вниз по лестнице. Они стояли в тишине, погрузившись каждый в свои мысли. Значит, Импрепток забыл, кто такой Лололошка. Забыл героя, который освободил его из ужасной башни. Эбардо молча смотрел на дверь, отказываясь верить в то, что его предсказание и в самом деле сбылось: временной парадокс стер Лололошку из памяти людей. Эбардо развернулся. Лололошка стоял у открытого окна, опершись руками на подоконник. Его взгляд был устремлен куда-то в пустоту, и Эбардо ощутил растущую глубоко в груди жалость: этот мироходец столько раз терял память, столько раз забывал о своих близких, но… В этот раз все было по-другому. Эбардо подошел к Лололошке и положил свою руку ему на плечо. Он вновь глубоко вдохнул свежий воздух и поднял взгляд на небо. — Оно сегодня красивое, правда? — тихо спросил Лололошка. — Небо, имею ввиду. Правда, слишком яркое — не привык, что в Междумирье может быть так светло. Эбардо запустил руку в карман своих штанов и схватился пальцами за дужку очков. Все это время он носил этот аксессуар с собой, как напоминание об их пари. Глупые, смешные очки, но по всей видимости, Лололошке они были важны, раз он постоянно носил их с собой. Даже в таком месте, где в них нет никакой необходимости; быть может, это один из немногих предметов, которые остались у него из родного мира. — Похоже, пришло время вернуть их. Я заменил стекла. — произнес Эбардо и протянул Лололошке очки. Он молча взял их в руку, и его взгляд вновь устремился в небо. Спустя несколько минут молчания Лололошка вздохнул и повернулся лицом к Эбардо, пытаясь натянуть на себя улыбку. — Мое время тоже пришло, кажется, — произнес он, и Эбардо показалось, что его голос звучит как-то надломлено, — подумать во время завтрака, говоришь? Я ведь думал уже достаточно долго, Эо. Скажем так, у меня было очень много времени на то, чтобы все обдумать. И, не сотри этот чертов парадокс меня из памяти людей, мое решение и правда могло бы быть другим. Эбардо молча слушал, стараясь унять свое разбушевавшееся сердце. Похоже, все решится здесь и сейчас. — Ты победил, — выдохнул Лололошка, — я не хочу больше бороться. В этом не осталось никакого смысла. Эбардо закрыл глаза и взял руку Лололошки в свою. Слова были не нужны — в конце концов, эта победа стоило им обоим слишком многого. И, по какой-то причине, радоваться ей совершенно не хотелось. Он обнял Лололошку и вновь посмотрел на небо. Сегодня он видит его в последний раз — сейчас он это знал наверняка.

***

Несколькими часами ранее

Храм Времени. Важное место в жизни каждого жителя Поэны. Место, в котором каждый мог побыть наедине с собой и своими мыслями, в котором никто и никогда не может потревожить твое душевное равновесие. Неизвестно, кто и когда построил этот храм — в истории не осталось ни имен, ни времени, ни легенд. Казалось, что это место существовало здесь всегда: в конце концов, именно статуя Бога Времени поддерживает жизнь во всем Междумирье. Фран грустно смотрел на статую, разглядывая каждую мельчайшую деталь. Золотой капюшон был настолько искусно сделан, что его меховая обшивка выглядела, как настоящий пух. Казалось, что если коснуться ее рукой, то вместо холодного металла можно почувствовать мягкий, непослушный мех. В то же время, из-за капюшона не было видно лица Бога Времени — лишь светящиеся золотые глаза глядели на Франа, но даже они казались живыми. Бог Времени сгорбился, удерживая на своих сильных плечах огромные песочные часы, по размерам не уступающие размерам самой статуи. Песок в верхней и нижней частях колбы был равномерно распределен, и Фран невольно улыбнулся. Вселенная всегда стремится к порядку — даже в такой мелочи, как песочные часы на плечах статуи Бога Времени. Взгляд Франа переместился на потолок, сделанный из темных кирпичей. Золотые огоньки, витающие вокруг статуи, медленно кружили по храму и устремлялись к потолку, отчего в голову невольно пришло сравнение с усыпанным звездами небом в Междумирье. Но эти огни быстро растворялись в воздухе, и магия, присущая этому месту тоже пропала: Фран здесь не для того, чтобы любоваться мастерством неизвестного архитектора. В Храме Времени всегда было невероятно спокойно, но сегодня Фран ощущал лишь тяжесть в своей груди. Как гарант Поэны, он должен принимать взвешенные решения, продиктованные лишь логикой и голосом разума, но… Как друг, как житель этого же города, как человек, всю свою жизнь посвятивший заботе об этом месте, он отказывался принимать текущую реальность. В конце концов, а почему именно он должен решить судьбу всего города? Решить судьбу всего Междумирья? Он, простой ныряльщик, который всегда хотел прожить скучную и неприметную жизнь? Однажды он уже возомнил себя героем. И это не привело ни к чему хорошему. Но в то же время Фран прекрасно осознавал, что иного выхода нет. В конце концов, теперь на шахматной доске ферзем был он, а значит именно ему придется приложить все силы для достижения победы. Пусть это и приведет к гибели многих людей, пусть это и отнимет у всех жителей Поэны их родной дом. Даски… Джули… Пес и Матильда… Все они были его ответственностью, но… Иногда, для достижения победы приходиться жертвовать пешками. В шахматах такие ходы имеют красивое название «гамбит». При мысли о шахматах Фран поморщился: вчерашняя игра изрядно его помотала. Отгоняя непрошеные воспоминания, гарант поднялся, отряхивая подол своего одеяния, и подошел ближе к статуе. Коснувшись ее мантии, ощутил привычное тепло, окутывавшее его при каждом взаимодействии с золотым изваянием. Пора. Момент настал — нельзя вечно прятаться в тени, ожидая, что победа каким-то чудом придет сама собой. Звук колокольчиков отвлек его от размышлений. Дверь тихонько скрипнула, нарушая воцарившуюся в Храме Времени тишину. За скрипом последовал звук шагов, и Фран нервно вздохнул. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто именно вошел в храм. Ашра молча подошла к нему и сложила руки на груди. На ее щеках виднелись тонкие дорожки, проложенные слезами, которые в свете статуи едва заметно блестели. Ашра смотрела на него покрасневшими от горя глазами, ожидая, что первым вступит в диалог именно Фран. — Ашра, я принял решение, — сказал Фран дрогнувшим голосом. Несмотря на железную уверенность в своих действиях, ему все еще было тяжело говорить с кем-либо о своем плане. — Ваш квартал эвакуирован? Ашра покачала головой, но ее слова никак не соотносились с жестом. — Да, — сказала она, утирая лицо рукавом своей куртки контрабандиста, — остался только Шрам. Он отправился в поселение Джонни… Попрощаться с мамой. Фран ощутил легкий укол: многим людям было плевать на дасков, но не этим двоим. Такая хрупкая, ненадежная семья, что родилась вопреки всем законам в этом невозможном месте. И несмотря на то, что Ашра все еще обижалась на Дороти, ей до сих пор было тяжело смириться со всем этим. Мог ли Фран ее винить? Разумеется нет: никто в здравом уме никогда не сможет смириться со скорой смертью своего близкого человека. Даже если этот близкий — простой даск. — Ашра, я… — начал Фран, но осекся, увидев ее гневный взгляд. — Замолчи, Сан-Фран. Я не желаю тебя видеть. Ты слишком сильно заигрался в гаранта и то, что ты собираешься сделать — самый бесчеловечный и ужасный поступок. Ты так сильно зациклен на своей мести, что абсолютно отказываешься рассматривать другие варианты. Мы же можем… Просто перенести ее куда-нибудь в другой мир! Спрятать от Эбардо до момента, пока мы не справимся с ним. Фран грустно покачал головой. — Это невозможно сделать, Ашра. Ты думаешь, что я не пытался? Да я всю эту чертову неделю провел у себя дома, без еды и сна, раз за разом в голове прокручивая разные варианты. Статуя привязана к Междумирью — она словно даск, который обречен на вечное существование в этом треклятом месте. Прости… — голос Франа вновь дрогнул, и он крепко сжал руки в кулаки. — Я никогда не прощу тебя, Сан-Фран. Знай, что когда мы встретимся с тобой в следующий раз, мы будем врагами. Поэтому я дам тебе последний дружеский совет — не попадайся мне никогда. С этими словами Ашра развернулась и стремительным шагом направилась к выходу. Фран вновь ощутил укол в сердце: его последний друг покидает его, а он не может с этим ничего поделать. Дружба, выстроенная долгими месяцами, разрушается у него на глазах. Фран ощутил, как в горле встал комок. — Был бы здесь Лололошка, ты бы все поняла! Ты никогда, Ашра, никогда не принимаешь мою сторону! Я пытался, пытался изо всех сил, но Эбардо нужна эта статуя! Без нее… Он проиграет. Окончательно и бесповоротно. Ашра остановилась в полуметре от двери. Рука уже потянулась к дверной ручке, но зависла в воздухе. Ашра медленно развернулась лицом к Франу, и он заметил, как по ее щекам вновь струятся слезы. — Всегда есть выход, Фран. Я уже говорила тебе, чтобы ты не принимал поспешных решений, но ты слишком заигрался в бога. Понятия не имею, кто такой Лололошка, но если и он поддерживает твою безумную идею — нам с ним не по пути, — сказала она и, громко хлопнув дверью, вышла из храма. Фран ощутил, как его сердце стремительно летит куда-то вниз. По спине побежали мурашки, и в храме, в котором всегда, несмотря ни на что, было тепло, резко похолодало. Он медленно развернулся обратно к статуе и по-новому взглянул на золотое изваяние. Она… Не помнит Лололошку. Да как вообще это возможно? Почему временной парадокс стер именно его из памяти людей? Героя, который сделал столько всего хорошего для жителей Поэны? Человека, который для многих стал настоящим другом, который всегда помогал другим, несмотря ни на что? И вселенная решила просто вычеркнуть его из истории? Какой вообще в этом может быть смысл? Ведь Лололошка… Его самый близкий друг. Они прошли огромный путь, прежде чем стали по-настоящему близкими людьми, но… Сколько Фран не старался вспомнить хоть какие-то фрагменты из прошлого, они старательно ускользали от его взгляда. Вот Лололошка, застенчиво улыбаясь, впервые заходит к нему в Бессмертную Искру… Его глаза не видны за темными стеклами солнцезащитных очков, но по какой-то причине Фран прекрасно знает, что они голубого цвета. Вот они вместе смотрят на Видомнию. Кажется, они собирались ее разрушить? Да, точно, ведь это именно они спасли Поэну от гнета Фарагонды. Фран, Ашра и… Лололошка. Три героя, которые боролись со всеми невзгодами, раз за разом преодолевали трудности. И был еще Седрик… Точно, ученый из Эрессии — родного мира Лололошки, как он думал изначально. Седрик для Ашры еще и пасеку соорудил, она так любит наблюдать за своими пчелами. И, кажется, первую пчелу ей подарил именно Лололошка. В памяти всплыла сцена, в которой Лололошка ведет под руку Джонни, выходя из башни. Это был первый мироходец, которого они спасли. Джонни боялся клоунов, и, чтобы вытащить его из Видомнии, Лололошка надел костюм клоуна. Он так нелепо выглядел в нем, что Франу даже сейчас хотелось расхохотаться. А сколько времени вместе они провели, раздумывая над различными планами по спасению мироходцев… Они создавали клонов, делали маленькие фигурки, постоянно бегали к Седрику за помощью. Их связывает так много воспоминаний, так почему же Фран должен забыть Лололошку? Одного из самых важных людей в его жизни? Человека, который поддерживал его во всем, который сделал его гарантом Поэны лишь потому, что так сильно доверял Франу. И он был вместе с Франом, когда умерла Фарагонда. Лололошка разделял его боль, поддерживал его в момент слепой ярости. Если бы не Ло… Кто знает, что было бы с Франом тогда? Ведь Лололошка — герой, которого так долго ждала Поэна. Герой, который в данный момент находится в плену у врага, держится из последних сил. И Фран, его ферзь, просто обязан не подвести своего лучшего друга. Плевать на этот временной парадокс. Фран ни за что и никогда не забудет его. Не забудет, потому что их дружба гораздо сильнее, чем стремление вселенной установить свой глупый порядок. Однажды Лололошка доверился ему, несмотря на все то зло, что совершил Фран в прошлом. Доверился, потому что всегда видел в людях лишь лучшее. Такого человека, как Лололошка, забыть невозможно. И он никогда этого не сделает. Фран вновь окинул статую взглядом, оценивая ее масштабы. Придется изрядно постараться, чтобы ее разрушить, но… Фран решал и не такие проблемы, верно? В конце концов, им удалось разрушить огромную башню, так что и с маленькой статуей он справится в два счета. Потому что это единственный способ победить в этой чертовой игре.