Король Руноголов

Просыпайся, королевна, Надевай-ка оперенье, Полетим с тобой в ненастье, Тонок лед твоих запястий. Когда Петя проснулся, он несколько блаженных минут думал, что всё произошедшее — что он, еще пребывающий в грёзах, помнил пока смутно, — ему приснилось. Страх, бесконечная усталость, отчаяние, холод и голод, и снова страх, и едва заметная боль где-то на дальних границах сознания, — всё это казалось ушедшим вместе с ночью кошмаром. Потому что он просыпался сам, никем не разбуженный, и выспался так, словно проспал уже даже не обед, а чаепитие. Казалось, что солнце, ласкающее прикрытые веки, уже не утреннее, а по-вечернему прохладное и тёмно-золотистое. И верно, стоило распахнуть ресницы, как Петя сразу понял, что солнце перемахнуло уже половину неба и медленно клонится к закату. Он тихонько зевнул в подушку, потянулся — и резко похолодел, наконец окончательно просыпаясь. Низ живота отозвался на движение слабой, тянущей болью, и почти одновременно с этим позади раздался негромкий стук посуды. Воспоминания нахлынули бурной тёмной рекой: о нежеланной свадьбе, о долгих трех днях пути, о вечере в убогой развалине и, наконец, о жуткой ночи. Петя так вымотался, что, кажется, не уснул, а потерял сознание, как только альфа его отпустил. Альфа. Нищий. Отныне — его муж, который может в любой момент потребовать повторения. Что он там сказал о том, что больше его не тронет?.. Петя не поверил ни на миг. Он сжал одеяло дрожащей ладонью, зажмурился и постарался притвориться спящим, но было поздно. Альфа уже заметил, что он проснулся, и теперь тихонько приближался к кровати. — Доброе утро, — хрипло и очень тихо позвал он спустя минуту тишины. — День, — исправился неловко и откашлялся. Петя решил, что игнорировать его — себе дороже, и, обругав себя последними словами за неосторожность, медленно перевернулся на другой бок и открыл глаза. Взгляда на мужа он, однако, не поднимал, да и садиться не спешил: напротив, закутался в одеяло по самый нос. — Как ты себя чувствуешь? — спросил альфа еще тише, сделал странное короткое движение, как будто хотел сесть рядом с ним на кровать, но передумал. — Нормально, — отозвался Петя без голоса и только теперь понял, что горло охрипло от рыданий. Лицо, должно быть, совсем опухло… Ну и ничего, пусть этот несчастный посмотрит на него такого и поймет, что не так уж ему и повезло. Не суждено ему любоваться красивым принцем, раз не может поддержать его красоту в достойном виде. Да и какая уж там красота? Так, наследственная бледность да острые скулы. Как он сказал вчера? Не нравятся бледные и темноглазые? Вот и пусть не смотрит. Но альфа смотрел. И от этого взгляда хотелось спрятаться под одеяло, накрыться с головой и сжаться в комок, стать маленьким и незаметным. Петя усилием воли заставил себя остаться на месте, только сжав посильнее мягкую ткань. Альфа вздохнул — и вдруг опустился на колени, чтобы посмотреть Пете в лицо, а, когда тот не отреагировал, потянулся к его голове. И вот этого Петя уж точно не был готов терпеть. Он отшатнулся так, как только позволяла не слишком широкая кровать, и всё-таки встретился глазами с альфой, который тут же замер, не донеся до него руку. От неожиданности Петя на секунду забыл, что хотел сказать. Он ожидал увидеть в глазах мужа презрение, насмешку, самодовольство или, на худой конец, сочувствие и жалость. Но уж точно не думал, что там будет плескаться такая явная и сильная вина. Альфа замер, испуганный, кажется, посильнее него самого. Но Петя напомнил себе о том, что этот человек делал с ним всего несколько часов назад, на этой самой кровати. И, с трудом разжав зубы, проговорил как можно ровнее: — Что угодно делай. Только не трогай… волосы. — Он в последний момент успел поймать слово, которое едва не сорвалось с языка, и потом еще тише добавил: — Пожалуйста. «Голову» — вот, что он хотел сказать. Альфе верить нельзя. А еще опаснее, чем поверить, — дать ему оружие против себя. Нельзя, чтобы он знал о его слабых местах, нельзя произносить вслух, потому что, даже если он не запомнит, наверняка это останется в подсознании и всплывет в самый неподходящий момент. А если альфа решит его наказать за что-то? Прогневается из-за какой-то ерунды или попросту придёт домой пьяным и разозленным соседскими мужиками? Если захочет сделать ему так больно и плохо, как только сможет? Нельзя, чтобы он знал, что пугает Петю почти так же сильно, как совместная ночь. В тот момент альфа смотрел так, что на мгновение захотелось ему поверить. Сразу убрал руку, весь как-то сжался, сгорбился, взгляд отвел и хмуро уставился в пол. Петя не знал, что должен сказать. Он просто мечтал остаться один. Хотя бы ненадолго. Озвучивать это желание — как и любое другое — было опасно, поэтому он молчал. Но тут альфа словно прочел его мысли, аккуратно положил на край постели какую-то склянку и осторожно сказал: — Это лекарство. Намажь, если… что-то болит. Ну… ты понял. А я пойду в город, поработать нужно. Вернусь уже затемно. А затем он поднялся и сразу покинул дом. Пете оставалось только смотреть на предложенное лекарство и гадать, когда же альфа, ночью так легко говорящий о самых непристойных вещах, успел растерять свой гонор. — Чтоб ты никогда не вернулся, прокля́тый, — прошептал Петя, открывая баночку. Мазь пахла так же, как лучшее обезболивающее средство в сундучке королевского лекаря. Выждав некоторое время, чтобы муж наверняка не зашел в самый неподходящий момент, Петя шустро откинул одеяло — и на миг зажмурился. В голове крутились воспоминания, одно другого страшнее, и он до дрожи боялся увидеть на своем теле следы. Еще помнил, какими жуткими были прошлые и как долго они сходили, заставляя ненавидеть своё тело и, принимая ванну, желать содрать ногтями кожу. Но сейчас на нём не было ничего, только едва заметные покраснения на бедрах — от крепкой хватки — и саднящее ощущение между ног. Петя прикусил губу и поднял сорочку, боясь увидеть в промежности запекшуюся кровь, хотя умом уже понимал, что ее там не будет. Сильной боли не было ночью и нет сейчас. И это скорее вводило в замешательство и мучило, чем успокаивало. Пусть бы лучше альфа сделал с ним всё самое страшное — тогда его было бы проще ненавидеть. А так… Так Петя намного сильнее ненавидел и презирал самого себя. На всякий случай он всё же нанёс лекарство. Нежная кожа оказалась непривычно чувствительной и до сих пор немного влажной, прикосновения собственных пальцев пускали по телу волны странного, ни на что не похожего чувства. Петя не рискнул разбираться в причинах, смущенно одернул сорочку, будто кто-то в пустом доме мог его видеть, и наконец-то заставил себя подняться с кровати. Правда, вскоре выяснилась новая проблема. Петя понятия не имел, чем ему заняться. Печь была еще теплой, так что растапливать ее не было нужды. Готовить без присмотра он пока не решался, а в уборке был не силен; тем более, дом, по его мнению, был убран и довольно чист. Не возить же веником по чистому полу? Но всё лучше, чем снова сесть с мужем за один стол. Или уж конечно — лечь в одну кровать. Тогда Петя понял, что больше всего на свете будет скучать по своим книгам, учебникам и документации, которую шесть-семь лет назад считал невыносимо скучной, но после полюбил всей душой. Он горел всем, что изучал, стремился узнавать всё новое, вчитываться во все детали и всё разбирать на примерах, чтобы однажды доказать, что может править не хуже альфы. Петя даже не сомневался, что совсем скоро сумел бы заполучить расположение лордов и заручиться их поддержкой. А теперь… Прав был альфа, теперь он больше не принц, и всю прошлую жизнь следует забыть. На этой мысли он собрался с духом и принялся изучать, что есть в доме. В закутке, на который он прежде не обратил внимания, обнаружились полки с глиняными горшками всевозможных форм, цветов и размеров. Какие-то были кривоватые, какие-то получше, поровнее. Петя откинул полог и удивленно выдохнул, увидев гончарный круг, столик с инструментами и большую кадку свежей глины. Выходит, понял он, альфа зарабатывает на жизнь не только музыкой. Задумавшись об этом, он наконец придумал себе занятие на ближайшее время: найти, где муженек хранит деньги, и хотя бы примерно рассчитать бюджет. Это он, по крайней мере, умеет. Как Петя и надеялся, поиски заняли несколько часов, в которые он то и дело притормаживал, засматриваясь самыми разными и порой неожиданными вещами. Откуда, например, здесь взялась криво сшитая из грубой ткани кукла? Она смотрела на Петю нарисованными углем и чуть размазанными глазами, но почему-то показалась доброй. Или, вот, что за бедный цветок в маленьком горшке? Сухой и повисший, но всё-таки с бледно-зеленым стебельком. Петя поспешил его полить и понадеялся, что еще сможет спасти — жалко же растение. Деньги в итоге нашлись на самой верхней полке шкафа с горшками. Петя спустился с табуретки, на которую осторожно опирался одной ногой, и с ужасом уставился на слишком легкий мешочек в своих ладонях. Больше во всём доме не было ничего, и если это действительно единственное, что есть у альфы, им придется очень и очень туго. — Ладно, — беззвучно выдохнул Петя, прикрывая глаза. Он что-нибудь придумает, но только не сейчас. За неимением других идей, Петя решил осмотреть свое новое жилище и снаружи. Альфа не запрещал ему выходить, даже дверь на замок не запер, значит хотя бы выйти на улицу и оглядеться ему ничто не мешает. На улице было тихо. Чуть прохладно, но солнце всё ещё пригревало кожу. Петя с удивлением заметил рядом с домом еще несколько небольших и таких же кривоватых построек — накануне не обратил на них внимание, слишком изможденный дорогой. Правда, все двери оказались закрыты, но были окошки, в которые он не преминул заглянуть. Сарай с дровами, еще один с садовыми инструментами и — тут Петя едва не взвизгнул от восторга! — самая настоящая маленькая баня. Странно, почему тогда альфа говорил, что бани здесь нет?.. Снова поиздевался? Или все эти помещения во дворе принадлежат кому-то другому? Петя в смятении отошел обратно к дому. — За что мне всё это? — с горькой усмешкой пробормотал он и прислонился к стене. Солнце светило прямо в лицо, вынуждая щуриться, но он упорно держал глаза приоткрытыми. Дом стоял, судя по всему, дальше всех прочих, посреди леса, у дороги, которая вела к городу. С крыльца Петя видел только несколько домов вдалеке, остальное пряталось за деревьями и холмами. Пойти бы туда, узнать хоть, кому принадлежат эти леса и этот город… Вдруг и без того яркий свет стал ослепляющим, и Петя поморщился, но в тот же миг вспышка пропала. Только и осталось, что недоумевающе моргать и вглядываться в, казалось бы, непроходимый лес. Но тут среди кустов снова что-то сверкнуло, и Петя по какому-то наитию пошел вперед, стремясь узнать, что же это такое. Вспышка была похожа на отражение солнца в зеркале или стекле, но откуда бы чему-то подобному здесь взяться? Не глядя под ноги, Петя ускорил шаг, минуя дорогу, густую траву, колючие кустарники и разросшиеся деревья, шел, пока вдруг не почувствовал под ногами твердый и плоский камень. Чем дальше, тем всё отчетливее сквозь вьюнок и осоку пробивалась простая, явно сделанная когда-то рукой человека дорожка. Петя так сосредоточился на том, чтобы найти источник яркого света, что не сразу сообразил, к чему подошел, а когда наконец увидел, не смог сдержать восторженного выдоха: — Ого… Сперва он подумал, что это беседка, но потом пригляделся и понял — нет, это маленькая оранжерея (или, скорее, то, что осталось от нее за много лет). Тонкий деревянный остов был покрыт облупившейся белой краской, а в проемах было пыльное и грязное стекло, местами расколотое, местами выбитое, но определенно именно оно отразило солнечный свет. Внутри всё заросло сорняками, и всё-таки Петя видел за ними молодые зеленые побеги и несколько ярких разноцветных бутонов. К горлу подкатил комок непрошеных слёз. Дома, в замке, у него был целый парк, чтобы любоваться растениями, а еще садик аптекаря, сотни растений в горшках и даже свой собственный уголок в огромной королевской оранжерее. И вот, кажется, Петя смог найти здесь, в чужих недружелюбных краях, хоть что-то родное. Солнце неминуемо катилось к горизонту, холодало, и пусть Пете безумно хотелось стоять так целую вечность, он должен был вернуться. В место, которое никогда не сумеет называть домом. Каждый шаг прочь от обнаруженного сокровища давался неожиданно тяжело, как будто Петя снова проживал расставание с домом. Он пытался успокоить себя, напомнить, что отсюда уж точно никуда не денется, но от этого становилось только хуже. Вернувшись в хижину, Петя старался взять себя в руки. Может, всё-таки попробовать приготовить ужин?.. Наверное, именно этого от него ждали, ведь зачем еще бедняку нужен муж или жена, если не для уборки, готовки и близости. От этих мыслей снова делалось мерзко, поэтому Петя отчаянно пытался думать о своем нынешнем досуге как о возможности в принципе делать хоть что-нибудь. Он нашел тряпку, намочил и стал тщательно проходиться по всем поверхностям — и надеялся, что руки дрожат от прохлады воды. Петя понял, что он совершенно не в порядке, когда поймал себя на том, что протирает одну и ту же полку в четвертый раз подряд, натирает остервенело, до покрасневшей кожи. Он отнял руки от деревянной поверхности, выронил тряпку и уставился на свои пальцы — из мягких подушечек, сейчас побелевших, пробивались когти. Петя задышал чаще, стараясь успокоиться, но от этого только сильнее заволновался. Схватился за голову — и болезненно зашипел, когда когти оцарапали кожу под волосами. «Нет, нельзя, чтобы альфа увидел и узнал, что я еще и держать себя в руках совершенно не умею!» Но инстинкты брали верх над разумом впервые за долгое-долгое время; кажется, в последний раз с ним такое происходило, еще когда он был совсем маленьким ребенком и попросту не умел контролировать эмоции. В те единственные несколько раз ему весьма четко объяснили, чем может закончиться такая несдержанность. Он хотел спрятаться, но можно ли скрыться от себя самого? В ушах шумело так сильно, как будто он оказался рядом с бушующим морем — или в самом центре шторма. Перед глазами всё плыло, как если бы он бежал через ливень, а сердце колотилось, как бешеное, от осознания, что эта буря не снаружи, а внутри, в его голове и теле, в кончиках пальцев — выбивается из них когтями. От этой бури невозможно убежать, негде укрыться, и эта мысль вгоняла Петю в настоящую панику. Он пытался успокоиться, и, когда это не получалось, ему становилось только хуже. Хотелось вырвать эти чувства из себя, потому что они были слишком огромными; он чувствовал себя маленьким корабликом посреди моря, черного и разозленного на него, маленькую щепку. Было больно касаться собственной кожи, и он не заметил, как стал биться по всей комнате, надеясь найти хоть что-то, за что можно ухватиться и выплыть. Но всё под его руками падало, ускользало, крошилось — и оставляло его одного в кружащейся темноте. «Я никогда отсюда не выберусь». А потом что-то изменилось. Но совсем не в лучшую сторону — потому что обостренного обоняния коснулся отчетливый запах чужого человека, и дикий страх накрыл его с новой силой. От этого чуть прояснилось сознание, и Петя смог разглядеть в размытом черном пятне цветные блики. Он моргнул раз, другой… И вдруг почувствовал прикосновение к рукам. Одно касание показалось выворачивающим наизнанку, таким горячим, как будто Петя приложился к раскаленной печи. Он машинально саданул когтями, не глядя, и стал пятиться назад, выставляя перед собой руки — чтобы закрыться хоть немного от того, кто, конечно, не упустит возможность воспользоваться его состоянием. С губ сорвался предупреждающий рык, больше похожий на жалобный скулеж и больно царапнувший горло. Почему горлу так больно? Он же не кричал… Ушей коснулся ответный звук, и Петя сумел наконец впустить в легкие побольше воздуха. Только тогда зрение наконец-то стало проясняться, и он смог разглядеть человека, стоящего перед ним. Альфа. Его… муж, который никогда его альфой не станет. Он так и стоял на пороге, тоже почему-то вскинув руки. Ругался? Конечно же ругался, просто Петя не слышал, и сейчас подойдет, встряхнет его хорошенько за шкирку — хорошо, если не приложит о стену… Одна мысль, что альфа может ударить его обо что-то головой, отозвалась внутри такой истерикой, что Петя не устоял на ногах и стукнулся коленями о пол. Боли он совершенно не чувствовал. Заполошно дыша, он стал отползать назад, пока не уперся спиной во что-то твердое, подтянул ноги к себе, сжимая их плотно-плотно и прикрывая коленями живот. «Пожалуйста, нет, не надо, пожалуйста»… Петя не осознавал, говорит ли это вслух, думает или вспоминает, как точно так же лепетал и плакал в совсем другой раз. Его никто тогда не слышал — не услышит и сейчас. Но потом произошло что-то настолько странное, что от неожиданности Петя замер, затаив дыхание, и на несколько мгновений снова стал хорошо видеть и слышать. Альфа тоже опустился на колени прямо там, где стоял, а потом совсем сел на пол. Опустил руки вниз, держа ладони раскрытыми и расслабленными, голову опустил тоже и смотрел Пете не в глаза, а куда-то в сторону, рядом с его плечом. Ничего не говорил, только тихо и ровно дышал. Петя снова почувствовал его запах и только теперь распробовал как следует, что никакой угрозы в нём нет. Запах был такой же ровный, как и дыхание альфы, и Петя тоже невольно стал расслабляться. Сердце всё ещё колотилось в ужасе, но он уже не ловил судорожно воздух и теперь смог разомкнуть губы и очень медленно выдохнуть. Альфа так и продолжал сидеть, не шевелясь и ничего не говоря, обволакивая своим спокойствием так мягко и уютно, как — Петя был уверен — никто другой не умеет. Альфа — это сила и власть, а никак не умиротворение, которое волнами накрывало Петю, прогоняя бешеный шторм в его голове. И запах, тот терпкий и приторный запах сандала, который не вызывал раньше ни одной хорошей мысли, только плохие… больше не казался таким страшным. Петя только теперь распробовал как следует, что этот альфа пахнет, как теплое дерево, как вечер в летнем лесу. Он сглотнул и моргнул еще несколько раз, отчаянно приходя в себя. Что же это… такое… Что с ним случилось?.. Паника ушла, и теперь на ее место пришла полная беспомощность. Особенно когда Петя опустил взгляд на свои руки и увидел, что все ладони покрыты кровью и ободраны, мягкие когти обломаны, а на нескольких пальцах почти выдраны. И вот теперь, когда он это осознал, он наконец-то почувствовал боль. Да такую сильную, что на миг она ослепила и перекрыла собой всё остальное. Петя болезненно зашипел, подтягивая руки ближе к себе. — Тише-тише, не трогай, — раздалось негромко и очень мягко; Петя вздрогнул от неожиданности, но понемногу понял, что уже слышал этот голос сейчас, просто не мог толком его различить. Такой же мягкий, уже совсем не растерянный. Петя поднял голову и вдруг осознал всё, что произошло. Пораженно обвел взглядом комнату, в которой ничего больше не лежало на своих местах. Стены кое-где были покрыты неглубокими царапинами, изодранная занавеска валялась на полу, половина посуды была сброшена с полок и разбита. И наконец он посмотрел на альфу, который так и продолжал сидеть рядом с неплотно закрытой дверью и внимательно следить за каждым его, Петиным, движением. Альфу, по щеке которого тоже стекала кровь из порванной кожи у брови. «Игорь», — вспомнилось неожиданно. Он же… Он же сейчас разозлится… Петя его ударил!.. Он разозлится и… Эти мысли неуверенно шевельнулись в голове и тут же затихли. Потому что альфа — Игорь — совсем не выглядел злым. Скорее уж наоборот, словно бы сам испугался посильнее Пети. — Ты сильно поранился, — проговорил он, замечая, должно быть, что слова стали доходить до адресата. — Не трогай пока. Ты как? Можешь подняться? Петя не хотел отвечать, но тело решило всё за него и мотнуло головой. Вялое сопротивление совсем уходило, успокоенное ровным древесным запахом. Думать о том, как легко он сдался и как легко будет сейчас к нему подобраться, не было больше сил. — Хорошо, — зачем-то сказал Игорь так же тихо и почти, что ли, ласково. — Я могу подойти? — Н-нет! — тут же вскинулся Петя, и сердце, точно испуганная птица, трепыхнулось в груди. — Хорошо, хорошо, я не приближаюсь, — тут же послушно кивнул альфа… Игорь… и даже отодвинулся от него на шаг. — Тогда давай вместе успокаиваться, да? Посидим пока так. Он очень медленно поднял руку — Петя пристально следил за ней — и сдернул со стола полотенце. Потом так же медленно захлопнул входную дверь, переместился к ней и сел поудобнее, опираясь о нее спиной и вытягивая перед собой ноги. От его ботинок до Пети была всего пара шагов. Если решит… нет, он не решит. Иначе бы уже сделал. Боль в руках не проходила, становилась только сильнее, но пока Петя мог терпеть, он терпел, не давая себе позорно заскулить. Игорь больше не смотрел на него и ничего не говорил — молча прижимал к рассеченной брови полотенце и даже не морщился. Петя слушал его размеренное дыхание, против воли подстраиваясь под него, дышал сандалом и теплым лесом. Тело продолжало болеть, но наконец-то расслабилось. А боль под ребрами впервые в жизни проходила, убаюканная фантомным шерстяным одеялом. На море воцарялся штиль. …Возможно, Петя так и просидел бы всю ночь и до самого рассвета, отказываясь двигаться или хотя бы думать. Но прошло не больше четверти часа, когда Игорь чуть переместил колено, невольно привлекая к себе внимание, и Петя бездумно поднял глаза на него. Снова зацепился за красные разводы на смугловатом лице и смятой тряпке, нахмурился и — уже осознанно — пригляделся. Игорь, как могло сперва показаться, не выглядел особо страдающим, и всё-таки на его лбу пролегала морщинка. — Надо обработать, — еле внятно проговорил Петя; Игорь даже дернулся от неожиданности и встретился с ним взглядом. Почему-то он был очень удивлен. — Чего?.. Петя через силу прокашлялся и стал аккуратно переносить вес на бедра, отлепился от стены, сел боком и выпрямился. Он не слишком доверял своему телу — и правильно делал, потому что даже от такого медленного движения голова легонько закружилась. Странно, он ведь ни обо что не ударялся. — Ты дурной, Петь? — отозвался Игорь совсем беззлобно, даже как будто с улыбкой, и Петя снова настороженно глянул на него. Неужели совсем-совсем не злится? Сочтя за лучшее не отвечать, Петя стал потихоньку подниматься на колени. — Погоди ты, не вставай, — тут же вскинулся Игорь и дернулся к нему, но остался сидеть на месте. — Еще не хватало, чтобы навернулся… — Но тебе нужна помощь, — медленно, почти по слогам произнес Петя, радуясь, что голос перестал напоминать хрипы умирающей птицы, а язык наконец-то начал ему подчиняться. — Ты точно дурной, — выдохнул Игорь, тоже перекатываясь на колени, что получилось у него куда резвее. — Почему? На это раздался насмешливый, но как будто немного нервный смешок. — Ты руки свои видел, Высочество? Петя видел. Жуткое зрелище, Игорю наверняка противно. Петя и без того ему не нравится, бледный и костлявый, а тут еще это… Он попытался убрать руки за спину, но от движения пальцы полоснуло болью, и Петя едва не заскулил. Игорь тут же перестал улыбаться и пророкотал уже знакомым мягким голосом: — Тише-тише, не дергайся… Давай так сделаем: я сейчас встану, потом помогу тебе подняться и куда-нибудь пересесть, потом я возьму лекарство, мы обработаем твои пальцы и замотаем, где надо. Даже бантик завяжу, хочешь? На попытку пошутить Петя никак не отреагировал. — А ты? — не понял он. — У тебя тоже кровь. Игорь внимательно посмотрел на него, неслышно проворчал что-то себе под нос и отмахнулся. — У меня царапина, и внимания не стоит. С ней потом, — поспешно добавил он, заметив, что Петя хочет возразить. С горем пополам они всё-таки договорились. Игорь вставал очень медленно и всё время следил за Петей, то ли опасаясь, что он опять дернется, то ли просто на всякий случай. Приблизился к нему и вопросительно протянул ладонь. Не сразу, но до Пети дошло, что от него требуется. Буркнув «я сам», он стал подниматься на дрожащие ноги, но — ожидаемо для обоих — едва не завалился на бок и сам подставил плечо под протянутую руку. От горячего прикосновения его прошило колким страхом, но Игорь даже не сжал пальцы, только мягко поддержал, помогая сохранить равновесие и без приключений добраться до единственного не перевернутого стула. — Надо прибраться, — заметил Петя, наблюдая, как Игорь ногой отодвигает ком упавшей занавески в сторону от тумбы, чтобы суметь открыть дверцу. — Завтра, — отмахнулся Игорь, доставая с нижних полок какие-то склянки и полоски чистой белой ткани. — Черт, воду надо прокипятить… Ты как, сильно болит? Болело сильно, но если думать о другом, то вполне терпимо. Так что Петя помотал головой и стал еще внимательнее следить за действиями Игоря (потому что, если бы он начал думать, мысли непременно привели бы его к новой истерике). А Игорь вдруг замер посреди комнаты, подумал-подумал и неловко проговорил: — Здесь… У меня, на самом деле, есть баня. Я просто… сам не знаю, почему сперва не захотел сказать, глупость какая-то. Ты, это… Ну… Хочешь, пойдем, я всё покажу? Или в другой раз, посидишь пока?.. Петя подумал, что оставаться наедине с собой будет слишком рискованно, так что согласился пойти с Игорем и поглядеть на благословенное место. Игорь вдруг шагнул к Пете и подставил ему согнутый локоть, снова помогая осторожно опереться и подняться. Они направились именно к той постройке, на которую Петя и подумал. — Я выходил погулять, — сознался он; пришлось откашляться, потому что голос вновь отказывал. — Правда? И что, куда успел дойти? — спросил Игорь с живым интересом, но непонятно, насколько искренним. — Да просто прошелся по двору и вдоль дороги… — О находке Петя говорить пока не хотел. — Я почему-то так и подумал, что это баня. Игорь помрачнел и замолчал. Несмотря на то, что баню явно никто много времени не растапливал, внутри оказалось очень тепло. Петя даже подумал, что устроиться спать на полке было бы куда уютнее, чем в хижине на кровати. Особенно если одному… Впрочем, муж с ним рядом и не спал, кажется. Игорь делал всё молча, и когда Петя заикнулся о том, чтобы уточнить его действия, вдруг заявил: — Ну уж нет, давай-ка растопкой всё-таки буду заниматься я, хорошо? Разве что, вот, посмотри, вот здесь нужно разжечь огонь, чтобы согреть воду… Вдруг понадобится, а меня рядом не будет, но в целом, лучше проси меня, хорошо? Так вот… Слушать оказалось интересно, хоть Игорь и объяснял не совсем по порядку и то и дело путался в том, что хотел донести. Самое забавное, что он от этого почему-то краснел и смущался, и Петя даже немного умилился. Потом Игорь занялся его руками — бережно обработал кончики пальцев, то и дело вопросительно поглядывая ему в лицо, а потом осторожно забинтовал уверенными движениями. Здесь уже оба молчали, слишком напряженные близостью, которая ощущалась чересчур явно, хоть Петя и сидел, максимально вытянув вперед руки. — Теперь ты, — сказал он, как только Игорь отпустил его левую ладонь. — Что?.. — Твоё лицо. Можешь поменять воду и дать мне чистую тряпку, пожалуйста? Игорь, помедлив, всё же послушался, и они поменялись местами. Петя досадливо поморщился, промакивая ободранный кусок кожи, потом не удержался и легонько подул на место раны, на что сам Игорь замер и совсем перестал дышать. — По-хорошему, стоило бы зашить, — заметил Петя, — но я не рискну, даже если найду чем… В городе есть врач? — Да там же царапина, я почти не чувствую! — Потому и не чувствуешь, что кожа вся отвалилась! Петя, конечно, преувеличивал, и даже без шва действительно могло обойтись, вот только место раны было очень уж неудачным. Имелись у него подозрения, что Игорь будет елозить лицом по подушке, что на рану будет стекать пот со лба, что в нее же будут лезть волосы из челки… Оставлять ее так было решительно нельзя. — Пожалуйста, — по слогам проговорил Петя, впервые за последний час заглядывая ему в глаза. — Сходи к врачу. Пусть хотя бы посмотрит. Игорь не отвечал, и Петя на выдохе замолчал тоже, замер, почему-то не отворачиваясь. Только сейчас разглядел, что ресницы у Игоря, вопреки темным волосам, светлые и длинные, какие даже не у всех омег бывают, не то что у альф. — Ладно, — примирительно кивнул Игорь. Добавил: — Прямо сейчас и схожу, заодно тебе мазь возьму. Возражения Петя на всякий случай прикусил на языке, в последний момент рассудив, что не честно требовать от другого того, что не готов сделать сам. Да и, что уж там, Игорь прав — лучше обработать раны, чтобы потом не страдать от куда более неприятных последствий. А учитывая, что дорогих лекарств и умелого лекаря поблизости не предвидится… Петя невольно дернул плечами и кивнул. Закончив наконец с нехитрыми медицинскими процедурами, они вернулись в дом, а уже там неловко разминулись — Игорь действительно пошел к лекарю, пообещав, что обернется до полуночи, а Петя взял сменную одежду, чистую тряпку вместо полотенца и вернулся в баню, чтобы наконец отмыться. Там он провел добрых полчаса, впервые со дня свадьбы чувствуя себя человеком и позабыв обо всех бедах. Кто бы мог подумать, что натопленная парилка и горячая вода могут сделать человека таким счастливым! На радостях Петя шустро прибрался и даже сообразил на ужин салат и копченое мясо с хлебом — судя по скудному количеству еды, которое удалось найти, даже такое меню будет для них пиром, но в знак примирения оно того стоит. Мысли о том, что денег у Игоря едва хватало даже на него одного, понемногу притупили возникшую было робкую радость. Накрывая на стол, Петя уже вовсю крутил в голове всё, что когда-либо знал о зарабатывании денег, одновременно пытаясь понять, что из его умений могло бы принести хоть какой-то доход. Игорь застал его за мыслительным процессом и сперва ничего не сказал, но когда Петя за ужином в третий раз пропустил мимо ушей его вопрос и ответил невпопад, всё же аккуратно спросил: — Что-то случилось? Ты… нормально себя чувствуешь? — А?.. А, да… Да, всё хорошо. Я просто пытаюсь… — Петя осекся и собрался с мыслями, чтобы его слова прозвучали максимально деликатно и не показались оскорбительными. — Думаю о том, что ты не можешь зарабатывать один, мне стоит тебе помогать, иначе слишком тяжело придется. Изумление в расширившихся глазах Игоря показалось бы забавным, если бы не горькость ситуации. — Ты хочешь работать? — спросил Игорь, да так серьезно, что у него даже голос как-то неуловимо изменился, совсем без уже привычных ужимок, без улыбки. Петя хмыкнул. — Дома всё равно нечего делать. Если вдруг ты не считаешь это… ну… правильным?.. Я тогда мог бы помогать тебе хотя бы с подсчетом средств. — Тут только Петя осознал, что о таких вещах бедняку было неоткуда хотя бы узнать, не то что научиться. Так вот, почему он совсем не умеет хранить деньги! — Ты не подумай, я не хочу тебя в чем-то обвинить или укорить, я просто хочу помочь. Он подумал, но постеснялся добавить, что они теперь какая-никакая, а всё ж таки семья, и оба должны вкладываться в общий быт по силам. Игорь стал думать. Думал долго и сосредоточенно, успел доесть всё до крошки и допить пустоватый травяной чай — Петя твердо решил первым же делом раздобыть нормальный, уж от чего угодно он может отказаться, но не от хорошего бодрящего чая по утрам! — и наконец осторожно проговорил, тщательно прокатывая на языке каждое слово: — Я не стану заставлять тебя работать, но если ты сам хочешь, препятствовать тоже не стану. Но что ты… — он неловко запнулся. — Ну, что ты хочешь… — Что я умею, ты хотел спросить, — хихикнул Петя и вздохнул. — Вопрос скорее в том, что из моих умений может пригодиться… Вышивкой я никого тут не удивлю, а на нее еще потратиться нужно. Да и с рукоделием у меня, признаться, всегда были трудности. Петя в совершенстве владел тремя языками, разбирался в геральдике, был неплох в математике, понимал тонкости политики и блестяще знал законы своего королевства. Но в жизни за пределами дворца, в маленьком деревянном домике на окраине чужого города, всё это было не нужно. А самое главное — он не был альфой, и никто не взял бы его на ответственную должность. Он мог попытаться заработать только своими руками. — Позволишь мне завтра прогуляться в город? — спросил Петя, не решаясь сразу озвучить единственную пришедшую в голову мысль. — Посмотрю, что есть на рынке, пообщаюсь с людьми, глядишь, придумается что-нибудь. Игорь недоверчиво хмыкнул и отвел взгляд, но равнодушно пожал плечами. — Конечно, тебе не нужно моё позволение. Но до ночи возвращайся, мало ли. Он сказал это будто просто из чувства долга, и всё равно Петя содрогнулся от одной мысли о том, что может произойти, и больше за вечер не сказал и пары слов. Игорь не спал дома. Куда он уходил ночевать, Петя знать не хотел, но мысленно благодарил за предоставленное одиночество. На следующий день Петя сразу с пробуждения отправился в город — не столько из нетерпения или желания сэкономить время, сколько в надежде тайком купить себе что-нибудь на завтрак. У него всё ещё оставалось несколько украшений, которые были на нём во время венчания, и одного кольца должно было хватить на пару месяцев вперед. Хотелось, впрочем, распорядиться имеющимися средствами как можно разумнее. Петя шел вдоль дороги навстречу первым солнечным лучам, дышал утренним воздухом и старался найти в этом мгновении чувство покоя. Покоя не было — мысли тревожно роились в голове, а сердце то и дело вздрагивало при неясных посторонних звуках. И всё-таки Петя не мог не признать, что оказался в очень красивых местах. Город возник впереди неожиданно, как будто деревья распахнулись занавесом перед Петей, и тот замер на опушке, совершенно очарованный. Город оказался большим, с разноцветными крышами и мощенными дорогами, а в центре его возвышался огромный замок с тонкими шпилями башен. В свете восходящего солнца он казался почти сказочным. Петя, как завороженный, поспешил вниз по холму. Улицы уже проснулись, всюду сновали люди, повозки, пробегали мимо дети и животные. Петя замедлил шаг рядом с пожилой женщиной, которая тащила огромную корзину. — Миледи, позволите вам помочь? Женщина не сразу остановилась, а потом, убедившись, что обращаются к ней, заморгала большими глазами. — Ох, милок… Ты мне, что ль? Ой, да какая же я леди! Ой насмешил! — Она смущенно раскраснелась и махнула рукой, но корзину опустила. — От помощи не откажусь, вот только платить мне нечем… — Что вы, мне не трудно, — улыбнулся Петя и поднял корзину, которая оказалась на поверку именно такой тяжелой, как и выглядела. Они двинулись вперед. Первые десять шагов прошли, не сбавляя шага, на следующие десять Петя перехватил корзину обеими руками, а следующие вовсе еле полз. Наконец он не выдержал и попросил сделать передышку. — А чей это город? — как бы между делом спросил он, переводя дыхание и разминая запястья. Если бы не бинты, было бы наверняка удобнее и не так тяжело. Женщина кокетливо хихикнула (должно быть, в юности она была красавицей, каких поискать). — Нашего правителя с некоторых пор стали звать королем Руноголовом. Чудно-то как! У Пети на миг закружилась голова. Он покачнулся, и женщина вскинула руки, чтобы придержать его, если он будет падать. — Ох, милок, что ж ты не сказал-то, что омега! Не положено молодому омеге такие тяжести таскать, совсем ты с ума сошел?! Ладно я, старая уже, а ты куда! — И это… замок тоже его? — не своим голосом переспросил Петя. — И все земли вокруг? — Его, его… Тю, совсем побледнел! Или твоя луна приближается?.. Шел бы ты домой, мальчик, отдохнул хорошенько. Муженек-то есть у тебя? Перед глазами возник совсем другой образ — без лица, но обрамленный золотыми кудрями, как этот замок — лучами солнца. Разве ж Руноголов не заслужил обидного прозвища? Так смотрел, был так опасно уверен в своей победе… И всё равно Петя не мог не подумать о том, что мог бы теперь жить в этом замке, и это был бы его город и его земли, и не пришлось бы сводить концы с концами и спать на жесткой кровати в холодной лачуге. — Нет… — прошептал Петя и тут же спохватился: — Вернее, да! Есть! Я… простите, я и правда лучше пойду. Спасибо. Женщина растерянно смотрела ему вслед, пока Петя со всех ног бежал обратно. Его бросало то в жар, то в холод, сердце колотилось и никак не желало успокоиться. Почему, ну почему же одна только мысль об этом человеке разбила его на части?! Всё ведь было хорошо, он успел за эти дни свыкнуться и со своей судьбой, и с Игорем, и разве он не поверил по-настоящему, что однажды научиться быть счастливым? «Нет, — снова ответило что-то внутри, — не будет проданный за пару медяков породистый конь счастлив в хлеву». А ведь именно так его и продали — не за деньги, а за вечное унижение. Петя бежал обратно в дом, не оглядываясь и стирая с щек непрошеные слёзы. Забинтованные Игорем руки болели, но не так, как ныл от пронесенной тяжести живот. Не должно бы, еще рано, у него в последние три года никогда не держался правильный цикл, и сейчас слишком мало времени прошло после прошлого раза… Но мироздание решило, видно, поиздеваться над ним, и оставалось только рыдать и молить о пощаде. Петя, вернувшись домой, сразу упал на кровать и поджал к себе ноги, но боль не проходила — напротив, становилась всё сильнее. «Нет, нет, нет!» Лекарств у него с собой не было, искать в доме казалось бессмысленным, да он и не смог бы встать, а Игорь… Петя уткнулся лицом в подушку и тихо заскулил от отчаяния. В желудке было пусто, но из-за боли его замутило при мысли даже о чистой воде. Так что он сжался в беспомощной попытке найти положение, в котором не было бы больно, и попытался расслабиться. Понемногу он задремал, истощенный волнениями и усталостью, убаюканный надеждой, что это лишь с непривычки и скоро всё пройдет. Через считанные часы Петя проснулся от того, что внизу живота стало сладко тянуть, по спине стекал пот, ноги были ватными, а между ними намокло так, что уже стекало на постель. Не прошло — не стоило и надеяться. «Вот и всё», — первое, что горько подумал Петя, утыкаясь лицом в подушку. В том, что Игорь возьмет его, не могло быть никаких сомнений. Да, он вряд ли стал бы вновь делать что-то против его воли — пока нет. Но то без течки. А теперь… Теперь он скажет, что Петя сам его просил, и будет прав. Игорь… Где он? Петя с трудом приподнял голову и сонно огляделся. Принюхался — и тут же его скрутило новым витком боли, перемешанной с вожделением. Он поморщился и с тихим стоном подтянул к груди колени, обнял их. Соски были очень чувствительными, так что даже такое простое действие их раздражало, но это Петя мог потерпеть. Лучше не становилось. Только хуже, потому что от запаха альфы, которым пропах весь дом, Петю совсем повело. Жар, горящий где-то под ребрами, был намного сильнее жара между ног или даже боли внизу живота. Петя и не думал, что течка может ощущаться вот так: не желанием развести бедра и почувствовать альфу в себе и не болью от невозможности осуществить это желание, а какой-то совершенно невыносимой нуждой близости в самом сокровенном смысле. В какой-то момент стало так невыносимо, что он снова тихо заскулил, и даже закушенная до крови губа не мешала — непрошеные звуки продолжали дрожать в горле. Петя не хотел звать Игоря, держался до последнего, но вот, пожалуйста, тело как всегда подвело. Оставалось только надеяться, что Игорь не рядом и не услышит. Но тот, конечно, услышал. В дверь сначала поскреблись — чувства так обострились, что Петя прямо с кровати учуял возбуждение и волнение альфы и сглотнул вязкую слюну, — а потом она тихонько приоткрылась, запуская внутрь неприятный холодный воздух. — Петь, — встревоженно позвал Игорь, — Петюнь, ты как? Я пришел, сразу почуял, не хотел подходить, но тебя услышал… Пугаешь ты меня. Хотелось крикнуть, чтобы он не приближался, но еще сильнее хотелось его обнять. Петя замычал, тут же с силой прижал ко рту ладонь и зажмурился. Он не будет сопротивляться. Может, он даже спасибо скажет. Но унижаться и просить не станет тоже! — Петь, я зайду, ладно? — продолжил Игорь, не дождавшись ответа. — Трогать не буду, клянусь тебе, я просто хочу убедиться, что ты в порядке. Петя замер и стал немигающе следить, как дверь медленно открылась еще шире, и на пороге появился Игорь. Выглядел он не шибко лучше Пети: тоже бледный и мокрый, тоже с шальным взглядом и крепко сжатыми зубами. Они встретились взглядами, и поэтому Петя четко видел резкое, явно неконтролируемое движение вперед, животный бросок голодного хищника — прерванный в то же мгновение, как если бы Игорь дернул самого себя за поводок, пережимая шею до хруста в позвонках. — Черт… я… я щас, Петь, прости… Петя видел всё продернутым дымкой; одурманенный запахом, он перестал соображать, и только движения Игоря видел отчетливо и ясно. Видел, как тот через силу шагнул в сторону, хотя его едва не понесло к Пете, еще шаг, и вот он рухнул на колени перед ящиками и стал что-то искать там. Нашел склянку, откинул крышку и залпом влил в себя содержимое. «Что ты делаешь?» — хотел спросить Петя, но губы не слушались. «Почему медлишь?» — вертелось в голове одновременно боязно и обиженно. Игорь выждал минуту, прежде чем наконец подойти к нему, и от усилившегося запаха снова пронзило болью низ живота, а по бедрам потекло горячее. Петя захныкал и закрыл глаза, но даже не дернулся, когда Игорь осторожно коснулся его волос, а потом тут же отдернул руку и переместил на плечо. — Плохо, Петь? Как помочь? «Ты же прекрасно знаешь», — хотелось рыкнуть в ответ. Петя держался и молчал. Будь что будет, он сейчас не владеет собственными мыслями, не то что телом, так что пусть Игорь сам решает, что делать с ним. Игорь растерянно водил ладонью по его плечу, потом провел кончиками пальцев до запястья, поднес к себе забинтованную ладонь и легонько поцеловал тыльную сторону. Сквозь сомкнутые ресницы Петя видел его отчаянный взгляд, но даже если бы хотел помочь и подсказать, всё равно не смог бы — сам не знал как. Его течки никогда не проходили так, как сейчас. Касаться себя, чтобы облегчить желание, он так и не смог научиться, и это при том, что желание никогда и не было таким сильным. Должно быть, течку спровоцировала близость с альфой, какой бы уж она ни случилась… Но такой боли и такой незащищенности он не испытывал вообще никогда. Хотелось плакать, хотелось в объятия, хотелось почувствовать себя — хотя бы мнимо — любимым. И, может, Игорь что-то такое почувствовал в его запахе, или увидел в его взгляде, или просто догадался чутьём, он всё-таки альфа. Потому что сперва осторожно, не касаясь обнаженной кожи, помог ему выпрямить ноги, сказав: — Так будет меньше болеть, нужно расслабиться, кис. Ни эти слова, ни вольное обращение не должны были вызывать ничего, кроме отвращения и испуга. Но у Пети сбилось дыхание, и он отчаянно вцепился в руку Игоря. Если бы не бинты, точно впился бы ногтями до крови. — Ч-ч-ч, всё хорошо, всё хорошо, — зашептал Игорь, незаметно перебираясь к нему и укладываясь рядом. — Я не трону, слышишь, слово тебе даю. Ускользающее сознание растеклось благодарностью, но Петя едва ли мог прочувствовать ее как следует. Намного сильнее было разочарование и бессилие, от которых хотелось плакать. Он и заплакал, вжимаясь лицом в грудь альфы, дыша его запахом и путаясь в собственных чувствах. Было всё ещё страшно, было мерзко от самого себя, было хорошо и приятно, было уютно, было тепло, было мало, мало, очень мало! Игорь шумно выдохнул ему в макушку, а потом вдруг одним движением, легко, как пушинку, развернул Петю к себе спиной и крепко обнял поперек тела. Его огромная ладонь легла на низ живота, и Петя выдохнул с громким «ах», от которого мигом стало стыдно. — Тише, я просто… Ф-фух, ладно. Так нормально? Скажи? Так действительно было чуть лучше, потому что боль в животе прошла в одно мгновение, как будто ладонь альфы впитала ее в себя. Но вместе с тем стало и хуже, потому что между ног потянуло куда сильнее, и Петя вместо того, чтобы по привычке плотно сжать бедра, непроизвольно приподнял одну ногу. Сообразив, закинул ее на бедро Игоря и прижался к его твердому паху, тихо поскуливая. Игорь выматерился, но двигаться не стал, только ладонь сжал чуть сильнее. — В могилу сведешь меня, Высочество, — шепотом пожаловался он, но послушно обнял и ткнулся губами в шею. И этого наконец-то стало достаточно. Петя выдохнул, накрыл рукой ладонь на своём животе и прикрыл глаза. Несмотря на то, что течка пришла внезапно и сильно, она так и осталась по обыкновению короткой. День и ночь Игорь провел рядом с ним, отходя только по нужде да чтобы поесть и принести еду и воду Пете. Иногда живот снова прорезала боль, но пары прикосновений и крепких объятий хватало, чтобы стало легче. Иногда выкручивало резким приливом желания, но хватало притереться бедрами к бедрам альфы, чтобы оно плавно схлынуло, оставив лишь несильное жжение, которое можно было терпеть. Уже наутро Петя проснулся с ясной головой, и только липкость между ног и легкий жар в теле напоминали, что течка еще идет. Теперь ничем не затуманенные мысли с ужасом возвращались к смутным воспоминаниям, и Пете было жутко стыдно за собственное поведение. Ладно, что скулил и что принимал объятия, но как он прижимался ягодицами к твердости в паху Игоря!.. Будто только и просил, чтобы тот приспустил брюки… Самое страшное, что эти мысли и теперь провоцировали новую волну жара, и Петя свернулся клубочком, надеясь, что так будет меньше заметно, как он снова намок. Но тут Игорь подошел к нему, вздохнув, вернул в прежнее положение, как и вчера, и, точно как вчера, сам устроился рядом. И будто совсем не смущало его, что простыни под ними промокли насквозь и наверняка сильно пахнут омегой. — Чего опять началось-то, кисунь? — тихо спросил Игорь. Петя буркнул: — Стыдно. Игорь вздохнул опять. — С мужем не стыдно. Всё. Есть хочешь? Пить? И весь этот день прошел так же, как предыдущий, за тем лишь исключением, что Петя теперь контролировал себя намного лучше. По крайней мере, когда не спал, а спать ему хотелось постоянно, и просыпался он неизменно в той же позе — бесстыдно закинув одну ногу на бедра Игоря. На третий день стало легче, и Петя даже смог подняться. Хотел сам застирать белье, но Игорь только отмахнулся и посоветовал сидеть отдыхать. От чего бы он устал, Петя не понял, однако с удивлением обнаружил, что и правда чувствует во всём теле слабость. В окно, выходящее на двор, Петя наблюдал, как Игорь, вернувшись с реки, развешивает белье сушиться. Разве ж должен альфа этим заниматься?.. Впрочем, тут же подумал Петя, до женитьбы он ведь делал всё это сам, значит может. Значит не зазорно альфе делать что-то по дому, когда омеге плохо или тяжело?.. Тогда значит, что и омеге должно быть можно приносить в дом деньги. Петя вспомнил заброшенную оранжерею, вспомнил инструменты в сарае, прикинул, сколько нужно будет потратить на семена и саженцы, подсчитал, что не поздно еще посадить рассаду и кусты… — Как думаешь, людям нужны цветы? — выпалил он, едва Игорь перешагнул порог. Игорь замер, глядя на него во все глаза. — Чего?.. — Ну цветы. — Петя натянул на губы улыбку. — Если я начну выращивать цветы и, может, еще какие-то растения… Нужны они? Игорь задумчиво хмыкнул и, подходя к кадке с водой, чтобы вымыть руки, вдруг весело заметил: — Я бы купил и подарил тебе! Он стал умывать лицо, не касаясь раны на лбу, и Петя поймал себя на том, что с улыбкой наблюдает за ним. — Спасибо, — негромко сказал он. — Я ж еще не купил. — Игорь обернулся, тоже улыбаясь. Пете не хватило духу сказать, что благодарил он не за это, но по внимательному взгляду было ясно — Игорь его понял. Ах, видеть бы мне глазами сокола, В воздух бы мне на крыльях сокола, В той чужой соколиной стране, Да не во сне, а где-то около.