Тебя подвезти?

Следы от подошв впитались в почвенный рельеф, оставляя рядом с собой бордовые разводы, похожие на дым, словно текущие сторонние реки в океане темной воды. Хаотично посыпались капли дождя, так робко и ритмично, ударяясь об неестественно положенные синеватые пальцы, скатываясь по коже, либо впитываясь в разрывы скальпа, соединяясь с частично свернувшейся кровью. Привычный туман где-то прогуливал свой рабочий день, поэтому не скрывал и части мрака и атмосферы всепоглощающего ужаса. Чудилось, что острые наконечники, торчащие из земли, уже обмазаны кровью, ей же истекала и грудная клетка. Данила истошно завыл от пронизывающей все тело и обжигающей сознание боли. Вздохнуть было невозможно, скоро теплая кровь добралась и до дыхательных путей. Она не собиралась прекращать своё движение, она стремилась к дряхлому кряжистому дубу, для корней которого возжелала быть целебным удобрением. Лёгкие дорожки от слез стирались от пресных капель небесного осадка, стекающих по щекам, и ужасно небрежно заполняющих полость проткнутого лицевого хряща, явно создавая проблемы для качественного опознания. Среди белых небес, давящих своей тяжестью на увядающую душу, возник силуэт. Он не помнил лица. Он не помнил. Это сон?

✟✟✟

Гул в ушах, словно кто-то играл на тибетских чашах, стал стихать вместе с мягким ветром и шелестом молодой листвы. Ощущение безопасности окутало теплотой напряженные мышцы, и Данила готов был расцеловать эту психопатичную и нездоровую землю, лишь за то, что даровала ему минуты отдыха. Но совсем скоро природа замерла, как бы предвещая нечто особенное. Даже птицы, чьё пение было для Дани неким проводником в реальную жизнь, затихли. Но тишина позволила себя нарушить. Что?  Парень опасливо повернулся, сам не зная, чего ожидать от этой сумасшедшей жизни. Дух леса заинтересовано обратил свой взор на двух душ, чьи судьбы были оплетены неопределённостью. — Я спросил, видишь ли ты кого-нибудь сейчас? Это был Руслан. — Только тебя, — прохрипел Кашин, казалось, устало и безэмоционально. — Я тоже, — прошептал тот в ответ, ожидая совсем другого. Парень сидел совсем рядом, с понуренной головой и явной скованностью, стеснением и неловкостью, не присущей ему вовсе. И снова по нему ничего определённого не скажешь. Даня скептично осмотрел его, пытаясь углядеть что-то снова и снова, будто его собственные глаза имеют привычку припёздывать. Он пытался здраво оценить ситуацию, но воспоминания и мироощущение никак не стыковались друг с другом. У всего этого было одно связующее. И именно поэтому он не хотел спрашивать у него, какого хуя он проснулся возле дерева на опушке, совсем не там, где последний раз ощущал себя умирающим. Даня больше не доверял тому, что видел. Он не мог отделить Руслана от места, которое без его присутствия всегда было умиротворяющим и безопасным, хоть и жутковатым местами. Он резко стартанул и по памяти постарался определить свой примерный маршрут. Ему надо домой. — Дань, стой, блять, пожалуйста! — Тушенцов вмиг оживился, но не успел встать, как услышал эмоциональный выплеск друга. — Тогда объясняйся! Кашин развернулся резко, уставился на собеседника, сам не понимая, как его разгневанные глаза выдавали страх от непонимания и недоверия. — Я сам мало знаю. Ты не должен был этого видеть. — Да поебать мне на это! У тебя на кладбище труп, ты че не понимаешь? А если на тебя повесят? — С раздражением процедил рыжий, ходя туда суда, задыхаясь от злости после каждого предложения. Как же хотелось курить, сука. — Дань, успокойся, давай нормально… — Да не могу я нормально. Как ты хочешь, чтобы я реагировал? — Слушай, ты на панике, я тоже. Я просто подумал, что ты уже все понял. — Рус сказал это с неким флёром грустной иронии. Ещё и нервно усмехнулся в конце. — Понял что? После этого вопроса он будто затупил. Не понимал, как ответить по лучше, подбирал слова в голове. Дане не терпелось услышать, что же он скажет. — Что там лежат мои кости.

✟✟✟

Телефон давно был разряжен, а ощущение времени начало потихоньку утекать, вместе со всеми чёртовыми убеждениями об этом мире, которые копились с сознательного возраста. Даня впитывал каждое слово, сказаное тихим голосом с хрипотцой. Когда солнце уже почти село, он смог нечаянно заметить некую нечеткость своего зрения. Весь лес, вся листва стали единым пятном без объема и цвета. А маячившие Руслановы пальцы начали будто бы пропадать при быстрых жестах. Со стороны его тело казалось таким материальным, Даня даже сказал бы, осязаемым. Но прикоснуться так и не осмелился. Это будет что-то фантастическое, если рука и впрямь пройдёт насквозь. И станет еще одним доказательством, что он — явление чего-то потустороннего. Дане не хочется подвергать сомнению свои иллюзии, которые только помогают не сойти с ума. Тушенцов, словно кот, улавливал все Данины микродвижения и эмоциональные переживания.  — Пиздани меня хорошенько, сразу отлегнет, — предложил он. — Че? — Дань, ну вот дурака щас не включай. Я все понимаю, ты дистанцируешься от пиздеца. И то, что происходит с нами, похоже на какой-то фильм тупой. Но блять… Я прозрачный. Даже я это вижу. — Можно я на слово поверю? Ты очень убедителен, — попытался отшутиться Данила, понимая, какой очередной неприятный разговор их ждёт.  — Я дело говорю. — Ты-то почему так уверен?  — Потому что, Дань! Я проебал почти год в этой дыре, с полной уверенностью, что мне «дано». А кладбище, оказывается, просто не выпускало меня. Я ничего не ел, я почти нахуй не спал. И как это вообще можно было заметить только сейчас? — проговорил это на одном дыхании быстро и скомкано, ибо сильнее обстоятельств, Руслана бесил только он сам, — На меня ведь вообще никто не реагировал, я реально прозрачный. По правде говоря, в свете дня его не отличить от живого, в темноте он выглядел по-другому, но в Даниле до сих пор играл скепсис, и поверить у него никак не выходило. Но другая сторона личности, эмпатичная и сверхчувствительная, уже давно все за него решила. Возможно он дурак, душевнобольной, у него галлюцинации и так далее. Разводить театр из собственных переживаний он не любил, и питал каким-никаких уважением к Руслану, который слишком сильно походил на обособленную личность, которую Данино сознание придумать не могло. И эта личность переживала сейчас самый настоящий кризис существования. Руслан не рассказывал, про день своей смерти. Вдруг он помнил что-то? Зачем пришёл сюда? С кем? Сколько времени его ищут родные? В памяти всплыл недавний сон, больше походивший на бэдтрип. Руслан сказал, что после падения Даня вырубился. Потом пришёл в себя, они вместе отошли совсем недалеко, где уже примостились к широкому стволу дерева. О том, что спали они в пару метрах от мумии, Руслан решил тактично умолчать. Но рассказать все же пришлось, когда друг решил восстановить все обрывки своей памяти в единую картину. Лишь одно воспоминание выбивалось из общей правды, оно пугало своей реалистичностью, но оставалось не оглашённым между ними. У всех есть что скрывать, и Дане приятно ощущение контроля хотя бы в чём-то. Но эмоции, сопровождавшие тот сон, снова выбивали почву из под ног. Потому что, пересказывая его самому себе, хотелось сказать, что умирал не он.

✟✟✟

Уехать ночью Кашину не позволила совесть. Сейчас нельзя вот так просто разделиться, не узнав хотя бы одну четвёртую от общей правды.  Особенно тяжело переживать в одиночестве мысли, что всё оказывается работает не так, как был убеждён всю жизнь.  Маленький домик смотрителя стал их приютом, одна койка с двумя подушками — настоящая роскошь в этом захолустье. Возле стены вроде «спал» Руслан, правда, не ясно, возможно ли такое, и как у него это получалось.  — Ты умеешь спать? — Вроде научился. По ночам здесь делать нечего. — Ты, типа, правда никого больше не видишь? — Не. Руслан отметил у себя интересное ощущение. Наверно, смесь благодарности со спокойствием от присутствия Дани под боком. Он не стал от него отрекаться и воспринимал его проблемы всерьёз. Будь Рус на его месте, уехал бы в тот раз, не стал бы оборачиваться. Единственным пятнышком надежды на мертвой почве был живой друг. Друг? Может ли он его таковым назвать? Они виделись всего три раза в жизни, считая этот. В случае Тушенцова, даже не в жизни.  — И какой план действий? — спросил Даня. Из парня просто ручьём источалась жизнь, она ощущалась нутром. Имеет ли он права что-то у него просить? Тянуть в это болото раз за разом, ставить условия, может ли брать за него ответственность? Ответ больно резал своей очевидностью, судьба даровала обоим противоположные пути, и как ни крути, это какое-то волшебство, что именно сейчас они разговаривали, смотря друг другу в глаза. — Скажи ментам где я. ДНК возьмут, а потом уже родные похоронят, да и дело с концами… Яму они уже подготовили. Я не могу больше наблюдать это нереально тухлое комьюнити. — А потом? Ты все, на небеса? — Ага, в котёл. Данила усмехнулся, закрыл глаза от усталости, и лёг, полностью расслабив мышцы. Шмыгнул носом, протер лицо ладонью.   — Может ты какой-нибудь медиум? Ты же меня видишь. А другие нет. Руслана влекла вся эта тема при жизни. Конечно, будучи убежденным атеистом ещё с подросткового возраста, он не относился к этому серьезно. Не имел страхов перед неизвестным и мыслил рационально. Но на разных кладбищах гулял частенько, делал фотки на фоне красивых статуй и слушал музыку в наушниках. Все таки, его папа был могильщиком, заодно и смотрителем. После смерти Сергея, эта территория стала совсем другой. Могло ли кладбище, как любое другое место, иметь свою душу? Если бы могло, то сейчас оно определенно её лишилось. Гибель сына смотрителя омрачила и без того не особо приветливый лесной массив. Тушенцов старший всегда говорил: «Этот лес, эта земля нас оберегает. Благодаря им, у нас есть где жить и что есть». Но сейчас, рассматривая в памяти печальные могилы родных, на которые они тогда ходили с Даней, думается, что отец большую часть жизнь ошибался. — Да жульё это все, медиумы, хреномарты. Придумали себе силы какие-то, бабушек обманывают. — Ладно, — в голове у Руслана нихуя не ладно, поэтому он резко встал и присел поближе к Дане, дабы свет из небольшого окна попал на их тела, — Дай руку свою. Данила протянул татуированную ладонь внутренней стороной вверх. Он нахмуренно смотрел, как Руслан с напряженным видом обдумывал свой замысел. До этого момента, он предпочитал не проверять состояние своей материи. Руслан не признается, но для него это было в разы важнее и волнительней, чем латентному экстрасенсу, который отчаянно противился, но уже был на пути подсознательного принятия своей сущности. Намного страшнее доказать себе раз и навсегда, без отступлений и оправданий, что ничего не будет как прежде. Что вместо привычной жизни его ждёт иная форма существования, или, скорее, её отсутсвие. — Чего ты? — Даня почувствовал его заминку. Глаза напротив выдавали лёгкую панику, а губы сжались в тонкую полоску, — Ладно, я понимаю. Все хорошо, давай сюда, — он протянул кисть поближе, стараясь приободрить. Между фалангами лучиками проходил лунный свет. Светило заинтересованно заглядывало в окно половинкой своего яркого лика. Руслана Луна не касалась, и он сидел в тени, но стоило ему, наконец, протянуть руку в ответ, как свет начал рассеиваться и деформироваться под призмой его конечности. Даня завороженно наблюдал, как друг коснулся его пальцев, с такой неописуемой эмоцией на лице, которую хотелось тут же перенять. Дороги дальше нет, Тушенцов опустил ее немного вниз, дабы убедить себя окончательно. Теплая грубоватая кожа отозвалась мурашками на нежное проникновение холода внутрь. Он не материален. На лице Руслана парень усмотрел всепоглощающую печаль, какую он до этого нигде ещё не видел. Спрятанная за многими стенами, показывающаяся лишь малой своей частью. Заставляющая стеклянные глаза покрыться блеском, а подвижный уголок губ опуститься ещё ниже. — Как ощущения? — решился спросить Даня осипшим от эмоций голосом. — Ничего не чувствую. — Ты очень холодный, — в горле засело что-то тянущее, вместе со смятением, начало нарастать желание быстро избавиться от тревоги, — Мне надо покурить.

✟✟✟