Как перестать беспокоиться и начать…что?

«Удар исподтишка — позор и безобразие. Теперь любые травмы — с обоюдного согласия».

Дайте танк (!) — Слова-паразиты

Суматошные сборы Арсения на работу это что-то сродни вихрю, смерчу, урагану, подкидывающему одеяло почти до потолка. Матерящему все живое и неживое. Гремящему всем и вся. Он не привык опаздывать, не то, что Антон (и все нормальные пацаны). Поэтому, разлепив глаза в девять пятнадцать, выпутывается из Шастуновских клешней, заставляя того мычать и сопротивляться. Дополнительно использует все прелести далеко не литературного языка в сторону будильников. Эппл. Вселенной. Подскакивает, как лань. Убегает в ванную на скорости, которую можно набрать, только если за тобой гонятся гуси. Наблюдая за этими действиями одним полусонным глазом, Антон невольно усмехается. Ночь была спокойная, теплая. Хорошая ночь. Утро тоже просто потрясающее. Дабы объяснить этот факт человеку с электровеником в жопе, Антон переходит в режим тактического ожидания, пытаясь не отрубиться снова. Вода в душе выключается. Через пару минут открывается дверь. Попов выплывает из ванной королевой вечеринки — с закрепленными под глазами ватными дисками, с полотенцем на поясе, в дурацких тапках-динозаврах. Шастун теряет все из головы, тупо уставляясь на него с вопросом: — Это чё? — Ты за еблом своим не следишь? Не следишь. Тапки для гостей — тоже нонсенс? Именно. Вот и не пизди тогда! — Арсений дико зол. Он буквально топочет, залетая на кухню и открывая, видимо, все двери подряд, в поисках обещанного райского рая из кофейных пакетов. Антон понимает, что с кухни Попов уже не вылезет даже под угрозой смерти, а он сам — точно заснёт, если не поднимется прямо сейчас, поэтому уже в порыве откидывает одеяло и садится, проверяя пятками пол на уровень холода. Приемлемо. Сойдет. Но Арсений все же вбегает обратно, разрушая ожидания, критикуя свою же одежду и параллельно по-хозяйски открывая шкаф: — Ещё и приехал, как клоун! Ни разу советов Матвиенко не слушал, а тут… — Арс. — …решил: «Да потрясные штаны»! — Арс. — И у тебя одни мешки ебучие! — поток речи не останавливается, даже когда он начинает буквально потрошить полку, выкидывая первую толстовку. Вторую. Третью. — Арс, блять! — Да что?! — Попов разворачивается настолько резко, что будь у него в руке нож, он точно бы прилетел Шастуну промеж глаз. — Сегодня суббота. И Антон искренне пытается держать серьезное лицо. Прям очень серьезное. Хоть сейчас в президенты. Минутная пауза. Тишина такая, что если бы в условиях Московской квартиры могли существовать сверчки, они бы надрывались абсолютно по-пизданутому. Да, окей, он лопается под напором прилетающих в него джинс, маек, носков и смеется, как немножко по фазе двинутый. Арсений истерит, наверное, или какая реакция у него так выражается? Шастуну пока неизвестно, точнее, он надеется, что пока, потому что последняя футболка с Led Zeppelin, сопровождается громким: — Да нахуй я вчера вообще припёрся! Антон замирает, прежде чем выдать конкретное и возможно, частично грустное, а возможно — нет: — Из-за меня. Ну, я думал так. Попов тормозит, что-то прогоняет в своей голове по кругу или квадрату и поправляет: — Ради. — Что? — Не «из-за», а «ради». И хуй пойми, как это оценивать. Спасибо огромное! Приходите ещё! Ради — интересное слово. Ради того, чтобы Шастун с балкона не прыгнул? Не ужрался в ноль и не замерз в июльском снегу, так и не дойдя до квартиры Арсения? Вариаций миллион, ответ от Попова один: — На завтрак я хочу сырники. И мы их закажем. Он приземляется на сваленную груду вещей, будто (или не будто) вообще поебать, подхватывает свой телефон и опускает голову Антону на колени, потому что расстояние рассчитал каким-то образом идеально. Шастун сырники не хочет. И разбираться больше ни в чем не хочет. Есть желание застыть в этом моменте. Превратиться в соляной столб, как та тетка, что повернулась на Содом и Гоморру. Ну или погладить Арсения по растрепанным, чуть вьющимся волосам. Или бездумно поцеловать его в лоб. Или вообще все подряд. Раз за разом. Без перерывов. Ровно до приезда курьера.

***

— Когда я говорил, что сегодня суббота, я вообще не это имел в виду, — Антон недовольно щурится, выходя из машины на залитый солнцем щебень. После ебаных сырников, его немного мутит. Также его мутит и от факта, как без малейшей доли манипуляций, кое-кто составил целый план на день, убедил ему следовать и теперь крутит им, как самому угодно. Что имеем? Охранник на въезде — снова недоброжелательная мудила. Территория выглядит настолько же огромной. Шатер все также стоит. Никуда не сбежал. — Ты вообще не понимаешь, сколько на нас ответственности? — Попов почему-то ощущается грубым. Самое время выяснить, почему: — Понимаю, но изначально она была на тебе, и вот именно тебе она зачем? Арсений улыбается с непроизнесенным «ещё совсем каплю люблю» или «не могу отпустить», что совсем не радует, когда отвечает: — Потому что я желаю Алёне всего самого лучшего. Подходя к коробке с перьями, Шастун испытывает невероятное желание пнуть её так, чтобы вся эта показуха в стиле Гэтсби разлетелась по полу и осталась там. Это может быть спровоцировано ревностью? Конечно же… да. Но на ревность имеет право претендовать только тот, кто присвоил. Тот, кто все утвердил. Подписал талончик на «в горе и в радости». В их случае, о таком даже думать не приходится. Да и рамки с друзьями были установлены, а сейчас… это что? — Это что? — спрашивает Антон, глядя на коробку из ДСП. — Предполагаю, что новые стулья или стол, — Арсений на минуту отвлекается от пересчета атласного полотна в плотной стопке. Между каждым метром положена бумажка для точности, но кто бы сомневался — граф Поповский будет проверять. И перепроверять. И возможно еще несколько «пере» к ряду. «Самого лучшего» — это вам не доделки в последний момент. А отношения в самом их начале — это не стоять по разные концы огромного помещения, занимаясь своими делами и запариваясь организацией торжества для девушки, которая когда-то… — …была самой важной. И тут косяков нет. Шастун даже шарахается от фразы, ведь он окопался в мыслительном процессе, который очень счастливо и вприпрыжку свернул куда-то к хуям. Он не слишком поддерживает счастье Попова, потому что прослушал наверняка больше половины: — Ты о чем? — О ткани, — Арсений закатывает глаза и тычет его пальцем куда-то в бок. — Включайся в деятельность, блять. Сам ныл и сам же теперь хочешь тут весь день провести. Проверь улицу, там должны были поставить арку. Он снова отходит куда-то, отмечая галками пункты в заметках телефона. А Антона улица не освежает, не вталкивает обратно в равновесие, не… даёт покоя эта тема ебучая! Ну все же легко было, сколько раз сюда ездили… Что поменялось? А поменялось вот что: посреди лужайки — действительно сколоченная на совесть арка. Место для фуршетных уличных столов огорожено забором. Стулья будут расставлены с видом на реку, как только покинут шатер. Невольно Антон представляет это все окруженное цветами, людьми навеселе и праздником. Интересно, ему приглашение вышлют? Или же гостя Антона Шастуна вышлют нахуй? Если так, то хотелось бы туда хотя бы первым классом Аэрофлота лететь. Удобно, тепло, подают шампанское. И шампанское пьют за любовь. Порадоваться за молодых в полете он не брезгует. Ничего личного. Совет да любовь. Диалог с Матвиенко открывается как-то сам собой, туда вкладывается один грамм желания съебаться поскорее через вопрос:

Вы

Привет, ты сегодня занят?

13:48

***

— И она все равно какая-то розовая, — подмешивая уже изрядное количество пигмента в тестовую краску, Шастун нервно ковыряет её предложенной милашкой-консультантом палкой. — Так и оставь розовую, — Матвиенко, уже набравший какой-то лабуды в виде валиков и прочего, отирается рядом, — думаю, Арс взбесится. — Я хотел бы этого избежать, — Антон нервно косится на остатки темно-красной жидкости в бутылке и упорно не понимает: «Ну как так-то, сука!». — Да ладно, ты же из-за него бесишься, — игнорируя недовольство со стороны собеседника, Серёжа продолжает, — вот и кинь реверс, как в UNO. — С чего ты вообще взял… — Ты сбежал с подготовки свадьбы. — И откуда ты это знаешь? — Арсений эгоцентрик, — Матвиенко, скорее всего, не считает, что выдал нечто обидное. — Если с самого утра его ебло в инста-сторис не появилось, значит, он умер. Я видел локацию. Зайди сам, глянь, ты же подписан. Шастун вперивает глаза в пол и выливает весь колер до конца, с какой-то маниакальностью переворачивая бутылку. Да, он придумал идеальную отмазку для съеба, сказав, что Ира позвонила в слезах, и он бы предпочел успокоить подругу. Да, все приветы от Попова он передаст. Да, совершенно неясно, что с ней. Да, отчитается по результатам. Если бы Арсений был человеком без вот этих своих ебаных ментальных коридоров, он бы поехал с Антоном сто проц, но он стоически выдерживает границы, а именно — придумывает себе блестящее: «Она позвонила Шастуну, значит ей нужен только Шастун». Ну или что-то типа. Так что пока Попов разберется и сам, ведь: «Декораторы приедут уже завтра, все должно быть готово». Единственное, что он бросает напоследок: — Я просил тебя скинуть конечный макет, как исправишь. — Ага. Чекни почту. — А ты исправил? — Нет, блять, решил — отправлю такой же. Антона уже такси ждёт. Сам же Антон ждёт чего-то типа «встретимся дома». «Что заказать на ужин?» «Какой фильм будем смотреть?» Дожидается только: — Я потом сразу на встречу. Хорошей дороги! Что за встреча? Да ебаный ты нахуй! — Спасибо. Улыбка теплая, а ноги холодеют. Потому что, кажется, Арсений холодный. Холодный. — Холодный, — Сережа влезает в процесс самокопания и агрессивного размешивания готовой краски. — Что? — Оттенок получился холодный. Заебись, говорю, впишется. Все, сворачивай лавочку и не еби себе голову. Нам ещё за грунтовкой топать. «Не еби себе голову» — хороший совет, которому хотелось бы следовать, поэтому Шастун, как завороженный, следует хвостиком за этой смешной кичкой под капюшоном: сначала докладывать девочке-специалисту, что оттенок выбрали, а потом куда-то вглубь лакокрасочного. — Правильная грунтовка — это очень важно. Особенно в нашем случае, — говорит Матвиенко, поучительно размахивая указательным пальцем. Шастун ему беспрекословно верит. Просто так.

***

— Твою мать, блять! — Сережа недоволен всплывающими сухими кусочками на поверхности грунтовки. Уже десять минут он конфликтует с банкой, причем она, судя по всему, люто выигрывает. Антон, вооружившись шпателем, уже уныло ковыряет очищенную стену в местах, где гипотетически можно было бы доебаться. За время пребывания в квартире на Тверской он уже четыре раза во что-то вляпался, поскользнулся на ровном месте и разбил стакан на кухне. Но стоп. Это ещё не весь перечень унизительных в своём идиотизме действий. Стоит добавить грандиозное осознание, что пленку никто не купил, и два часа пришлось потратить на вытаскивание газет из почтовых ящиков и даже выпрашивание их у соседей. Слава богу, всякие глянцевые журналы для женщин бальзаковского возраста и прочая бессмысленная лабуда отдавалась без единого вопроса, ибо Антошкино ебальце в побелке сразу вскрывало перед ними все карты. Пару раз пришлось отклонить приглашение на чай «такого очаровательного юноши», но это так. Пустяки. Душевные тут люди. Приятный райончик. Ещё бы. Шастун плюхается в углу и спускает все дальнейшее на Сережину волю. Собственные решения у него сегодня как-то не клеятся от слова совсем. Голова не отлипает от Арсения и его «встречи». Наверняка заедет домой, преоденется в дорогущий костюм, обольётся духами этими невъебенными и пойдет… — …нахуй, — Матвиенко перехватывает белой до локтя рукой телефон и заново открывает инструкцию, — ещё раз. Хотя, если откинуть все вот это вот, что в голове, сейчас комфортно. Такой полумрак… тянет к сомнительным разговорчикам, тянет качаться из стороны в сторону. Тянет не спалиться, и спросить как-то непринужденно, как-то типа на отъебись: — Ревновать из-за непонимания — нормально? — и ясен хер, не получается. — Уже? — Сережа даже оборачивается резко, будто призрака увидел. — Ну или я просто неправильно себя понял, — Антон пытается будто бы прикрыться этой фразой, как листом лопуха в чистом поле. То есть, бесполезно, но видимость создает. — Вообще, нормально. Он мне даже не доложил, до чего вы там допизделись, но на утренних его историях зеркало твоё. Пока Шастун размышляет о вреде или профите этих данных, Матвиенко почему-то решает продолжить дестрой: — Но если вы, конечно, ни о чем не договорились, потому что уходил он просто в нулище, то после разового секса, как-то… — Да сука! — щеки своим пригоранием выводят из транса. — Кто вообще что-то про секс говорил? — Остановись и отмотай на минуту назад: мне вообще никто ничего не говорил! — Сережа повышает голос, а пригорание от щёк добирается до жопы. Шастун подскакивает, начиная прогулку по комнате. Широкими шагами. Для здоровья, кстати, полезно. — Я просто с этой свадьбой сегодня чуть не свихнулся, — давай, жги, Антош. — Приехали, нормально, нормально, нормально. И хоба, блять, всё раздражает. А он ходит такой важный, и встречи у него потом! И здесь занятой, и там, прям шило в очке. Утром был вообще солнышко лучистое, а как приехали, так сразу желаю лучшего… — Шаст, стопэ — Матвиенко пытается прятать улыбку за ладонью, и это заметно по разводам грунтовки у него на бороде. — Ты ревнуешь его к Алёне? Ты думаешь, он все еще переживает? — Да, — пизда. Хотя серьезно — стопэ. Бывало и похуже. Бывало и пох уже. Может, и в этот раз… прокатит? Надо просто чуть больше времени. Сережа осматривает суетолога с ног до головы. Взглядом примеряется: нежно бить или прям сразу с корабля на бал? Решает выбрать что-то среднее, потому и влепляет: — Да, он любит Алёну… — после чего встает, отдает железку, которой ковырял будущее этой стены и учительским тоном произносит: — Помешай пока. И Шастун какого-то хуя слушается. Садится, мешает. Эта херь могла бы сойти за медитацию… на фоне Судного Дня, так как он сейчас почти не дышит. В детстве, благодаря кружку́ плавания, он мог не дышать почти две минуты. Классно было тогда. Сейчас же он слишком прокурил этот свой рекорд и, скорее всего, отключится, если Матвиенко не расщедрится добавить: — …как самого дорогого друга. Лучшую подругу, если угодно. Вот она — знает вообще все. А он, в свою очередь, знаком с её будущим мужем, все еще в хороших отношениях с её семьей и спокойно шлет им подарки на праздники. Типа Нового Года, понимаешь? Антон кивает уже наполненной кислородом головой. — И пока ты не пизданул: «Ну у них до свадьбы же дошло, и это не какая-то девушка, а бывшая жена», — честно, Шастун бы такое длинное предложение сейчас не составил даже около, но кивает утвердительно. — Я тебе скажу, что это все уже было им выбухано, выблевано, вытрахано из случайных людей и, ща будет положительное, смотри: вылечено у психотерапевта. Сережа ждёт реакции, но не получает даже намека на начало речи, поэтому приходится добивать самостоятельно: — И с тобой могла произойти такая же ситуация «заталкивания, куда подальше», бля, ты бы знал, как он тут соплями и слюнями все поливал. Точнее, не тут, а там, ну… на другой хате. Ты, короче, понял, что я классный друг для Арса и очень хорош в поддержке, — да, приукрасил. Немножко. Но не соврал. Нет. Тут ноль. Зеро. И в конце концов, главное же было смысл донести? Правильно? М? Судя по странной улыбке, расплывающейся, как пузыри на грунтовке, все дошло, как надо. Антон горбится сильнее, но выдыхает так, будто он, а не Попов, сейчас сидит весь на ебучем пафосе в идеально подогнанной тройке уже который час, и именно ему наконец-то подвернулась долгожданная возможность слегка подраспустить удушающий галстук. — Самое тупое в этой канители, — нихерасе, какие словечки он от Арсения подцепил, — что я опять получаю всю информацию от других и… Договорить он не успевает. Слышно, как хлопает входная дверь, а за хлопком следует строгий голос, что с долей насмешки отражается эхом от пустого пространства: — Матвиенко, хоть бы Бога побоялся. Здесь даже кровати нет. — Твою мать, — Сережа проводит рукой по лицу и становится похож на индейца при боевом раскрасе. Ну или на участника Вьетнамской войны. Короче, на гордого воителя, который вообще потерялся и будто примёрз к полу. — Серый? — голос все ближе и ближе. Шастун просто не ебет, должен ли он что-то делать, поэтому тупо прижимает банку с пометкой «crimson red» к груди, будто пытаясь спрятать, как в подростковом возрасте прятал сигареты. То есть, вообще не эффективно. Зато сравнение понятное — там был страх получить пизды, тут есть страх получить пизды. Всё как дважды два. — Напомни, почему мы решили сами ремонт делать? — пытаясь, видимо, придумать десять оправданий сразу, шепчет Матвиенко. Прям заметно, что у него мозг сейчас работает на двести процентов. — В душе не чаю, — а вот у Антона башка по́лая и бесполезная. Номер строителей отдыхает где-то в контактах телефона. А они двое тут. Блядский сюр. Будь, что будет. Вот сейчас дверь откроется и… — Нихуя себе, — Попов проходит носками по изляпанному полу, морщится и предъявляет прямо в побеленную бороду. — Я не успел завести отношения, как ты тут же уводишь человека у меня из-под носа. На первый раз прощаю, Сереж, но так не делается. Он добирается до кусков гари, теперь лежащих слоями на полу, и добавляет, оборачиваясь через плечо: — Давай стрелку забьем? — Тебе больше дуэли подходят, — Матвиенко подходит к нему справа и оглядывается на Шастуна, как бы ожидая поддержки. И ничего не происходит. — Ты зачем вообще приехал? — Забрать костюм в химчистку — первое, — Арсений только звучит ровно. Только звучит. Это точно. — Второе — поискать некоторые документы. Третья потребность сформировалась уже на подъезде, потому что, блять, серьезно? Сколько в Москве прям бежевых внедорожников? — Да дохуя, — походу Сережа честно пытается посчитать. — А с твоими номерами? — Один. — Бинго! — Арсений бестолково крутится на месте, вчитывается в огромный заголовок «КАК ПОБЕДИТЬ СУДЬБУ» в одной из газет на полу и выдаёт: — Ладно, я за вещами, вы пока тоже собирайтесь. — Нет, — такой четкий отпор таким дрожащим голосом? Боже, Антон, актерское мастерство просто на уровне! Надо было театральный кружок в своё время не забрасывать, не забрасывать. — Тогда объясни, — а вот это не игра. Это живое и пуленепробиваемое. — Матвиенко не при чем, я решил сделать тут ремонт. — Хорошо, скажи, сколько вернуть за всё вот это. И вообще, не думал, что ты в таких вопросах что-то умеешь. Это шокирует, очень похвально и… — Так я не умею нихуя! — Шастун, не кричим в классе! — Но я хочу, поэтому делаю. Через все твои: «Не лезь». Поебать. Я хочу, чтобы у тебя был дом, а не вот это съемное авангардное хуй пойми что! Чтобы если ты говорил: «поехали домой», я бы знал, куда. Чтобы хоть что-то определилось. — Ну тебе отсюда ближе добираться до офиса, это правда, — Попов ухмыляется, но сейчас полутемень строит козни и подлянки, ведь неясно: он это по-доброму или же как всегда? — А, вот оно как? Окей, можешь у меня жить сколько угодно, не вопрос, но, сука, я мешал эту ебаную краску в магазине около часа, и уже ничего, блять, слышишь? Ни-че-го меня не остановит от её применения по назначению. Потому что иди ты в пизду вообще! Не надо было так трясти это ебучее ведро. Под «так» имеется в виду настолько сильно, чтобы уронить. Физика работает потрясающе. Арсения окатывает с ног до головы, и он застывает в непонятной позе, закрыв глаза. По черным, как смоль, волосам, по менее черной футболке и клетчатым брюкам стекают плоды непомерного Антошиного труда, улыбка милашки-продавщицы и, если взять обстоятельную часть, четырнадцать ебаных тысяч рублей. — Охуеть, хах, — первым отмирает Сережа. Шастун слышит его через бесконечное: «Блятьблятблять», — что носится внутри черепной коробки на запредельной скорости и бьется об её стенки, звеня, как гвозди в банке из-под кофе. — Я сейчас все уберу, я… — Антон хватает Арсения за плечи, пытается вытереть тому лицо и шею рукавом, хотя и рукава-то у него уже почти заканчиваются, превращаясь в сплошное красное месиво. — Сейчас, сейчас, все исправлю, подожди и… — Замолчи, пожалуйста, — Попов спокоен. Даже улыбается. Психопатия расчехлилась или ещё что-то? Невроз? Подагра? — Правая рука у меня, вроде, чистая? Шастун кивает, хотя даже чёрту ясно, что Арсений его не видит. Попов той самой чистой рукой залезает в задний карман брюк, достает оттуда конверт с вощеной печатью, протягивает ему и просит так ненавязчиво тихо: — Матвиеныч, проводи до ванной. Антон держит переданное «сокровище», как что-то живое и как минимум инопланетное. Открывать или смотреть не решается, притягиваясь мозгом сначала к тому, как Серёжа шутит и шутит, и шутит ещё раз, пока Арсений, видимо, не выталкивает его за дверь, а после — ещё сильнее напрягает слух и понимает, что душ включен на максимум. Если раньше комната напоминала о пожаре, то теперь она больше похожа на одну из сцен экспериментов «Пилы» — весь пол залит красной густеющей жижей. Ну вот, провели ремонтные работы на совесть. Можно сдавать объект. Герои-маляры. Мир! Труд! Блять! Кстати, для све́дения, современная краска почти никогда не пахнет краской. Но и кровью тоже не пахнет. Тем не менее, почему-то страх и тошнота накрывают Шастуна с головой. Через несколько минут, уже стоя в коридоре, он осознает, что второе, скорее всего, вызвано неизмеримым стыдом. Ворваться с рыцарской бравадой чести в душ к Попову и раскаяться, упав на колени? Расплакаться? А может… — …кофе попьем? Пока этот не вышел, — Матвиенко выскакивает с кухни, как черт из табакерки. — Я кофе не пью. — Тогда выбирай, какую ты будешь воду или какое ты будешь вино. Воду Антону в этой квартире уже предлагали, а вот второе — нет. Поэтому он кидает наугад: — Пино Гриджио? — в надежде, что у Арсения хороший вкус и такого уж точно не найдётся. — Мерзость, — комментарий прилетает сразу же, а вот бутылка появляется чуть позже. Твою мать. — Ты бы разделся, если честно, — Серёжа старательно вкручивает штопор, осматривая красно-бело-неясного Шастуна. — Догола? — ну да, вперёд. — Я бы только толстовкой обошелся, но, учитывая настрой Арса сейчас, давай и правда догола. Может, тогда простит. Этот подкол равняет щеки по цвету с рукавами. Какое же блядство. Худи оказывается на мраморной плитке быстрее, чем хотелось бы, показывая всю нервозность хмыкающему Матвиенко. Под худи не было и нет ничего, и Шастуну ужасно зябко от собственных цепей совести, касающихся кожи. — Ну, наполовину ты справился, — Серёжа наливает почти полный бокал, а так не делается, но оправдывает это действо благородным: — Грейся. И греться получается, ведь Антон вливает в себя сразу половину. Есть случаи, когда говорят: «Хотел, как лучше, а получилось, как всегда». А есть случаи, когда: «Хотел, как лучше, а получилось… — …через пизду, конечно, — Матвиенко мешает сахар очень усердно. Он, по-видимому, сам не знает, что будет дальше, поэтому находит себе развлечение в мелких действиях и подбадривающих словах, по типу: — Но наорал ты на него мощно. Шастун допивает вторую половину и бокал отодвигает ближе к «разливающей руке» ведь по суровым русским законам её не меняют. Иначе будет плохо. То есть, учитывая обстоятельства, ещё хуже. Пиздец ужасно. Просто о т в р а т и т е л ь н о. Через будто потеплевшее горло прорезается: — Я не орал. Точнее, до текущего момента думал, что не орал. — И очень зря, — Арсений облокачивается о спинку его стула сзади, заставляя замереть. Капли, падающие Антону на плечи, вероятно, с волос. Они холодные. Они обжигают. Попов и его пассивно-агрессивный рот где-то там, возле самого красного на планете уха, но инстинкт самозащиты не позволяет повернуть голову ни на миллиметр. Серёжа спокойно хлюпает своим гиперсладким кофе. Пино Гриджио исчезает со стола, подхваченное тонкими пальцами, и Арсений, отодвинув стул со скрипом, присаживается ровно напротив Шастуна, делая несколько глотков прямо из горла. Распознать его чувства? Да хуй там плавал. — Правда прости, я не знал… — Как работает принцип сохранения энергии, ага, — Попов будто затыкает, да и в глазах есть что-то, что дает понять — извинений он слышать не хочет. Антон повинуется, сдается и затыкается. Кольца становятся камнями, тянущими на дно, и надо бы их подергать. Туда-сюда. Туда-сюда. Тянуться к бутылке бессмысленно, но, будто читая его насквозь, Арсений наполняет ему снова бокал целиком. — И это самая забавная хуйня, что происходила со мной за последнее время, — Попов разливается хохотом по кухне вместе с Матвиенко. Взрыв. Антон сначала открывает глаза невероятно широко, потом хмурится, потом вообще не понимает, какие формы и очертания принимает его лицо. Порядок сменяемых эмоций также неизвестен. Наружу просится единственное: — Пидоры. Но никто не обижается. Серёжа все ещё хлюпает, Арсений ещё несколько раз прикладывается к бутылке. В белом банном халате он выглядит, как король посреди уродцев, с небольшой поправкой на не до конца отмытую часть лица. Именно её Шастун сверлит взглядом и в итоге, не выдерживая, бьется головой об стол: — Я кретин, что решил вот это все… — Ты кретин, что конверт не открыл, — Арсений накидывает серьезности поверх все еще пробивающегося смеха. Антон про конверт и думать забыл. Антон не понимает ни черта. Матвиенко тоже, но ему и не надо. Он просто, не отсвечивая, уходит к шкафу и достаёт бутылку номер два. Срывая дрожащими руками печать, медленно снимая тонкую бечевку, Шастун готовится к тому, что настолько пафосно Стас решил передать ему через посыльного письмо о немедленном увольнении по причине «долбоеб». Его арендодатель решил передать ему акт на окончание договора. Господь Бог решил передать ему, что суицид, это не грех. Да что угодно, блять, он надеялся увидеть, кроме приглашения с аккуратными золотыми кружевами по краям. Он не читает полностью, ведь зрачки, которые расширяются ежесекундно, приковываются на амбарный замок только к одному участку текста: «Арсений Попов и Антон Шастун». А вот указанное «и» уже цепляется крюками за сердце. Как реагировать он не знает, потому что прыжки в стиле чирлидерш… должны оставаться в стиле чирлидерш и никаким образом отношения к нему не иметь. Но делать-то хочется именно это! С у к а. В принципе все понятно. Имена, фамилии. Красивое оформление. Сделано с толком, качественно. Дизайнер — умничка. И… Шастун, о чем ты думаешь вообще? Хороший вопрос. — Это как так? — тоже хороший вопрос. Правда тупорылый до жути. — Я виделся сегодня с Алёной, чтобы забрать его. А несколькими днями ранее… Просил переделать моё частное приглашение вот в это, собственно, — Попов… мнется? Стесняется? Похуй. В любом случае, такого пристального внимания края пояса его халата раньше не заслуживали. — А почему несколько дней назад ты знал, что будет «и»? — Ой, — Серёжа вмешивается, как та тетка на семейном празднике, которую все тайно хотят заткнуть по своим личным причинам, — там такая история! Ты ебанешься. — Не хотелось бы, — честно сознается Антон. — Ну тогда и оставим, как есть, — Арсений с нажимом выталкивает эту фразу, чтобы до Матвиенко она долетела чуть ли не подзатыльником. Ещё два глотка вина Антон следит за Поповым, не отрываясь. И ещё два. В такой тишине несколько неуютно, да и есть беспокоящие темы, которые хотелось бы поднять. Например: — Если ты выпил, и я выпил, мы на такси? Арсений не сразу складывает, что к чему. Сначала кивает головой, потом — качает из стороны в сторону, и в конце концов даёт ответ: — Нет, мы останемся здесь. Сереженька же застелит диван, да? Сереженька в ступоре, но соглашается. — И футболку тебе принесёт. Матвиенко уже кивает по-инерции постоянно, тихо и с недовольством матеря остывший кофе. Шастун смотрит ровно перед собой: на свои потрясающе-бордовые руки, высохшие крупные капли краски, будто он расчленил кого-то не больше трех минут назад, вымазанные напрочь кольца. Попов перехватывает падение во фрустрацию легким: — Всем чумазым детишкам пора в душ.

***

Диван неудобный, жесткий, с дурацкой кожаной обивкой и Шастун пытается именно этим прикрыть нежелание Арсения жить здесь, после пожара. Ну кто, нахуй, в здравом уме и трезвой памяти подпишется на перманентно болящую спину? А? Вот именно. Тем не менее, оправдание так себе, ведь одеяло, которое на него закидывает Попов, теплее объятий матери. И подушка очень приятная. И вся его одежда, его волосы, все вокруг пахнет, как Арсений — защищенностью. Расхлябанный этим самым ощущением Антон бьет по ещё звенящему: — Почему мы остались тут? Арсений отражает прямо на подлёте: — Почему ты сбежал с подготовки? — Я несерьезно отнесся, пришел без распечаток и только мешался бы, — Шастун упорно и складно врёт. Отвечать правдой — нереально глупо и прям на грани между попытками жизнь прожить, и попытками избежать любой боли. Особенно, после рассказа Матвиенко. Особенно, когда уже разрыл себе могилу, упал туда по-дурости, и пришлось выбираться так быстро, чтобы ну вот никто не заметил и не доебался. Особенно, при условии, что он —накручивающая себя истеричка, получается, уже почти двадцать пять лет, а узнал об этом только сегодня. — Ну вот. Зато здесь ты справился просто на «ура». — Не понимаю, — правда не понимает. — Объясню по учебнику, — Попов поправляет очки, которые почему-то ещё не снял. Ну только не снова, сука, — вспомни главу про «ограничитель». Антон действительно пытается. Прям всеми фибрами души. Но вспомнить то, чего не знаешь — сложнее, чем выдумать новое или попасть в верное. Вообще, долго тупить — непозволительно, поэтому: — А, это когда… — Ага, верно. Негативное событие должно быть неизбежно заменено позитивным, — да как ты так быстро считываешь-то, мразина? — и будет слишком романтично, если я скажу, что теперь все в порядке, так как в этой квартире появился ты? — Фу, блять, — Шастун, смеясь, накрывается с головой. — Дальше должна быть речь в стиле: «Моя Анджелика, у чувств нет границ». — Ты смотрел эти сериалы для женщин за сорок? — Я смотрел их с матерью в детстве. Осуждать за подобное — конченная тема, Арс, — Антон выныривает из своего укрытия с важным и чопорным лицом. — У тебя пиздец, какая хорошая память, — очки откладываются на журнальный столик. — А ты пиздец, какой сейчас красивый, — ну, это было уже необязательно. Действительно — все плохое должно быть взаимозамещено хорошим. Красная краска — белой пеной. Ревность — дизайнерскими конвертами и утвердительно-утверждающим «и». Жесткий диван — мягкими поцелуями. Хуй знает, что там у Карнеги, может, Арсений даже наебал его по всем фронтам, но… Если Шастуну нравится эта мысль, то почему бы и нет?