Неразумное и нездравое

— Ты разбила мою жизнь в какое-то ебаное крошево, — всхлипывают в трубке. — Я тебя… Из-за паузы Сокджину на секунду кажется, что связь оборвалась, но голос возвращается. И говорит он совсем не то, что Сокджин ожидал. — Пожалуйста, вернись, — шепчет голос, ломаясь на согласных звуках, как в падении с лестницы. — Умоляю тебя. Я не переживу этого. Мы не переживем. — Адрес, — выдавливает Сокджин. Он выходит из комнаты, прикрывая дверь от света, который зажигает в прихожей и который может разбудить детей, но ему все равно приходится шептать. — Что? — Скажи мне адрес. — Ты издеваешься? — Мы теряем время. Просто продиктуй адрес. Сокджин бегло записывает его поперек верхнего из счетов на столике в прихожей, вешает трубку и, прикрывая глаза, растирает головную боль на уровне виска. В коридор высовывает лохматую голову Юнги: — Хён, ты чего? Сокджин несколько мгновений смотрит на него и в конечном итоге произносит это вслух, чтобы самому себе перекрыть пути к отступлению. Потому что одному ему, придурочному, могло прийти в голову делать сейчас то, что он собирается сделать. — Мне нужно отлучиться. Скорее всего до утра. Соберешь Куки в школу? — Сейчас? — удивленно переспрашивает Юнги, игнорируя вопрос, и ищет глазами часы, но Сокджин ловит его за острый подбородок и поворачивает к себе: — Так соберешь? Я могу на тебя положиться? — Ну ты чего оскорбляешься-то? Мне сколько лет вообще? — Для меня ты навсегда самый суровый в мире малыш, — тихо хмыкает Сокджин и в порыве сложных, скрученных в груди чувств, неудобных и беспокойных, чмокает Юнги в кончик носа. — Хён, блин, — морщится тот и выворачивается, а у самого щеки цветут и глаза девать некуда от смущения и странного блеска. — Я возьму телефон, — говорит Сокджин, отпуская его и отступая. — И куплю вам что-нибудь вкусное на обратном пути, идет? — Мне не надо, — возражает Юнги, и его взгляд вскользь на тумбу за спиной Сокджина режет острее, чем сдавленный голос в трубке. — Только вернись до моего ухода на работу, ладно? Я не хочу тащить Куки на склад, ему там не место. — Конечно, я вернусь. Спасибо, мал… Юнги. Что бы я без тебя делал? Юнги смотрит на него, наклонив голову к плечу, бледный, худой, взъерошенный и от этого похожий на какую-то потрепанную соседским котом птичку. — А мы без тебя? — говорит он, тут же машет рукой, словно мельница, мол, не отвечай, не смей, после чего тихо проскальзывает обратно в комнату и прикрывает за собой дверь. Что я делаю, думает Сокджин, когда остается перед этой дверью один в густой предрассветной тишине. Это безумие. Это полнейшее безумие. У Сокджина двое детей, а его несет не пойми куда спасать голос в трубке. Но он снова слышит эхо детского плача на фоне и вспоминает, как хватался за его палец, а позже за всю руку, стараясь не отпустить, маленький хмурый малыш, пока второй, еще того меньше, тихо гулил в люльке. Мы это уже проходили, нам это уже не страшно, бормочет Сокджин под нос, без ложечки втискивает ноги в кроссовки. Накидывает на плечи ветровку, снимает с крючка ключи и ровно один раз проводит рукой по волосам, прежде чем выйти за дверь. Ни хрена, само собой не помогает — ни привести себя в порядок, ни успокоиться на дорожку, — но попытаться стоило. Всегда стоит пытаться. Дом вдруг оказывается в дорогом районе. По карте это не было очевидным, однако, выходя из ночного автобуса, Сокджин понимает, что он в Ханнам Хиллс. И это не та часть вокруг метро, с предложениями аренды на пыльных стеклах, разбитая и невнятная, а аккуратные небольшие коттеджи, спрятанные в глубине района от посторонних глаз за глухими стенами и густыми шапками собственных карликовых садов. — Что ж, с такой недвижимостью вряд ли кому-то здесь понадобятся мои органы, — бормочет Сокджин и набирает код на двери. Он предпочитает не думать о последствиях. Как показала жизнь, если думать слишком долго, не исключено, можно додуматься до чего-то действительно разумного и здравого, но вместе с тем упустить нечто несоизмеримо большее. И Юнги с Чонгуком тому прямое подтверждение. Поэтому Сокджин выбирает неразумное и нездравое. Наверное, после всего, что с ним было, стоило уже идти куда-нибудь воспитателем, а не посредственным недоученным бухгалтером. Загвоздка в том, что на работу с детьми не берут без профильного педагогического. Да и… серьезно, Сокджин? Тебе своих не хватает? Ну, судя по всему, нет. Потому что, когда Сокджин забирает из стильной дизайнерской люльки разочарованного жизнью, хнычущего малыша, его собственный внутренний шум, наполненный тысячей бытовых задач и волнением, просто растворяется, как кусочек сахарной ваты в воде. — Я знаю-знаю… — на автомате начинает отвечать Сокджин, поглаживая крошечного человека в своих руках и плавно покачиваясь из стороны в сторону. — Вас кто-то бросил. Нас тоже, так бывает. И мы справимся. Покажи мне, где второй пострадавший в этом доме? Само собой, ребенок не способен этого сделать, однако тихий вибрирующий звук успокаивает его, и он, тихо проскулив напоследок, наконец закрывает глаза, прижимаясь круглой щекой к чужому плечу. В отличие от уже выросших Чонгука с Юнги, он такой легкий, почти невесомый. И Сокджин идет на поиски и экскурсию по чужому дому, не экспериментируя с его возвращением в кроватку. По крайней мере не сейчас. У Чонгука все детство была почти физическая непереносимость люльки, так что, как-то так вышло, что Сокджин тоже не питает к ним особого доверия. Глупый взрослый, вручивший своим детям полный картбланш на деспотизм. Стоит отдать им должное, они никогда этим не злоупотребляли. Просто так повелось, что после встречи с Сокджином, единственное место, где они всегда хотели быть, — это рядом с ним. А вот хозяин дома находится на противоположном его конце. Первый импульсивный всплеск негодования Сокджин глушит сочувствием и авансом всем все прощает. В комнате, несмотря на открытое окно, истошно несет сигаретами, на журнальном столике теснится батарея бутылок, а на диване, свесившись с его края, спит мужчина. Сокджин возвращается в прихожую, где заметил бумажник, и засовывает в него свой нос, не ради любопытства, а из соображений безопасности. Ким Намджун, значится на пропуске, втиснутом между стопкой банковских карт и музейных билетов, генеральный директор Хайб Интертеймент. Что совершенно ни о чем Сокджину не говорит. Жаль, здесь не приписано имя его ребенка, это была бы более полезная информация. А впрочем… Юнги довольно долго не отзывался на свое имя. Было ли это следствием потери родителей или тех полутора месяцев, что они с Куки провели в службе опеки, пока Сокджину с громадным скрипом не одобрили документы, Сокджин не знает. И детский психолог тоже не смогла ответить наверняка. Она только пообещала, что это пройдет, а Сокджину ничего не оставалось кроме того, чтобы верить. Все это время, когда нужно было общаться с Юнги, Сокджин говорил: «Мой малыш Юнги. Малыш. Самый хмурый и самый любимый малыш для хёна. Кто малыш? Юнги малыш…». На «малыш», как ни странно, Юнги реагировал куда более охотно. Сокджин и сейчас, забываясь, иногда звал его так. Уже выросшего, сильного, умного, упрямого, цепкого и талантливого юношу, спорого на дела и острого на язык. Юнги не упрекал Сокджина за это, но каждый раз смотрел тяжело и красноречиво, мол: запрещенная инфа, хён, — если они были на людях. И с блаженным стоном прикрывал глаза, подмурлыкивая «я-а-а-а», пока Сокджин вычесывал его волосы, когда они оставались наедине. Юнги как-то сказал, что плохо помнит, но… Вероятно, тогда ему было важно какое-то время побыть не вырванным из привычной жизни Мин Юнги, потенциальным сиротой, который с большой долей вероятности может быть разлучен с единственным братом, а просто ребенком в вакууме, вне обстоятельств, кем-то, о ком могли позаботиться. Сокджин смаргивает не слишком радостные воспоминания, вдыхает поглубже в маленькую макушку с запахом молока и снова возвращается на развилку из большой гостиной. В таком доме определенно должна быть комната для гостей. Пока новый день с его неизвестными последствиями не вступил в свои права, было бы неплохо поспать еще пару часов. Сокджина будит тихий щелчок двери. В одном доме с двумя пацанами гораздо большее значение имеют тихие звуки, нежели громкие. Но есть шанс, что Юнги просто зашел, чтобы забрать какую-нибудь зарядку для телефона. — Куки уже проснулся? — бормочет Сокджин, получает легкий тычок под ребра и открывает глаза. В дверях незнакомой комнаты стоит… Намджун, кажется. И вид у него, прямо скажем, обалдевший. — А ты кто, черт возьми? — шепчет он в попытке то ли не разбудить ребенка, то ли не расплескать похмельные мозги из больной головы. — Ты позвонил мне ночью, — отвечает Сокджин тем же шепотом. — Попросил приехать, потому что вы не справляетесь. — Тебя? — эхом переспрашивает Намджун, и кончики его ушей начинают гореть, а шея идет неровными красными пятнами, память не отшибло то есть. — Ну того, кому ты звонил. Ошибся номером, и приехал я. Проблемы? — Я… в ахуе, — честно признается Намджун. Сокджин разглядывает его все еще лежа, чтобы не потревожить ребенка. Намджун вообще ничего такой, не вызывает дурных ощущений и не выглядит плохим человеком. Скорее — заебанным. Возможно, он еще будет отличным отцом, когда научится. Если захочет, конечно. — Я думаю… — тянет Сокджин, давая им обоим время для осознания факта их фатально нелепой встречи. — Тебе не помешает душ и чашка кофе, прежде чем мы нормально познакомимся. Не боишься оставить меня со своим ребенком? На лице Намджуна мелькает что-то, похожее на «боюсь остаться с ним без тебя». Но Намджун к его чести быстро берет себя в руки, приглаживая волосы на затылке, и едва заметно мотает головой. — Его зовут Хоши. Это «звезда» по-японски. — Вот это да, — улыбается Сокджин, опуская взгляд на шелковые завитки на маленькой голове у себя под боком. — Провести ночь со звездой, такое в жизни не каждому выпадает. — Эй, — возмущается Намджун. Но Сокджин машет на него рукой и повыше подтягивает на груди одеяло. Хронический недосып дает о себе знать, и глаза закрываются сами собой. Еще пять минуточек, обещает Сокджин неизвестно кому и на удивление спокойно снова соскальзывает в сон.