Mon amour, mon ami

Цингэ, отбросив свои сомнения, предоставил Шэню просто жить, как тому захочется. Глава Байчжань решил не обременять себя домыслами, которым нет твердых подтверждений. А потом ему пришло письмо. В тот день он только вернулся с охоты. Совершенно забыв, что Шэнь уехал, он принес ему редких жуков гу, и теперь сжимал их в пальцах, одного за другим, избавляясь от совсем не ценных для него созданий. — Вам письмо, — негромко сказал адепт, протягивая конверт, а после вручения быстро удалился. На Байчжань почти все были, как Лю Цингэ — говорили по делу, а закончив, удалялись в ожидании, когда они понадобятся снова. Цингэ, увидев от кого послание, оттер руки, пораженные мелкой дрожью, и медленно раскрыт один-единственный лист бумаги. «Как я не хочу быть нужным тебе сейчас. Как я не хочу знать, что оставшись без меня, ты попал в беду», — подумал Цингэ, застыв, не фокусируя взгляд на иероглифах. В середине лета стояла жара, но Лю Цингэ замерз, будто оказался погребенным в снегу. С трудом уняв страх, он начал читать. С каждой строчкой он испытывал все большее облегчение, а под конец уловил улыбку на своем лице. Все обошлось. Шэнь просто скучал. Улыбка не исчезала с лица Цингэ вплоть до последних писем. Самое последнее письмо он получил будучи в отъезде. Все адепты Байчжань знали, что эти послания глава очень ждет и только ради них и традиционной драки для отбора самых умелых он приезжает назад. Потому письмо от Шэня доставили к нему в считанные часы после того, как оно прибыло в орден. Лю Цингэ убивал, сражался, тренировался. А еще он ждал. Вопреки ожиданиям, он не стал думать о Шэне меньше, а даже наоборот. Не видя его, не слыша, только любуясь аккуратными, легкими штрихами кисти, он никак по-другому не мог восполнить потребность в главе Цанцюн кроме безостановочных размышлений и мечтаний. Он никогда не любовался всякими цветочками и травинками, ему были безразличны туманные горы и звонкие реки. Пока он не утратил человека, которому это нравилось. Который сидел в бамбуковой роще тысячный раз за свою жизнь и все равно смотрел на зеленые стебли без скуки и усталости. Цингэ пришлось подолгу любоваться необычными цветами, потому Шэнь не мог трепаться о них часами, тыкая в иллюстрации книги по ботанике. Цингэ приходилось вспоминать, что о красоте природы сказал известный только книжникам поэт, потому что никто кроме него не вспомнит, начиная с извечного «шиди…». Ему приходилось восполнять потерю. Образ Шэня стал тенью, не воплощенной в человека. Цингэ получил последнее письмо. Образ Шэня растворился, потеря восполнилась. Он мог перестать тереть виски в попытках отвязаться от гор, рек, игры солнца на листьях, от летней зелени, напоминающей чужие глаза. Он безостановочно летел на мече, подбирая слова, продумывая действия. Волнение от встречи перекрывалось волнением за возлюбленного. Шэнь выглядел похудевшим и желтушно-бледным, будто давно не выходил на солнце. — Ты не ответил на письмо. Я думал, что ты не придешь и не подготовился, — Шэнь спокойно улыбнулся и отвернулся от Цингэ. — Кажется, этот лорд поглупел от болезни. Мой шиди словам предпочитает действия. Зачем бы тебе отвечать на письмо, когда ты принял приглашение и выдвинулся в путь?.. Шэнь пригласил Цингэ присесть. Тот продолжал молчать, видя, что Шэнь, как обычно, решил вести беседу сам. — Этот чай такой… — Шэнь чуть наклонился к Цингэ и со смехом в глазах сказал: — мерзкий. Как поношенное старушачье платье. Тебе правда стоит иногда говорить больше. Хоть я и сам виноват, но ты не ввел бы меня в заблуждение, если бы сообщил заранее о том, что согласен приехать. Теперь пей свой мерзкий чай. — Ты слишком привык быть учителем. Я не нуждаюсь в наказаниях, — Цингэ невозмутимо осушил пиалу чая. Шэнь немного сник. — Я и правда слишком много учительствую. В старые-добрые времена только с тобой я мог вернуть привычку к нормальным разговорам без нравоучений. — А как же Цинхуа? — Этот писака? Ты думаешь, его я не поучаю? Сколько всяких гадостей он понаписал и понатворил… Я могу либо кричать на него, либо игнорировать. Цингэ не стал вдаваться в разговор о неожиданно открывшейся творческой стороне главы Аньдин. — Глава… Шэнь тут же махнул рукой. — Ты сам-то часто с ним говоришь? Так вот, подели это на два. Пусть он заботится обо мне чуть больше, чем об остальных, я с ним мало общаюсь. Ах, шиди, мы с тобой сплетничаем, да? — Шэнь похлопал веером по губам. — Я не против. Как твоя пассия? — А ты как? — Долго рассказывать. Шиди, я хочу послушать тебя. Шэнь подпер щеку рукой и с полуулыбкой прикрыл глаза. — Когда-нибудь… — Цингэ прикусил язык. — Хм? — Ничего. «Когда-нибудь ты слушал Бинхэ также? Что он рассказывает тебе, что приносит тебе успокоение во время болезни? Правда ли ты так счастлив с ним, иначе, зачем тебе я?» — Я редко бываю в ордене… — Я знаю. Мне он и не интересен. — Разве вы с Бинхэ совсем не путешествуете? — Шиди, ты иногда такой занудный, — вопреки словам, Шэнь лишь оперся на руку сильнее, будто подставлял ухо, чтобы слышать четче. — Разве люди не делятся впечатлении о книге, которую прочитали? Хотя она одна и та же, мысли о ней разные у разных людей. — У меня ничего не происходит. Я привез тебе немного… Я подумал, что это лучше, чем просто рассказать. Цингэ поставил на стол банку с жуками гу. С двумя, которых он не успел раздавить. — Шиди! Как здорово! — Шэнь повертел банку и по его лицу пробежала тень. — Кажется этот второй почти съел того, что помельче. — Я не мог их рассадить, не было места, — нарочито равнодушно сказал Цингэ. Он корил себя, что не додумался посадить жуков по отдельности. — Ничего, один — уже хорошо. Я их нигде не видел, кроме книг. Ты знал, что… Цингэ хотел вновь слушать, как раньше. Когда он лечил Шэня от «неисцелимого», тот, опершись на сильные руки главы Байчжань, мог целый день читать лекцию о бабочке, случайно пролетевшей мимо. — Давай о другом, — с трудом для себя прервал Цингэ. — Когда вернется Бинхэ? — Не волнуйся. Дня два его точно не будет. Дел у него на неделю, но он как обычно не захочет оставить меня одного надолго. — Ты знаешь, почему заболел? — Давай не будем. Я рад тебя видеть. Я бы хотел… Шэнь неожиданно закрыл лицо руками. Он обессиленно завалился вперед, туда, где был его шиди. Цингэ подхватил Шэня и сел рядом, поддерживая. — Что случилось?! — Ох, не сжимай так мое плечо… Я слишком ослаб для таких объятий. Шэнь убрал руки от лица и, обняв Цингэ, потянул его на себя. — Бинхэ с ума сходит, когда я так делаю. Хм, просто закружилась голова, — тихо пробормотал Шэнь. — Мне кажется, что-то не так. Цингэ сменил их положение: сел Шэню за спину и обнял поперек груди. Тот с удовольствием оперся на главу Байчжань. — Так-то лучше. Интересно, почему мы обнимаем разных людей по-разному? — Ты не обнимаешь меня, — в макушку Шэня сказал Цингэ. — Просто лег. Шэнь усмехнулся. — Как-то вечером я сказал Бинхэ, что знаю, что это он сломал веер и запретил прикасаться ко мне на две недели. Он был очень расстроен, но и я тоже, потому не поддавался его слезам, — Шэнь вздохнул и задумчиво погладил костяшки чужой ладони, лежащей на его ребрах. — Я никогда так не бесился из-за его сцен. Обычно я спускал все на тормозах; когда мне надоедало, я делал, что он хочет, лишь бы это кончилось. Шэнь замолчал, переводя дыхание. Цингэ, к своему счастью, смог спрятать лицо в волосах главы Цинцзин — оно покраснело от близости, а мышцы не расслаблялись, будто он готовился сразить полчища демонов. Что, впрочем, не мешало ему слушать возлюбленного со всей внимательностью. — Может, у тебя бывало так с сестрой? Особенно на людях… Когда человек плачет, хочется сделать что угодно, лишь бы он прекратил. Меня всегда удивляло, как Бинхэ умудрялся так быстро переставать реветь, едва получив желаемое. Учитывая его… нестандартный характер, сейчас я склоняюсь к мысли, что он чаще всего шантажирует меня, давя на жалость. — Почему ты просто не отказываешь ему до тех пор, пока он не отстанет? — недовольно заметил Цингэ. — Я люблю его. Даже если это фальшивые слезы, я не хочу их видеть. Цингэ промычал что-то невнятное. Его дыхание замедлилось до ненормального, сердце едва совершало четыре удара в минуту. Ему было так неприятно слышать слова Шэня, что он предпочел бы ноль ударов. «Почему он плачет вместо того чтобы сделать тебе приятно? Почему его не убило на месте, когда он посмел насильно потребовать что-то от тебя?» — К концу первой недели мне стало плохо. Мне требовалось много сил, чтобы сопротивляться Бинхэ, потому я слег в постель. — Забыл бы про этот веер… — Нет! Ты мне его подарил! Это твой подарок, я не могу им пренебрегать. Однако… Шэнь замолчал и его брови болезненно нахмурились. — В чем дело? — Я совсем не заслуживаю твоей дружбы. Прости меня, шиди.

***

«Я постараюсь написать, как тебе нравится. Я знаю, у тебя мало сил, я буду писать разборчиво и подбирать приятные слова: сестра дала мне сборник стихотворений, с которым тоже сверяется, когда пишет свои книги (не спрашивай, она отмалчивается на эту тему). В эту пору животные агрессивны, готовятся к суровой зиме. Я отловил и пожарил пару зайцев и ко мне сразу, на запах крови, пришли волки. Не знаю, как получше тебе об этом сказать. Я подумал о тебе. Что белый мех вожака стаи тебе к лицу. Я убил его и спустил шкуру. Скоро к тебе дойдет накидка с белым пуховым воротником. Пока я свежевал его, пошел снег. Я снова подумал о тебе. Снежинки, одинокие и такие разные, бесследно таяли в огне моего костра. Мне подумалось — я смотрю на твое лицо и многочисленные тени твоих эмоций горят в моем сердце, тая, сменяясь новыми. Но вот пройдет осень и зима, наступит весна. Увижу ли я тебя? Продолжится ли эта красивая, грустная череда? Я не знаю. Нравится ли тебе, как я пишу? Я даю почитать сестре места, в которых сомневаюсь. Она говорит — просто пиши больше и набьешь руку, как в тренировках с мечом. Я буду писать больше писем. Лю Цингэ.» «Шиди, твои слова трогают мое сердце. Признайся мне, это из-за чая? Да, я попросил тебя говорить больше, но будь уверен, и без этого я бы делал тебе вкусности (шучу, я знаю, что у моего драгоценного шиди доброе, заботливое сердце, которое болит за этого ужасного шисюна). Давеча пришла накидка, а я все откладывал ответ тебе, пока не примерю твой подарок. Ты оказался прав — белый мех хоть немного оттеняет нездоровый цвет моего лица. Оно сделалось серым, как мышиная тушка, так некрасиво, что даже смешно. Бледное солнце снаружи не делает лучше. В накидке я почти такой же, как раньше. Хотя, может, у меня просто улучшается настроение и все выглядит чуть ярче, чем оно есть? Я прогуливаюсь в ней до небольшого садика, который устроил еще в конце лета. Сливы зацвели поздно и уже увяли. И все же, когда я смотрел на почти голые ветви, меня охватило небывалое спокойствие. Ты спрашивал меня, продолжится ли эта череда? Шиди, ты же знаешь, что только величайшее из величайших бедствий способно остановить смену времен года. Какое бедствие помешает сливам вновь расцвести, а снежинкам радовать твои глаза? Какое бедствие помешает нам видеться? Да, я знаю, ты ответишь «Бинхэ» и в определенном смысле будешь прав. Смогу ли я вновь обнять тебя? Шиди, мне хотелось бы верить, что да. Несмотря на знание, что все идет по кругу, нас неизменно удручают отцветшие сливы. Когда меня не закрывают твои объятия, подобно розовым цветкам, прикрывающим серые ветви, я несчастен. Поскорее бы обнять тебя. Я знаю, что это случится. Бинхэ вечно украдкой смотрит, что я тебе пишу. Когда он обнимает меня, мне чудится, что он просто пытается мешать мне уйти к другим. Твой шисюн.»

***

«Я знаю, что Бинхэ читает наши письма. Особенно твои. Он вскрывает их, пока я не вижу, внимательно изучает, оставляет полумесяцы отпечатков ногтей на бумаге. Раньше он мог подслушивать мои разговоры, сейчас это просто иная форма. Его объятия — подтверждение того, что я рядом, что я покорился ему, что мы только вдвоем. Шиди, что ты вкладывал в свои объятия? Мои письма в последнее время состоят только из жалоб на супружескую жизнь. Верь мне, шиди, я сам устал от этого. Видишь ли, раньше я думал — он смирится, не будет мне мешать делать, что я хочу. Это и правда так. Он никак не запрещает мне общаться с тобой. Только вот в последнее время, у меня ощущение, что, что бы я ни делал, его это обижает. Этого шисюна порядком утомляет такая жизнь. При том, что он не жалуется и не запрещает мне ничего, легко ли мне смотреть на его искаженное злостью и обидой лицо, когда я надеваю твою накидку? И так все время. Первые полгода я лишь посмеивался в душе над его ревностью, но сейчас я хочу биться головой об стол. Я постепенно откладываю тебе всякие угощения к твоему будущему приезду. Готовлюсь как к празднику, забавно. Ты приедешь к нам на Новый год? Я знаю, встреча с моим мужем будет неприятна, но вот бы провести праздник с тобой… Вот, что я подготовил: вино из османтуса, улун из провинции F, знаменитый шу пуэр из провинции SH (шиди, доверься совету этого шисюна — не смей пить его с похмелья!), засахаренные ягоды боярышника. Еще я раздобыл для тебя пару пособий по владению луком. Да, знаю, что ты им почти не пользуешься, но для воина вроде тебя новые практики будут полезны. Шиди, ты гений в мире боевых искусств, я точно знаю, что ты сможешь приспособить владение луком для улучшения техник меча. Твой шисюн.» «Обнимая тебя, я лишь хочу обнять тебя. Кошка ластится, чтобы выпросить еду или кошка ластится лишь для ласки. Нужны ли еще причины? Я буду рад твоему подарку. Очень жду. Купил себе разных луков, в том числе для верховой езды. Буду учиться по твоим пособиям. Бинхэ, если ты это читаешь, ты и твои предки, идите к черту. Лю Цингэ.» «Бинхэ чуть не порвал письмо. Не говори моему мужу плохих слов, шиди, ведь ты также обижаешь и меня. Впредь я буду отправлять письмо с помощью воронов. Так быстрее и я могу сделать это до того, как этот любопытный муженек прочитает их. Кроме того, придется помещать твои письма под замок. Я думал сжигать их, но бывает, что я перечитываю их или просто держу в руках, представляя как ты старательно выводишь иероглифы. Я снова и снова возвращаюсь к написанному тобой. После тренировок с мечом руки будут неизбежно болеть и дрожать, но твой почерк ровный. Каждый иероглиф, над которым ты стараешься, чтобы мне было приятно читать, я бесконечно люблю. Я думаю о том, как ты вечерами, оставшись один, сидишь над столиком для письма и, как послушный ученик, водишь кистью по бумаге. Мне становится тепло на душе, будто ты каждым письмом делаешь мне маленький подарок. Мне бы так хотелось быть с тобой в эти моменты, когда мой друг, мой милый шиди, работает для меня после тяжелого дня! Я выпросил у Бинхэ поездку в провинцию SH за то, что он читает мои письма. Поедешь ли ты со мной? С тобой я не чувствую себя так, будто рядом кто-то есть. Без тебя я чувствую себя так, будто у меня отняли руки и ноги. Твой шисюн.» «Позови меня в ад, и я поеду. Лю Цингэ.»