Как перестать беспокоиться и начать…что?

«Я сниму рубаху и пойду передвигать Стулья и столы, все как ты захочешь».

хмыров — Тремоло

Вы Эту? https://****** 12:42

Антон переключается с Телеграма обратно на рабочий Вотсапп. Все равно ответа от Попова ждать не меньше получаса. Вчера Арсений встал не с той ноги, отлежав себе все, что можно, на жестком диване. Все утро жалуясь на занемевшие икры, он-таки добрался до площадки, где сразу же, по приезде, разнёс к хуям работу декораторов, попытался что-то поменять местами, поскользнулся на какой-то ткани и с отбитой и сгоревшей жопой просто съебался, кинув Шастуна без объяснений. Ретранслируя «сложности» поведения Попова крохотной девочке-флористке, Антон чувствовал себя ебучим секретарём Киркорова. Втирая его загоны, самостоятельно не понимая их, Позову по Фейстайму — героем сраной мелодрамы. Диктуя таксисту место назначения, после трёх часов безостановочного: «Это надо переставить, давайте попробуем вот так», — не чувствовал уже вообще ничего. Прораб ремонтной команды, которую он все же вызвал на Тверскую, чуть разрядил обстановку своим профессионализмом и спокойствием относительно пиздеца, который только усилился после их с Матвиенко перестараний. Можно же так назвать этот ужас? Шастун рад был бы даже ещё часик-другой вести разговор с таким обычным и знающим дело мужиком, но хуй там плавал. Все подписали, сумму утвердили. «До свидания». «До встречи». Найдя Арсения у двери своей квартиры в восемь вечера, он не сказал ничего, кроме: — Нужно выбрать кровать. И с тех пор баталии продолжаются. Попову не нравится ровным счётом н и х у я. Использует для пояснения он только своё излюбленное: «Меняй» — и, если выглянуть из-за монитора, недовольное ебло в момент просмотра. Понедельник — день тяжелый. А этот — так вообще, сука, неподъемный. Он давит на голову, что с отчаянным стуком падает на стол. Ира, пять секунд назад увлеченная перепиской с заказчиком, обеспокоенно подскакивает. Она подходит, кладет обе руки на напряженные Шастуновские плечи и задаёт банальный вопрос: — Хочешь, я чаю тебе сделаю? Арсений в этот момент чуть ли не шипит (серьезно?) и моментально присылает в Телеграм: Апсений Хуета. 12:53 Ого, уже что-то новенькое. Во всех смыслах. Тут можно и зацепиться.

Вы

А мне кажется, что потрясная.

12:54

Кузнецова все ещё ждёт ответа, при этом не сдерживая свое любопытство и буквально слизывая глазами диалог с экрана. Методично. Строчка за строчкой. Она ошарашено моргает несколько раз, складывая базовые основы, когда появляется ответ: Апсений Ну вот и «потрясайся» на ней с кем-нибудь ещё тогда. 12:56 Антон сворачивает приложение, пять секунд бездумно пялится на иконку Гугл Хрома и все же решается: — Да, Ир, спасибо. С ромашкой. — Тот, который для релаксации — с лавандой, — все поняла. Какая же умничка. — Тогда его. Она уходит, а Шастуна накрывает волной тепла от отсутствия лишних вопросов. С лавандой, так с лавандой, кстати. Похуй. Он против неё ничего не имеет. Ровно как и против Кузнецовой. А вот Арсений… многозначительно хмыкает. Что это за эмоция? Они в кабинете одни… Почти что. За перегородкой все слышно, но ведь можно и слов не говорить никаких? Можно просто так порывисто подняться, грозными километровыми шагами за секунду добраться до стола Попова, наклониться и поцеловать его быстро. По-детски так. Просто чмокнуть. Шепотом спросить: — У нас с тобой баш на баш? — А что, только тебе ревновать разрешено? — Арсений складывает руки на груди. — Ты даже несерьезно. — Кто тебе сказал такую глупость? — но ему сложно держать лицо. Он сейчас рассмеется. Вот через секунд… пять? Пять. Четыре. Три. Два. — Предпоследняя и правда ничего, — Попов вздергивает подбородок, в глазах черти пляшут. — Я вчера был прям совсем невыносимым? — Да нет, порядок. — Роскошно, — он действительно доволен таким ответом. А вот Антон не очень-то и компенсирован ситуацией. Осадочек, сука, остался. Вывод он делает абсолютно и кромешно тупорылый, но тем не менее, не попробуешь — не попробуешь: — Ессентуки. — Что? — Арсений — блядски-успешный топ-менеджер, прекрасный стратег, замечательный тактик, но что происходит, он не ебет в душе. Даже защитную позу свою случайно скидывает. Гримасу выдает словами не передаваемую. — Тебе на «и», — подсказка. Шестеренки крутятся, Попов смотрит по сторонам, кажется, даже краснеет, когда предполагает: — Извини? — Бинго! Мне тоже на «и», получается? Тогда — идиот, — это совсем не со зла. — Торопишься, — отбивает Арсений. — На «я». — Я, — и Шастун вообще не готов даже близко контролировать то, что у него изо рта вылетает, — люблю тебя. Таким, какой ты есть. Честно. Просто не будь на самом деле тем мудаком, которого всегда как прикрытие используешь. Ебан бобан! Ну всё. Высказались, Антош? И как дела? Чисто гипотетически, на сколько рабочих часов в туалете закроемся, чтобы поплакать? Парочки хватит? Хотя, судя по зрачкам Попова, перекрывшим радужку и заблокировавшим весь воздух в кабинете, требуется прям недельное заседание. Это страшно, потому что Арсений вообще не двигается. Улыбается, как кретин, щурится, печатку эту ебучую свою крутит, но не двигается. Ира и лаванда тоже проебались куда-то. Их в параллельную реальность затянуло? Типа врата в преисподнюю открылись, или че? Надо бы проверить пойти. Как-то тревожно всё это. Но то, что говорит Попов, примагничивает к месту. А именно: — «Используешь»… На мягкий знак слов нет. А на «ш»… — Шастун! — Кузнецова выглядывает из-за перегородки. — Сколько сахара? Антон поворачивается на уже погрузившегося в работу Арсения, вдыхает, втягивая носом остатки детской неловкости своего признания, и утвердительно кивает: — Три.

***

— Ну вообще, мне эта нравится, что не так-то? — прошло уже полчаса с того момента, как посвященная в суть проблемы выбора Ира подключила всю свою природную активность. Сейчас она накидывает хуеву тучу вариантов (примерно по два в минуту), от которых Попов отбивается так, будто они здесь в пинг-понг хреначат. — Слишком громоздкая. Дурацкий матрас, — Арсений драматично закидывает руку на лоб, демонстрируя утрированную усталость. — А эта? — новая ссылка. — Короткая. — В смысле? — Кузнецова хмурится. — Два пятнадцать. Ты метр девяносто. — Антон метр девяносто семь. Шастун давится чаем, долго кашляет и оглядывает комнату на признаки фиксации распада Вселенной. Не, нихуя. Оно так не работает. Да и не должно. Но тем не менее его лицо теперь краснее того самого «кримсон реда», который он набодяжил в лакокрасочном. Который теперь наверняка уже стерли с паркета каким-нибудь неебаться дорогим растворителем. Который… — …раз тебе говорю, что не меньше двух тридцати, — Попов как бы вообще на похуй откидывает ещё одну ссылку прямиком в доменную печь своего недовольства. Ира не на шутку увлечена, наверняка уже все поняла, но ей либо конкретно наплевать, либо она даже счастлива, потому что обращается к Шастуну с улыбкой от уха до уха: — Тош, ты к ортопедическим матрасам как относишься? — Как все? — стоп, а как вообще можно? Типа, это одна из тех вещей, что вызывает у некоторых неконтролируемую панику и отрицание? А почему? Становится немножко нездоро́во. — Попов, лови, — девушка с чувством выполненного долга жмет на «enter», отправляя очередное сообщение. Арсений в этот раз не кривится. Он читает описание долго и внимательно, открывает картинки несколько раз. Даже крутит модельку в триста шестьдесят градусов с повышенной заинтересованностью. Обращается уже к Антону, больше констатируя факт, нежели спрашивая: — Подходит? Если честно, Шастуну похуй. Он представлял, что такая важная тема растянется ещё на неделю, но не мог признать, что ему на самом деле насрать. Как там было в поговорке? С милым рай и в шалаше, хуле. Двигая свои почему-то окостеневшие конечности до стола Попова, он смотрит в экран ровно секунду, после чего пожимает плечами: — Да, заебись. Кажется, даже Ира выдыхает с облегчением, но оглядывает щурящегося Арсения и, дабы не попасть под раздачу, что ощущается почти физически, подскакивает и убегает из кабинета, прихватив с собой бумаги, которые наверняка ей нахер не сдались. — Мишн комлит, — Попов откидывается в кресле. — Доставят завтра или послезавтра. Что с тобой? А что с ним? Шастун несколько раз проворачивает кольца на левой руке, и, сука, это ничем не помогает. Какое-то зудящее чувство, похожее на муравьев под кожей. Или комариные укусы. Или… — Просто ты так свободно вкинул, что мы как бы… — И что? — спокойный. — Ира, конечно, не такая, но если все же расскажет кому-то… — И что? — спокойный. — А я ебу? У нас тут, блять, не свободная Франция, даже не Америка, а Россия. Я вообще, на секунду, из Воронежа, а это, опять же на секунду, там, где за гаражами пиздят! Да в конце концов… вдруг тебя уволят? — У нас в политике компании такое прописано? — Нет, — наверное. Антон, хоть убей, не понимает, куда клонится маятник, но придурком себя ощущает жесточайшим. — Ну вот и всё. Воронеж, конечно, так просто не выкинешь, тут проблема пиздец, — усмехается так, будто они тут анекдоты травят. — Знаешь, есть такая вещь: боишься — не делай. Делаешь — не бойся. — Это тоже у Карнеги? — Шастун, блять, никогда не дочитает. Его инсульт раньше ебанет. — Нет, народная мудрость. Так что? Делаем или боимся? Ощущение уходит. Отступает. Антон окончательно разбирается с тем, как его назвать, пока нажимает кнопку «в корзину» на странице каталога мебельного. С т ы д. И да, в целом, ну его, куда подальше. Спасибо мудрому народу за всю вот эту мудрую херь. Спасибо Арсу, который будто по часам высчитывает момент, когда надо взять за руку. Спасибо Ире, что сбежала. Вообще, почему за любовь должно быть стыдно? Особенно к такому красивому сегодня Арсению. Особенно к такому нестандартному стечению обстоятельств, что привели Шастуна в текущую точку времени. Особенно, когда кровать уже выбрали. Наконец-то, блять. Два метра тридцать шесть сантиметров. Металлический каркас. Описание длиной с небольшой роман Донцовой. Матрас, что сто́ит, как частный супер-джет. С такой кроватью каждый момент жизни будет великолепным. Вот сто пудов и руку на отсечение. Иначе всему пизда.

***

— А куда мы? — Антон вглядывается в витрины магазинов вечернего центра Москвы. Lacoste. Agent Provocateur. Guess. — Выберем кое-что. Было бы логичнее поехать в ЦУМ, но я не хочу, чтобы ты долго капризничал из-за ценников. — Да я знаю, что у тебя любая шмотка стоит, как вертолет, — Шастун даже цокает. Типа, блять, капризничать? Серьезно? — А кто сказал, что речь идёт о моих шмотках? — Арсений как-то странно оглядывает его с ног до головы, в которой сейчас перекати-поле наяривает новые и новые круги. — А что мне нужно? — Антон пытается срочно придумать, как бы так изъебисто осмотреть свои кроссовки, но чтобы Попов не заметил действия. Вроде, с ними все должно быть в порядке, им всего месяц, но смутное ощущение подставы от Адидаса не оставляет в покое. — Вообще, я бы сказал, что тебе нужно пересмотреть подход к одежде в целом, но я лучше просто спрошу... В мешке какого цвета ты собирался пойти на свадьбу? Шастун понимает, где сходятся все стрелочки вероятностей, и все равно отвечает искренне: — В розовом. — Ну так вот, — Арсений паркуется по-дедовски: старательно, медленно, выверено, — я бы не хотел, чтобы ты затмил невесту по уровню «воздушности», так что мы выберем костюм. — Прям обязательно? — Пошли, — и вот этот щелчок открывающихся дверей заставляет Антона чувствовать себя так, будто он сейчас вылезет из батиной девятки и вместе с мамой пошурует выбирать штаны к первому сентября. Каждый продавец скажет: «Какой у вас высоконький мальчик». Но также добавит безусловное: «Это не беда», — и предложит встать на картонку за тоненькой шторкой. После произойдёт стандартная процедура обливания его, как из ведра, словами, по-типу: «жених», «депутат» и «красавец». Сейчас Шастуну уже не восемь, не десять и даже не тринадцать. Сейчас он терпеть не может вообще по магазинам ходить. Сейчас он все-таки спросит: — Блять, а онлайн точно никак нельзя заказать? — хотя первая нога уже точно нащупала асфальт. — Ага, и онлайн подогнать, — кажется, Попов воспринимает протест слишком буквально, потому что обходит машину, становясь ровно напротив пассажирской двери. Весь вид говорит о том, что, если понадобится, он готов попиздиться за идею до первой крови. Сам же Арсений продолжает: — Можно даже на 3D принтере потом распечатать. Антон понимает, насколько бесполезно сопротивление. Мозг сверяет район, в котором они находятся с количеством нулей на карте, и удивительно, но, чтобы не упасть лицом в грязь, Шастуну достаточно просто буквально не пиздануться по пути в бутик. А так — всё нормально. Это придает уверенности, ровно как и Попов, который точно знает, куда они направляются, поэтому уже десять разных поз поменял от нетерпения. Наконец, невидимая божья рука толкает Антона в спину, и он оказывается на территории ярких вывесок (приблизительно по сто пятьдесят тысяч рублей за штуку) и знойного июльского вечера. От солнца хочется скрыться, и… — Если ты сейчас наденешь свою уебанскую кепку, я тебе всеку, — не давая и шанса на совершение проступка, Арсений блокирует машину. Ну без кепки, так без кепки. Наверняка недалеко. Раз квартал. Два квартал. — Почему мы вообще там встали? — Место было? — Попов целеустремленно прёт, как БТР. Шастуну уже хочется начать плестись, но эту хотелку перебивают коротким: — Нам сюда. И он застывает. Вот эта типа золотая ручка кажется скользкой, как в триллерах, а вот Арсений легко пресекает любую опасность, открывая дверь и подталкивая: — Дамы вперёд. Антоша в стране чудес. На фоне — легкая музыка, как в лифте. Почему-то раздражает. Через какие-то французские завывания прорезается: — Арсений Сергеевич, добрый день! Ебать. Прям по имени отчеству. Это тоже пугает. Не то чтобы он сомневался, что со всей своей чопорностью Арсений не завсегдатай в подобных местах. Но рука предательски дергает пару колец, заставляя думать, что любое из них не дороже одной вешалки тут. Пока мужчина расплывается в улыбках, спрашивая о самых свежих новостях, у Шастуна в голове вырастает один вопрос: — Тут будут делать, как в «Кингсмане»? — Чего? — Ну, прикладывать разные куски ткани, всякие ботинки предлагать. Короче, сначала десять человек крутятся вокруг тебя, а потом ты становишься супер-секретным агентом. — Ага, и на свадебный день у тебя уже есть миссия — не налажать, — Арсений щелкает его по носу, как мальчишку. Мужчина напротив воспринимает жест вообще никак, продолжает улыбаться и из-за этого кажется пиздец криповым. — Игорь — Антон. Антон — Игорь. Шастун протягивает ладонь по-инерции, так как вообще не уверен, что должен чувствовать в этот момент, ведь его через представление буквально передают в чужие руки. Руки, кстати, шарят, что делать. Игорь сразу определяет — Шастун будет выебываться, поэтому начинает с позиции: — Что тебе нравится? Какие-то конкретные модели? Пожелания? Антон хочет шутить, но в мозгу стучит отчаянное: «Скорее всего, если ты снова сморозишь бред про розовый, то именно его ты и получишь». Надо припомнить потщательнее и объяснить порядочно: — У нас black tie, — господи, спасибо, Скарлорду за некоторые познания в английском. — Все, ни слова больше. Ходить за Игорем приходится долго, терпеть разные прикладывания и разочарованные вздохи из-за рукавов — слишком часто. В конце концов, обвешанный костюмами, как новогодняя ёлка, Шастун вглядывается в огромное зеркало. Да ебать! Если он так один и останется, то выберет вот прям вот этот. С ним что-то не так, но перелезать в другой уже лень, и в целом… — Отвратно, давай следующий, — Арсений, появившийся из ниоткуда, что-то там строчит в телефоне, старательно делая вид, что не пялится, а чисто своим радаром «стилиста с выебонами» чувствует — костюм не тот. Следующий он также отшивает. И ещё один. Хотя какая, нахер, разница? Создается ощущение, что меньше их и не становится. На шестом с грузом полноценной обиды за свою «некрасивость» Антон разворачивается полным корпусом и влепляет Попову едкое: — Ну давай, разъеби и этот. — А вот… — Арсений цепляется за него глазами и, кажется, видит кого-то другого, потому что чуть краснеет, — не буду. Рубашку только поменять на черную. Или розовую? Хочешь? Розовую Антон не хочет. Он хочет снова увидеть это выражение лица. Но лучше узнать получше, а именно: — Бля, только не говори, что у тебя кинк на мужиков в костюмах. — Нет, — жестко отбривает Попов. — Правда? — Да, — какие-то односложные ответы для графа. Что-то…. — Ты повернись к зеркалу и решай нравится тебе или нет. Мне — да, на этом всё. — Серьезно? У тебя серьезно кинк на… — Я вообще не использую это слово в своей речи, Шастун! И понятия, блять, не имею, о чем ты, — но ретируется он на скорости света, будто турбину в очке подрубил. И Антон смеется. Заливисто, громко, долго. Наверное, в таких местах это не принято, поэтому вездесущий Игорь чуть пугается, отодвинув штору на минуту и закрыв обратно. Он учтиво спрашивает: — Вы остановились на чем-то конкретном? — Да, точно, — Шастун сам позволяет ему войти и даже красуется перед этим идеалом работы барбера с его аккуратной стрижкой и крайне ровной бородой. Уже вылезая из пиджака, комфортного, как вторая кожа, он все же произносит: — И ещё нужна черная рубашка. И розовая. — По предпочтениям? — По предпочтениям… — Антон немного необдуманно и аффективно сейчас действует. Значит, в текущий момент времени он невменяем, и ничего ему за это не будет. Даже по закону. Почему бы тогда не: — Такие, чтобы Арсений Сергеевич подавился слюной. Неожиданно, но слегка ухмыльнувшийся Игорь сам давится слюной, наверное, от шока. Хуй знает. Но качает головой он, «вроде понимающе», и выходит, оставляя Шастуна наедине со своими фантазиями, широкими штанами и оверсайз футболкой. Почему-то Антон уверен — рубашки даже тестить не надо. Они будут ровно те, что требуется.

***

— Ну реально? — Антон до дрожи не выкупает, откуда в нём столько азарта. Причины вот так стоять при полном параде — нет ни единой, ровно как и у Арсения нет поводов отвлекаться от плиты, где он старательно ковыряет кусочки болгарского перца лопаточкой. — Нет, ну я все же немного жалею, — блять, Шастун, шесть черное. Попов и это игнорирует. — Потому что, ну, вдруг я буду, как белая ворона, — двенадцать красное. — Не будешь. Как минимум потому, что мы выбрали черный костюм, — Арсений добавляет одному Богу известные специи. — И даже рубашку. — Я завтра все верну, — Антон — олл на «зеро». Попал. Попов раздраженно поворачивается через левое плечо, но моментально теряется, откладывая всю кухонную утварь в сторону. Первое, что он может из себя выдавить: — Тебе, блять, ещё и прическу делать нужно будет. — Да ладно, — Шастун вальяжно прохаживается до стола. — И так нормально. В любом случае, ещё три дня… — За которые ты можешь успеть сходить постричься. — Нет, — еще и ногу на ногу закидывает, поглядите, — не хочу. И мне кажется, тебя и так в целом все устраивает. Не, нихуя. Арсения не устраивает. Овощи, лишенные должного внимания, противно шипят и, видимо, положив болт на оформление «полезного ужина», Попов разворачивается, опираясь на тумбу. Подходит ближе. Расхорохорившийся уже Антошка теперь не настолько уверен в выборе домашней одежды, ведь сбегать в этой рубашке и всем прочем, дабы спрятаться от вероятной угрозы в ванной или туалете — безумно неудобно. Он, конечно, не проверял, но скорее всего… — На кой чёрт ты меня провоцируешь? — вот это уже пиздец. — Ну, ты же вообще не используешь слово «кинки». — Пока никто не использует провокацию, — идеальное парирование. — А дальше — называй это, как хочешь. Арсений придвигается непозволительно (для любого другого человека) близко, и Шастун, походу, почти пищит. Он не понимает, к чему готов, но забирайте все. Руку сердце, обе ноги. Куда-нибудь на плечи. Стоп. Прям конкретно пацанская пауза: с хуя ли он решил, что он снизу? Даже если гипотетически… будет. Когда-нибудь. Даже если и так, то это дело случая. Когда звезды сложатся хорошо над подходящим местом, а у него в хате вообще… — Очень неудобный диван, — Антон выпаливает это, как на духу, прям глаза в глаза. — Он тут вообще причем? — Арсений даже отшатывается, но всего сантиметров на пять. Даже не отшатывается — колышется назад. — Ну, как бы… — давай, Ромео, колись. Первый смешок. Второй — явно сдерживаемый. Третий — абсолютно буквальный: — Ладно, костюм-то хотя бы удобный? — Попов подначивает, однако смеяться над тру́сами нехорошо. Не по-пионерски это. В его времена еще были пионеры? Наверняка. — Вообще, сейчас как-то уже не очень, — Антону ну буквально нет смысла врать, ведь заметно, не приглядываясь, даже с орбиты Земли, нахуй, где жмёт. — Ты влюблялся в школьного учителя? — А это тут причем? — При том же, что и диван, — Арсений серьезен и позу меняет прям на совсем снисходительную. Если для Шастуна игрушки закончились, то эта тварина свою роль ещё, видимо, не доиграла. Почему-то над четким ответом «нет» Антон думает минуты полторы. — Есть ведь еще «дедди-кинки», — легко так. Непринужденно. Будто о мягких плюшевых мишках диалог ведется, а не о сексуальных извращениях. Все складывается, как конструктор лего. Тот, который для детей от трёх лет. — Сука, ты гуглил! — Шастун вскакивает, прерывая вот это невозможно-возможное что-то. — Интернет — благо человеческое, — снова прекрасное парирование, благодаря которому Арсений Попов вырывается к финишной прямой и идет на рекорд по легендарным сливам. — И вот ты… — И вот я просто знаю, что и без дивана, любого, кстати, можно натворить кучу грандиозных вещей. — Да блять! — Как там, если по-Воронежски? Отсосы, — Попов прям готовился к слову. Или просто показалось. Шастун молчит. А вот молния на брюках скоро издаст какой-нибудь треск. — Ну или как вы там называете оральные ласки? — новый вопрос. Новый конструктор. — Ты обиделся! — Антон буквально шокирован сделанным выводом. Стопроцентное попадание. Вот прям в десяточку. Почему-то радость набирает обороты. И ничего этому не мешает: ни краснющие щеки, ни краснющие другие части тела. Кровь от мозга отлила явно, и на сложносочиненные предложения он точно не способен, но вот такое короткое разоблачение — да пожалуйста. — Блять, я похож на человека, который обиделся? — Похож, — без промедления. Ни секунды нельзя терять. Арсений делает совсем сложное лицо, в котором смесь «ладно» с «нихуя подобного», и Шастун мешкается на мгновение. После зачем-то вставляет: — Ну, по-Воронежски и по «меньше-двадцати-пяти» — правда «отсосы». Это верно. — Ну слава Богу, — Попов незначительно кивает на значительную проблему. — А делать-то что будем? Внезапный идеальный костюмер Игорь всплывает в мозгу единственной фразой: — Пожелания? — и похуй на предупреждения о провокативных методах. Неожиданное похуй, если что. — Желаю, чтобы ты приземлился на очень неудобный диван, — звучит, как загадка для Джинна или Золотой рыбки. Шастун не является сказочной персоной. Никакой, кроме ебалая сказочного. Но взрослым и смущенным до безумия человеком — в полном объеме. Наверное, именно поэтому он неясно теребит пуговицу на пиджаке, пока не ощущает под собой край пледа-покрывала, в который вцепляется пальцами. Первый поцелуй кажется меньше первым, чем долгожданным. Меньше первым, чем очевидным. Легкое покусывание шеи, дыхание, где-то за ухом, заставляют туманно смотреть вперед и никуда больше. Вот ебать ситуация: никаких маятников или метрономов. Гипноз с касаний. И этому фокуснику ебаному не в менеджеры бы податься, а в гадалки по части: «Как превратить человека в один общий сгусток эротизации». А дальше Арсений просто наблюдает своими лазурно-томно-синими, и если разница в восемь лет считается за упомянутые «дедди-кинки», Антон готов сдаться по всем статьям и подписать сотрудничество со следствием. Хотя это вряд ли облегчит его положение. А вот рука, справляющаяся с ремнем — вполне. Рука — не своя, конечно. Это было бы слишком по́шло и в его ситуации — слишком сложно, ведь руки, а тем более пальцы, не слушаются от слова «вовсе». Ч р е з в ы ч а й н о. Пряжка звякает как-то устало, становится душно и напрягается все — даже плечи сводит. Что там говорят в первый раз парашютистам? «Перед прыжком — вниз не смотреть». Снизу, кстати, каждую эмоцию читают, кажется, ещё на моменте возникновения, поэтому вместе с ладонью на бедро ложится спокойная обволакивающая фраза: — Да расслабься. А потом подстёгивающее: — Больно не будет. Совершенно некстати Шастун вспоминает ту самую медсестру, что ставила манту в третьем классе, но это ничего не меняет. Отголоски воспоминаний заталкиваются, куда подальше, с первым движением руки, вдоль, кажется, ядерной бомбы. Никто не пересек границы. Там ещё слой ткани, на секундочку. Слишком тонкой, чтобы дать хоть какие-то шансы на отсутствие реакции. Слишком хло́пково-грубой, что надо бы от неё избавиться. Слишком уже, сука, липкой, чтобы казаться приличной хоть на грамм даже при великой потребности. Честно признаться нельзя ни в чём, рот открывать — точно не нужно, потому что ничего, кроме стона не получится проронить. Лучше дышать через нос. Вообще, удивительно, что Шастун сейчас способен в анализ, ведь аккуратные движения способствуют полному отключению всех и сразу отсеков головного мозга. Аккуратные движения… чего? Чего-то влажного. Похожего на мышцу. По анатомии у Антона три, но отличить язык от других частей тела он может. На практике. И эту практику он применяет. Первое прикосновение, впивающееся салютами в более чувствительную и тонкую кожу, отключает любые другие чувства, связывающие с реальностью, оставляя, почему-то, выборочно, ебаное обоняние. Это горячо. Потому что это — пожар. Пожар. В прямом смысле, блять, не завуалированный пожар. Попов подскакивает, испаряется за секунду, вырубает плиту и смотрит на никчёмные угольки здравого питания. В Шастуне также подгорают остатки здравого смысла и, в спешке натягивая на себя штаны, он скомкано сразу же открывает приложение доставки: — Я хочу «Мак». Попов выглядит встревоженным, расторможенным, куда-то поплывшим, но быстро собирается, или точнее — нет, потому что просто тупо кивает головой. В другой ситуации — он бы не согласился и зачитал лекцию лютого отпора, но… Сегодня с утра Антону попалось самое начало пятой части уже привычного до боли путеводителя по жизни. Самое банальное название: «Прекрасный способ перестать беспокоиться». Она не была изучена совсем, потому что Позов отвлек от поглощения знаний смешными видео и сообщениями. Да и нахуй она нужна? Способ сформировался сейчас. Стал реальным сейчас. Страшно? Потом разберемся. И Антон уверен, в том, что он прекрасный, как и растрепанный, негодующий и стесняющийся сейчас Арсений возле сковородки, которую даже не стоит пробовать отмывать. Отговаривайте сколько хотите.