баллада одного дивана

Фося Тряпичный зверь, похожий на медведя, кота и весь зверинец одновременно. Лоскуты потерлись, по следам стежков и отдельным ниткам можно было восстановить вышивку — узор простой, не слишком фигурный и кое-где корявый. Глаза разные: пуговица и стекляшка. Его Дмитрий оставил на подушке. Игрушка лежала на боку, драматично задрав лапки. Прямо как харитонская Муся — даром что неживая и разноцветная. И размером поменьше: литровая фляжка против мусиных габаритов. Харитон свою живность раскармливал. Это чудо самоделки Михаэль видел впервые. Не то чтобы он видел вообще все вещи своего — уже — сожителя, но игрушка... Игрушка была меньшим злом из всего, что можно было придумать про Сеченова. Лаборанты вообще шептались, что у него дома вся посуда как у хана Кури — черепа врагов и проваливших сроки. Жизнь на «Челомее» начиналась с восходом. Запускались фонтанчики для полива деревьев, иногда сбившиеся «дрофы» влетали в окна несчастных работяг. А Михаэль промаргивался после пробуждения и не сводил глаз с тряпичного зверька: вдруг сон внутри сна. Дмитрий шуршал в ванной комнате. Он вставал без будильника и спал с открытой форточкой — извращенец. Может еще зарядку делал. Михаэль не знал, Михаэль тогда спал. Тряпичный зверь все еще не пропал. Дмитрий пошел шуршать на кухню: послышался треск газовой конфорки и радио. Намек четче некуда — пора вставать. Михаэль поежился и стал расстегивать пижаму. Тряпичный зверь оказался чувствителен к шевелению кровати и уехал с подушки вниз. За окном уже стали слышаться разговоры соседей. Они шли то ли на работу, то ли прогуляться с утра. Наощупь игрушка не отличалась от нестиранного одеяла. Тоже набитая, тоже из льна. Михаэль повертел её в пальцах и потрогал лапки. Пуговицы на его пижаме так и не были расстегнуты до конца. Войлок внутри скомкался и собрался в отдельных местах. Пуговица держалась на добром слове и вере в лучшее. В подмышке разошелся шов. Постирать под краном, распороть какие-то швы, набить синтепоном или ватой, потом зашить обратно и положить отдохнуть этого бойца обнимательного фронта. Тряпичного зверя можно было починить. Не сложнее, чем руку забинтовать. У Михаэля-то игрушки сгорели вместе с Потсдамом. — Чай сейчас остынет! Вставай! — крикнул Дмитрий. Он даже радио сделал потише, чтобы его точно услышали. — Сейчас, — Михаэль стягивал пижамную рубашку через голову, ища глазами портфель с трусами и чистой майкой. В этой комнате он вроде еще был гостем. Тряпичный зверь драматично лег на михаэлевой половине кровати. За завтраком оба молчали. Гречка с маслом и ложкой сахара для работы мозга уходила за обе щеки. С утра пили чай, кофе варили потом на работе, чтобы точно проснуться. По радио вещали про новую театральную постановку в Москве. Михаэль думал, как заманить к ним Петра Лещенко, хотя бы расписаться на афише. От мыслей об певце он перешел к мыслям о своих вещах. Глюкоза от каши уже бросилась в голову, нужно было что-то решать. — Я помою, — сказал он, вставая из-за стола. На кресле в комнате его ждала вчерашняя рубашка и пиджак. Брюки он уже надел, и чтобы не измазать хорошую ткань, завтракал в переднике. В Берлине такого за ним не водилось — окончательно обрусел. Кровать, манящая после пробуждения, теперь казалась развороченной глыбой. Убрать, только убрать! Михаэль не решился застелить ее по-своему — подушки спрятать под одеяло и накрыть покрывалом. В квартирах коллег он видел пирамидки: с постели снимали одеяло и подушки, клали покрывало, затем сворачивали одеяло и на него клали подушки по размеру. Михаэль решил оставить сонное царство на сожителя. Тряпичный зверь с кровати не исчез. Михаэль, одетый с иголочки, но не самый свежий, схватил его за бока и вынес на кухню. — А что это? — спросил, крутя игрушку, будто не он ее рассматривал минут двадцать назад. Потом посмотрел на Дмитрия. Тот потупил глаза, как школьник, забывший отче наш. У него нервно дернулись ноздри. Как хороший зам, Михаэль стал решать проблему: — Если не хочешь, больше не буду спрашивать. — Фося. С Фосей в руках Дмитрию было бы легче это сказать. Так сказать, представить их друг другу. Миша, это Фося, Фося, это Миша — будьте знакомы. Но игрушка лежала в постели, а сейчас была в руках Михаэля. Поэтому Дмитрий — светило науки, министр, порядочный гражданин — съежился от неловкости. А Михаэль этого не хотел. — А, — улыбаясь, протянул он. — Милое имя. И игрушка хорошенькая. — Я её убираю, — не поднимая глаз начал Дмитрий, — мне с ней спать спокойно. Михаэль кивнул с пониманием священника. Он сначала посадил Фосю на стол, а потом подвинул ближе к Дмитрию, лавируя рукой между тарелками. Там все еще стояла посуда из-под завтрака. — Держи. Михаэль заметил, что у Дмитрия как-то уплыло напряжение с лица. Пункт номер какой-то: не трогать особенно личные вещи без разрешения. Даже если очень интересно. — А почему она Фося? — Я в отрочестве очень любил «Собаку Баскервилей». — Фосфор? — Именно. Фося потом, когда Михаэль окончательно прижился в квартире, стала храниться не в шкафу, укутанная белым чехлом. Фосю починили и посадили на стол — охранять квартиру от злых духов.