Mon amour, mon ami

— Листья высушивают, а потом скручивают и сминают. Шиди, попробуй. Цингэ вертел в руках чайный лист и мечтал взять Шэня за руку. Тот немного оправился от болезни, его глаза горели живым блеском, а изящные пальцы поглаживали веер, так беззаботно, будто этот человек не знал никаких неудобств, кроме порядком износившейся безделушки. Он взял руки Цингэ в свои и, управляя его пальцами, скрутил, а затем помял чайный лист. — Кажется, что я, как глава Цинцзин, должен справляться с этим лучше, но глава пика Ста Битв гораздо более умел в контроле силы. Ты бы не хотел попробовать себя в производстве чая? — насмешливо спросил Шэнь, зная, что получит отрицательный ответ. — Ты хочешь взять меня в рабство на свою чайную плантацию или что? Шэнь засмеялся. Все соответствовало мечтам Цингэ. — …Нельзя пренебрегать работниками плантаций. Однажды я пил чай из еще нераскрывшихся почек, их собирают поздней осенью, и, видно, кто-то совсем не ценил свою работу и обламывал почки вместе с обмерзшими ветками. Мне пришлось очищать чай от мусора самому. Здесь единственное место, где делают пуэр, и все проходит гладко, чтобы не опорочить честь чайной провинции. Мне хочется погладить тебя, когда ты так внимательно слушаешь. — Погладь. Шэнь с мечтательной улыбкой занес руку над головой Цингэ, но передумал и слегка провел пальцами по его скуле. Глава Байчжань жутко покраснел, словно его погладили за иное место без его согласия. — Твоя пассия… Она совсем не заботится о тебе. — Неправда. Это самый лучший и добрый человек, — хрипло от смущения и несправедливой обиды сказал Цингэ. — Как же? Почему, когда я глажу тебя, тебе настолько непривычно? — с «упреком» спросил Шэнь, а на самом деле хитро выведывал информацию. — Неважно, — буркнул Цингэ. — Если хочешь гладить, просто молча погладь. — Ладно-ладно, — Шэнь не стал сдерживать себя, раз ему разрешили, и аккуратно, от лба до подбородка, очертил лицо своего шиди. — Сам не знаю, почему ты вызываешь такое желание. Может, в прошлой жизни ты был котом? Глаза Цингэ увлажнились, будто он готов был заплакать от такой близости, но он никак не препятствовал Шэню. — Мгм, — невнятно ответил глава Байчжань. — Давай попьем прохладного чаю, — Шэнь наконец убрал руку и с задорным прищуром склонил голову. — Твоя кожа горячая, это нехорошо. Цингэ на полную воспользовался предлогом и выпил чай, чуть не пролив его на себя, и с хмурым видом поерзал на стуле. Они сидели в небольшой беседке, окруженной бесконечным морем зелени. Хотя приближалась зима, в регионах, где выращивали чай, до февраля было достаточно тепло для подобной работы. Шэнь же, вполне довольный, маленькими глотками распивал крошечную пиалу. Со временем его охватило странное настроение, и он решил тихонько поделиться им с шиди: — Человек должен занимать место, которому соответствует. Кухарка не может стать во главе страны. Хотя, некоторые говорят обратное. — Шэнь потер точку между бровей. — Бывает ли у тебя так, что ты чувствуешь себя не на своем месте? «Каждый день без тебя» — Да. — В минуты, когда я могу отвлечься от жизни мужа сильнейшего человека на континенте, прославленного заклинателя и человека, который из прихоти может спать как во дворце, так и в хижине в лесу, я думаю, что был бы счастлив в других обстоятельствах. — Каких? Шэнь задумчиво прикрыл глаза и слегка улыбнулся. Он так и не ответил. Цингэ опустил глаза на стол и сильно нахмурился. — Ты счастлив сейчас? — спросил он. — Да. — А после… Ты будешь счастлив? Шэнь с тенью грусти в глазах покачал головой. — Я не знаю. Оставишь ли ты меня в трудные дни? — Никогда. — Тогда, зачем думать о будущем? Шэнь наконец отвлекся и радостно засмеялся. — Я точно знаю, что шиди не сделает меня грустным. Что еще мне нужно? У меня ведь никогда не было друзей. — Правда? — Да. Раньше я мог уйти из жизни без сожалений. Шэнь притянул Цингэ к себе и его улыбка говорила о просьбе. Цингэ послушно обнял его, как в прошлый раз, позволив любимому лечь на него и спокойно дремать в беседке, далекой от той жизни, в которой слишком легко устать. Человек, который раньше захаживал в бордели, лип к своей ученице, никогда не показывал ни одной светлой стороны своей души, теперь спокойно лежал в объятиях Цингэ. Человек, за которым глава Байчжань наблюдал внимательно, как не наблюдал за противником во время боя. Тот, кто гладил его по щеке, не желая ничего, кроме нежности и расслабления. Тот, кто встал на место человека, дравшегося с главой Байчжань по поводу и без. Тот, кого глава Байчжань не мог не замечать. — Я знаю, что ты не Шэнь Цинцю. Хорошо, что ты ушел без сожалений.

***

«Шиди, ты навсегда мой шиди, что бы ни случалось в прошлом. А я твой шисюн. Так есть и будет с первого дня нашей встречи. Я все хотел сказать это, подтвердить эту истину вслух, но мысли, на момент нашей встречи, не складывались в ясную фразу. Теперь я испытываю облегчение, подтверждая это на бумаге. Мы с Бинхэ вновь вынуждены отправиться во дворец. Цинхуа цепляется за своего Мобэя и при этом еще и докучает мне. Что удивительного в восстании демонов? Если бы они не жаждали крови разрушений, называли бы их демонами? Для паники и удивления нет причин. Тем не менее, это порядком докучает и мне, и Бинхэ. В это неспокойное время я завидую Мобэю, который, кажется, обрел полный дзен, когда перестал избивать Цинхуа и затащил его под венец. И все-таки, больше всего меня беспокоит вопрос, как ты узнал? В устном разговоре, я знаю, ты застенчив и слишком краток, что я нахожу бесконечно милым. Потому, прошу, изложи свои мысли на бумаге. И не забудь про пассию. Она не дает мне покоя. Может, нарисуешь ее портрет? Как же мне интересно, шиди! Хотя я немного ревную, ведь мне хочется беспрепятственно ложиться на тебя в мятежные для сердца минуты. Твой шисюн.» Пришло письмо с каллиграфией. На рисовой бумаге большими и, даже чересчур, ровными иероглифами было написано: «Зелень твоих глаз, тьма твоих отказов». «Как же, думая о тебе каждодневно, я упустил бы все детали? Слепец я или глупец, раз не различил врага и сердечного друга?»

***

«У твоей любви зеленые глаза? Должно быть, она редкая красавица. Уж не демоница ли она? На континенте редко сыщется человек с таким цветом глаз. Ты помнишь, что я тебе говорил о сборе почек для чая? Есть «девять несобираемых». Изъеденные насекомыми, пустые, неправильной формы и так далее. Разве нельзя это переложить на людей? Для окружающих тот Шэнь был «несобираемым», неправильным. Я же приемлем. Живя с Бинхэ, я думаю, почему же он не заметил? Или заметил, но тогда почему не попытался узнать кто я на самом деле? Я своей правильностью заместил отбракованного человека. Я никогда не могу быть уверен, что люди любят именно меня, а не исправленного Шэня. Я знаю немного больше, чем ты. Все настойчивее меня посещает мысль, что Бинхэ влюбился в образ учителя и любит меня, потому что я ему соответствую, но стоит мне стать «несобираемым», меня безжалостно выкинут. Учитель должен быть заботлив, ласков и нежен. Бинхэ увидел во мне соответствие стандарту, который придумал для себя еще в детстве. Так я думаю, когда он плачет или принуждает меня, потому что я поступаю против его воли. Я знаю, это не так, он любит меня бесконечно, но зачем, зачем он так изматывает себя слезами и горем, когда я отхожу от образа в его голове? Я не могу повесить твою каллиграфию. Ведь я стану неправильным Шэнем для своего мужа. Есть ли правильный, идеальный «я» для своего шиди? Знаю, что нет. Ты мой шиди, а я твой шисюн. Вот и все. Касаться тебя — это счастье целостности. Мои касания не несут другого смысла, кроме желания касаться. Хочу ли я сделать тебе приятно, успокоить или утешить в эти моменты? Когда мы просто стоим рядом и говорим ни о чем — нет. Когда я осознаю, что мои порывы чисты и в них нет умысла, я ощущаю себя целым, принятым и радостным. Шиди, ты мой способ быть. Когда ты рядом, не остается ничего, кроме порыва и чувств. Ответственность, долг, принуждение — исчезают. Вот бы они исчезли навсегда и я мог провести вечность в беззаботных касаниях, разговорах и удушающей радости, когда ты краснеешь по моей вине. Вот бы мне достало сил помнить о тебе, несмотря на минутные помутнения сознания. Мне вновь стало хуже и я не могу выудить из своей души радость от супружеской жизни, хорошей еды и безопасности. Я все еще чувствую, что я свернул не туда. Твой шисюн.» «Прошло около двенадцати часов, а я все еще помню, как нашел дикий куст чая и сворачивал и мял его листья, как ты учил. Та пустота рядом, где должен был стоять ты, угнетает меня пугающе долго. Почему же человек, который любит тебя, не делает тебя счастливым? Шэнь, я никогда не говорил тебе этого, но позволь быть честным. Я никогда не забуду, что сделал Бинхэ в ваш первый раз. Не видя, я знаю, что он не пощадил тебя. Разве не с этого момента тянется то несчастье, которое множится за месяцы супружества маленькими, раздражающими каплями? Скажи ему, что он должен быть послушен. Скажи, что он не должен ничего требовать с тебя. Мне тоскливо, когда ты угасаешь. Ты так редко добр к себе, побудь добр ко мне и заставь этого белоглазого волка угомониться. Лю Цингэ.»

***

«Луна яркая как никогда, снег схоронил траву и глушит ее шелест. Все такое тихое и белоснежное. Я простудился, когда решил полежать в снегу. Мне было особенно одиноко, а снег напоминал о тебе. Твое лицо с суровым выражением, белой кожей, но когда я касаюсь его — ты таешь. Я лег в снег и лежал, пока он не растаял подо мной. Где же ты, шиди? Как мне хочется знать, что ты помнишь обо мне. Если ты забудешь, буду ли я хоть иногда чувствовать себя на своем месте? Будет ли метель твоими объятиями, а я — пропавшим в ней? Бинхэ не пускает меня из теплой постели, а я хочу погрузиться в отрезвляющий холод. Каждую секунду в лихорадочном бреду мне кажется, что любое действие, совершающееся надо мной — это насилие. Бинхэ садится рядом, держит мою руку, обнимает, и мне кажется, что так быть не должно. Я должен лечь в снег и ждать тебя. Твой шисюн.» «Прости, что заболел из-за меня. Я на пути к тебе. Лю Цингэ.»