Как перестать беспокоиться и начать…что?

«Ты моя самая ценная вещь. Ты моя, покуда тебя накормят. Ты моя в какой-то иной вообще форме… Ты не молчи, у тебя аллергия на тишину, Ты не молчи больше, чем хочешь, больше. Ты не молчи, хоть молчание вряд ли тебе в вину, Конечно, все тоньше, как всегда, все тоньше…»

Гр. Полухутенко — Вещь

— И вот ты уверен, что мы сейчас просто выйдем за дверь номера, и на нас не будут странно пялиться в коридоре? — Шастуну запретили надеть то количество перстней, которое хотелось, поэтому он нервно и тупо крутит имеющиеся два на левой руке. — Ты думаешь, сейчас там толпа стоит и поджидает, когда ты решишь свою жопу с кровати поднять? — Арсений сегодня в смокинге с дебильно-вычурными (на любом другом человеке) фалдами и при бабочке. Ебаный девятнадцатый век обливается по нему горючими слезами. Антон же обливается… стрессовым по́том. Кажется, скоро от испарины на лбу челка прилипнет наимерзейшим образом, и все старания профессиональной до охуения стилистки-парикмахерши полетят коту под хвост. Они торчат здесь еще со вчерашнего вечера, ведь окончательный результат подготовки площадки нужно было утвердить. Потрогать. Поправить. Ещё раз поправить. Ещё раз потрогать. И все это Поповскими неугомонными ручонками. Пережив двойной шок от передвигания стола под горку шампанского из одного угла в другой и тройной шок от номера с двуспальной кроватью, сейчас Шастун переживает насчёт их совместного, парного и недвусмысленного появления. Предполагаемый и уже поднимающийся внутри черепной коробки фантомный гомон и шёпот людей, которых он знает от слова «ни капли», перерастает в крики гопоты и слезы старшеклассника, которому периодически прилетало за ориентацию в средней общеобразовательной Воронежа. Травматическое прошлое остается травматическим, и всё же оно… — …не твоё. Чё паришься? — Арсений разворачивается и хочется просто потратить лишний год, залипнув на воротник стойку и брошь-розу, но вместо этого приходится переспрашивать: — Что? — Я сказал: неважно, как ты там относишься к своей внешности сейчас. Думать — все равно не твоё. Так что просто не думай. Пару раз на тебя пооборачиваются, и ты подключишь режим царицы. — Нет у меня никакого режима «царицы»! — да и не в костюме или причёске дело. Попов смотрит так, будто перед ним хтоническое и беспорядочное нечто, вместо почти стандартного Шастуна в почти обычной обёртке. — Этот костюм стоит около ста восьмидесяти тысяч рублей, — вкидывает он, и Антон незаметно для себя приосанивается. Правда незаметно. Его почти ровная спина выдает: — Может, все-таки сначала ты выйдешь, а я потом тебя найду? Арсений подозрительно щурится, хмыкает, пожимает плечами, падая в кресло, и утыкается в телефон, забив на все прихорашивания разом. Молчит минуту. Четыре. Семь. — Что ты делаешь? — Ною, — Попову горы по колено. Он не отвлекается от экрана. — Ноешь? — ну, охуеть? Охуеть. — Да, ною Позову, потому что, если это не сделаю я — это сделаешь ты. И опишешь всё совсем уж конченным способом. От негодования дыхание перехватывает. В смысле Позову? В смысле совсем уж конченным? Что… всё? — И как успехи? Арсений Великолепный только ухмыляется, ибо телефон Шастуна начинает разрываться в кармане то ли пиджака, то ли брюк. Ебаный рот! Вот другое же совсем дело — худи. Никаких проблем, карманы только в штанах. Сразу всё ясно, а тут… — Ты все еще не гей, и будешь находиться в более чем приличном обществе, — первую фразу слышно плохо, но смысл понятен также кристально, как и то, что Дима включил «заботливового папочку». — Так, стоп. — Не, вообще не стоп. Я везу Савину на эти её… Что там у тебя? — детским тонким голосом на фоне раздаётся: «Танцы», и Антон улыбается неясно чему. — У меня есть еще минут пять. И потратить я готов максимум три из них. — А еще две? — Еще две я буду парковаться таким образом, что если ты не угомонишь свои загоны, я мог бы сразу стартануть в этот ваш элитный посёлок и раздать тебе простой человеческой… — не договаривает. И верно. При детях — не материться. Правило. Правильно. — Шаст, подойди к окну. И это так… действительно тянет подняться, дабы отодвинуть штору. Люди, постепенно собирающиеся под фуршетным тентом, не внушают доверия, как минимум тем, что количество страз на квадратный метр слепит хлеще солнца. А вот трава приятно-зеленая. Арка для регистрации тоже, кстати, после потрясающей редактуры самого Антона сохраняет свою охеренность. В целом, норм. Сойдёт. — Гаражи видно? — а? — Не-а. — А площадку с поё…трёпанными турниками? — Тоже. — Значит, всем присутствующим совет да любовь, — слышно, что Позов уже паркуется. Наебщик херов. — И помни, что у меня есть машина. И права́. И твоя геолокация. — Локация? — так. — Арсу привет. Тишина. — Ну, что? — Арсений какой-то лис ебаный. Улыбка хитрющая, руки, что он рассматривает, прекрасны со стороны любого подхода к этому слову. — Что, «что»? Сбросил, — Шастун, ну куда лезешь? И ежу понятно: ты плохо скрываешь вообще любые возможные вещи. Даже уголь не смог бы в полностью темной комнате спрятать, а замахнулся аж на эмоции свои. — Сбросил напряжение? — Попов сильно старается. — Сбросил трубку, — Антон так легко не сдается. — Окей. Арсений возвращается к зеркалу, а вот Шастун не садится обратно. Он внимательно рассматривает собирающихся гостей, половина которых обнимается, приветствуя друг друга, а вторая половина — просто набирает крохотные канапе на крошечные тарелочки. Никто даже… — Не бухает, — Антон искренне удивляется. Для кого вот этот весь МОЁТ существует под солнцем? Между прочим, труда в его разливание было вложено неебаться сколько. — Оно и хорошо, пьяные люди более агрессивны, — это реверсивная психология или просто очередной случайный факт из графской головы? — И для испуганного тебя текущая ситуация подходит больше. — Да не испуган я! Просто… — Что? — лазурно-голубые, проницательно-прошибающие глаза неизбежно встают на пути выебонов, и на второй план отходит любое замешательство. Да наплевать. За такие глаза надо на дуэли ходить. На шпагах или без. На пороховых пистолетах с секундантами. На мгновение все вообще становится неважно. Получить разок по-морде? Ну, бывает. Сейчас Шастун уверен, что это будет точно из зависти. — Я хочу тебя поцеловать, — а это из нежелания отпускать. — Когда спустимся? — а это из ебучей Поповской провокации. Ответа на свой вопрос Арсений не получит. Также ему придётся смириться с тем, что рубашка теперь чуть помялась, а волосы немного взъерошены. Ничего, пригладит заново, пока Антон ждёт его у двери.

***

Два метра нервов и психоза мнутся возле стойки с шампанским. Опрокинуть на жаре сразу три бокала — охуительная идея была, если честно. Сейчас, пока красивая и наряженная в что-то напоминающее платье от Prada регистраторша (она же ведущая, она же истеричка за двести тысяч) объявляет Алену и (как его там?) мужем и женой уже второй раз за день, Шастун пытается собрать все силы, дабы не спалить, как же ему неудобно находиться здесь. Подготовленный и украшенный розами стул рядом с Арсением пустует. Сам же Арсений светится ярче июльского солнца. И потому, кстати, вся церемония и недели страданий теряют смысл. Смотреть хочется только на него. Новый бокальчик опрокидывается как-то полузалпом. Вроде нормально? Нормально. Хотя еще через парочку можно будет свалиться спать в номере до утра, и это кажется до безумия привлекательной затеей… Но и подводить Попова нельзя. Никак. Кто запретил? Сам себе. Умничка. Похвалите гениальность авторской задумки. Громкие аплодисменты, крики и взрывы хлопушек выводят из анабиоза и возвращают с психоаналитических небес на землю, по которой надо будет дойти до шатра, занять кресло, заранее назначенное в рассадке, и провести часов восемь, выслушивая романтические стихи и поднимая тосты с перерывами на горячее. Кстати, первое горячее блюдо из рыбы. Вероятно, у Арсения сгорит жопа. Забавно. Даже сейчас, задумываясь об этом, Антон усмехается кривовато-похотливо, и выглядит со стороны, как представитель гильдии тех мужиков, что выпрыгивают из кустов в одном пальто. Впрочем, никто пока и не смотрит в его сторону. П о х у й. Минуточка отвлечения: шеф-повар кейтеринга, Илья, оказался хорошим мужиком, хотя с такой структурой тела — шкаф два на два — ему бы в охранники президента. Они познакомились утром, и это знакомство произвело положительный эффект. Может, и дальше будет так? Курить с «Макаром» оказалось пиздец комфортно. Если бы этот акт еще не сопровождался пригвождающими к себе взгляд подтеками соуса на его рубашке — было бы вообще великолепно. Видимо, Шастун всё-таки случайно заразился ебучей щепетильностью от Попова, но такая штука лечится. Надо просто как-нибудь бутылку «Жигуля» зубами открыть и, скорее всего, пройдёт. Пролетевшая мимо девушка-ассистент фотографа задала какой-то невероятный раш. Сразу стало нужно куда-то торопиться, бежать, двигаться. Снова. Щас, щас. Подождите секунду. Всего одну. Место за третьим столиком? Это, получается, через весь зал пиздохать? Так, Антон справится. Если… — …будешь так нервничать, я ещё раз наберу Позова, — этой фразой Арсений придает Диме весомость уровня авторитета из 90-х, и как-то уже хочется перестать трястись, аки осиновый лист. По крайней мере, прекратить это демонстрировать. Для начала. — Мне просто надо ещё выпить, — Шастун подхватывает бокал, игнорируя все повернутые в его сторону лица гостей. — Не-а, — Попов элегантно перенимает шампанское и опрокидывает его в себя. — Ты… — Потому что тут больше нет убежища, — Арсений будто оттаскивает его в сторону шатра, просто заставляя вестись за своим низким голосом: — Мы скомпоновали шедевральную горку. Она горит, как блядский прожектор, привлекает кучу внимания, и в целом просто молодец. Так что минимум двадцать человек идут сюда. Это успех. — А что мне делать? — если кто-то считает себя недостаточно интеллектуально полноценным — бросьте. Тупее Антона в текущий момент вам точно никогда не быть. Не словив ситуацию на первых подсказках, сейчас он оборачивается назад, оглядывает крохотную по сравнению с ним девушку и кое-как, с помехами, будто сквозь фольгу, слышит от неё: — Арсений! Боже, сто лет прошло! Через ещё пару секунд: — А это…? Это? Это пизда. Своими топорными гигантскими ладонями Шастун мог бы прихлопнуть её на месте, если бы целился чуть выше головы. Но, к общему сведению, он не настолько пока потерялся в координатах, так что: — Антон, очень приятно, — вроде приятно, кстати. Руки у девушки тонкие, кольца из золота. — Ида, — а вот имя стремное. — Необычно, — но Шастун пытается избежать сделанного ранее вывода и выбирает нечто более нейтральное. Смех у Иды тоже приятный. Какой-то легкий и беззаботный. Прям как Попов. Попов, который кинул их тет-а-тет и сейчас распивает что-то крепче шампанского, болтая с официанткой. Толчок с шаткой социальной стремянки был оформлен по-крысиному. Ясненько. Антона коротит на мысли «раздать Арсению пизды за подобное», пока темные до черноты глаза девушки напротив пожирают все беспокойство на его лице: — Если ты думаешь, что никто тут не осведомлен, то расслабься, — она неожиданно придвигается ближе и, кажется, несёт какую-то хуйню. Видимо, Шастун успел зацепить побочный квест с дворцовыми тайнами по дороге, и теперь… — Арсений уже всем растрепал, что ты дизайнерский гений и звезда вечера. Мне нравится твой вкус. Тебе нравится Попов. И да, ты на свадьбе его бывшей жены, о которой ничего не знаешь, но ведь он тут с тобой? Антон кивает сразу же, хоть и почти срывается на дебильное: «Можем говорить потише?» — Блять, тогда, что стоим? Такое надо отпраздновать! — Ида подводит его обратно к ебаной пирамиде шампанского, дабы не оставить возможности ослушаться… приказа? Окей. Вот это веселое и цепляющее «блять» выдает всю суть изначального ощущения тепла. С ней можно и нужно «отпраздновать», хоть и непонятно, что там «такое». Видимо, нечто особенное. Видимо, Шастун уже замечал подобный взгляд у Сурковой. Видимо, на его месте хотело бы оказаться грёбаное море людей. Что там было про режим «императрицы»? Или там, как её… Неважно. Ещё один МОЁТ сопровождается звоном и покачиванием браслетов на тонкой руке. Чуть отпускает напряжение, чуть приходит алкоголь, чуть ещё можно дать себе волю поговорить о каких-то глупостях. С бойкой Идой, с забавной Машей, с уставшим от жары Игорем. Поделиться взглядом с ещё десятком человек. Не пропустить пристальную слежку голубых глаз. Улыбаться в ответ. И чуть спотыкаться на входе в зал. Кстати: «Чуть — не считается». Слышали такую поговорку? Так вот — хуета все это.

***

— Без любви мы бы пропали, — договаривает свой тост высокая блондинка. Пиздит, конечно. Шастун сейчас бы пропал без активированного угля, что закинул на выходе из номера. Много гостей — хорошо. Привычка у ведущей давать слово каждому — ересь дикая. Перемежаясь между разговорами с Идой и Арсением, Антон также меняет и коньяк на вино. Сначала казалось: в целом, здорово даже, что они сидят рядом. А потом… идёт уже четвертый час, и адская колесница из рассказов Галич о себе не заканчивается, а у Попова всегда есть пара слов для вкидов и доебок. У Шастуна просыпается острое ощущение, что он малыш, которого активно делят при разводе, пытаясь завлечь каждый на свою сторону. Хотя его действительно влечет только свежий воздух. Такая история. Кое-как дождавшись диджей сета, он выползает на улицу, прислоняет сигарету к губам и не чувствует ничего до первого легкого тычка в плечо: — Привет, — ох ты ж ебать. — Здравствуйте, — да-да. Здравствуйте, мистер-татуированные-руки. Здравствуйте, товарищ-забитое-лицо. Добрый вечер всем добрым друзьям новоиспеченнной ячейки общества. И добрый вечер… злым бывшим? Хотя он не кажется злым. А зовут его… — Эдуард Выграновский. Но можно и Эд, — протянутая ладонь совершенно обычная. — Антон. — Уже в курсе, — ну, сука, конечно. Ладно, даже такой уровень претенциозности не спасает от русских традиций, соответственно — какая свадьба, да без драки? Культурная апроприация в естественной форме. — Про тебя вообще много говорят. Я в шатер зашел и охуел. Красиво ты это все, — стоп, что? — Рисуешь? Еще раз: что? И наконец: — Что? — Ну, ты же дизайнер, — брови Эда хмурятся так, будто он пытается просчитать, где объебался. — Или я напутал, и рисуют там всякие архитекторы, а такие дизайнеры — нет? Но вроде должны. — Дизайнеры тоже рисуют. Я как бы не совсем… — Антош, дыши. Как вообще состояние? Все в порядке, или кукуха отлетает? — Принял, — Эдуард и его миллион татуировок поджигают что-то похожее на сигариллу, но далеко не факт. — А я не умею. Может, поэтому и поперли. — Откуда? — Из универа. Я именно на него и учился. На дизайнера, в смысле, — сизый дым, голос такой… с хрипотцой. Вокруг праздник, но уже та стадия, когда можно галстук снять, и как бы похуй? — Похуй? — Шастун почему-то все равно будто спрашивает разрешения у нового знакомого, параллельно оттягивая идеально завязанный Арсением виндзор. — Ага, — Выграновский проделывает похожую херню со своим, только как-то более резко — сразу срывая его. Черная лента закидывается в карман. Понятно. Окей, либо сейчас, либо иди-ка ты, Антош, со всеми своими подозрениями. Рожу тебе ещё не разбили, да и в целом махаться никто не собирается, походу, но, поднявшийся адреналин уже заставляет ладошки потеть, а это мерзко, склизко и вообще, блять, мимо кассы: — Мы даже не посремся для приличия? — вопрос тоже получается мерзким и склизким. — Мне кажется, про тебя и так уже разговоров достаточно, а я ебал внимание в целом, — говорит, как какой-то там древний философ. Не зря Попов в своё время его выбрал. — И чё в разговорах? — Половина о том, какой «милашка», вторая половина — про талант и вот это всё. Шастун тушуется. В смысле? Должно же быть ещё… — Пидором не называли, не парься, — вот, да, что и требовалось. — Бля, — Антон, дыши, — каким образом я попал на островок толерантной России? — Тут не в этом дело, — сигарилла медленно догорает. — Просто посмотри и примерь, сколько в среднем тысяч надето и навешано на каждого человека. Здесь никто и никого не возьмется оценивать лично. Особенно при Арсе. То есть, особенно тебя, меня. Весь наш столик, короче. — Ты с нами за одним… — Ага, тебя просто Галич втянула в свою секту обсуждений всего и сразу, вот и проморгал, — Эд хохочет как-то по-доброму. — Брат, серьезно, хер забей. Ого. Брат. Хочется сказать много, слишком много, но что-то типа «Корсара» само себя не затушит. Выграновскому придётся встать, дойти до мусорки и потратить энное количество секунд на процедуру погребения окурка в горе пепла. Держать его вот так — пустая трата времени. Соответственно: — Принял, — и Шастун уверен, что даже в самом грешном сне не увидел бы, как улыбается этому типу. Но сны отделены и оторваны от границ материального мира. Спрятаны. Скрыты за пеленой бессознательного, тайного и необъективного. Они нечто. Нечто иное. Скорее всего, только поэтому в данный момент возле шатра в Подмосковье Антон лыбится во все тридцать два. И это самая жестокая реальность. Ничего не попишешь.

***

Когда очередь что-то сказать доходит до Арсения, Шастун пытается чуть ли не под столом сныкаться от повышенного внимания. Над первой, наверное, смешной шуткой Попова он слегка криво и нелепо хохочет. Вторую — уже не слышит, так как спокойненько (вообще нет) и осторожно (если завалить один из вазонов с цветами считать осторожностью) пробирается к выходу на веранду, где наконец легкие запускаются снова. Слава богу, что самый душный месяц хотя бы по вечерам превращается в устойчиво нормальный, и даже пиджак уже не мешает своим присутствием. Хотя желание оказаться дома в растянутых штанах с покемонами на задний план не задвигается, даже больше: уверенно держит позицию, как сраный первопроходец, обгоняя жажду сожрать чего-то сладкого или наебениться в хламы, дабы вытащить свои длинные ноги на танцпол. Позов ждёт ответа уже три часа и хочется как бы написать все по факту, вот, как из души льется, однако хуй там плавал. Настрочив чуть больше, чем письмо Онегина Татьяне, Антон переносит все в заметки, дабы поправить, но даже они не умещают всего, что хотелось бы высказать — сплошной сумбур. Кстати, Шастун уже не уверен, что и голова, блять, умещает. Так, пауза. Вот на голову, как раз, положиться никогда нельзя было. Печально? Естественно. Но, как есть, так сказать. Интересно, какое сейчас у Попова выражение лица? Ткань в гирляндах, закрывающая вход, не позволяет разглядеть ничего, а из-за давления громкой музыки поймать звук на расстоянии стало почти невозможным. Временный эффект, завтра точно пройдёт. И это хуево. Потому что нужно сегодня. Нужно прям вот в эту секунду. Ни мгновением позже. Что он там рассказывает? Шутит относительно их прошлой семейной жизни? Или забрасывает несчастных фактами из его жизни… текущей? Интересно, сколько человек уже в курсе, что изначально они срались, как кошка с собакой? Да и вообще, личное, оно на то и личное, чтобы хранить там… пьяного Антона от и до, вместе со всеми его выкрутасами, косячными решениями и прыжками по граблям. Трезвого Антона с полыхающими ушами, щеками и другими органами. Антона вот такого, как сейчас — смущенного по неясной причине, потерянного, с холодными и влажными, как у лягушки, руками. Придется отвесить за подобное по носу. Как сейчас Шастун встанет. Как распахнёт дверь. Как… — …ты вообще тут оказался? — Арсений в упор смотрит на кусок лавки, с которого Антону надо бы жопу свою подвинуть, но больше ничего не говорит. — Сорян, что не вышел с тобой, — вау. Как это так? По самым реальным подсчетам прошло минут пять. Это лавка из «Интерстеллара»? Типа, одна минута на ней равна семи годам на Земле? — Пиздец. — М? — Попов щурится на заходящее солнце и подхватывает два бокала с подноса официанта. — Я не ожидал, что мне будет так неловко, — кто за язык тянул? Никто. Просто сложился обычай говорить ему правду. Такая вот хуйня, господа и дамы. — А я ожидал. Поэтому подарок от нас двоих… — если бы была какая-то система, по которой отмечают расширение глаз, Шастун схватил бы высший балл. Арсений — не изверг, поэтому дополняет, после короткой паузы «на испуг»: — … и от Стаса, Позова, Матвиеныча и Кузнецовой. Еще дизайнеры передают поздравления и просят фотки. Выдыхай. — Ты бы вообще от имени всего агентства затёр, хули мелочиться, — но почему-то Антон и правда выдыхает. Как положено. — Ну, мысль была, — ещё бы. — Она расстроилась, кстати. — Кто? — давай, Антош, притворись, что не боишься услышать: «Алёна». Побудь злодеем, доводящим до слёз человека на собственной свадьбе, ведь именно такой размах ты придал слову «расстроилась». Попов отходит слегка в сторону, заговорщицки кидая: — Я просто тебя предупредил, чтобы ты не сильно удивился. — От чего? — всё, что проносится в голове, можно накрыть огромным знаком цензуры. — Узнаешь. Сейчас. — Добрый вечер, — Шастун замечает край белой ткани, что тащится по полу и руки с нежным французским маникюром. Блять. — Добрый! Шикарный праздник! Вы просто потрясающе выглядите! И… Высокий смех. Темные волосы. Умиротворенно-счастливое лицо. За что зацепиться? Глаза? Да, точно! Но давайте признаем: Антон бы не набрался смелости посмотреть ей в глаза. И признаем, что все как всегда — по пизде: Алёна просто падает на лавку рядом, почти касаясь своим плечом его. Темно-карие глаза. Совсем обычные. Человеческие. Ничего особенного или ктулхиански пугающего. Вот если бы они еще ничего не ждали от Шастуна, было бы проще, а так… придется продолжать нести околесицу. Или нет, так как из воздуха возникает: — Спасибо, — «что не пересрались зайти в зал, Антон Андреевич»? — Да не за что, — раз плюнуть, правда. — Я сделал меньшую часть. Арсений был жесть сосредоточен на этом всем, днями тут торчал, но он… — …не признается никогда. Я в курсе, — снова этот звонкий смех. — А еще, как его бывшая жена, я знаю, что он так просто своими заслугами не делится. Не отбрасывает их в сторону и прочее, понимаете? Голова — перестань так себя вести, пожалуйста. Антон ведь не понимает. Буквально ни слова. Но упрямые кивки продолжаются. Да чтоб тебя! — Вот за это спасибо, — Алёна элегантно встает, собираясь было обратно к гостям, и что-то в Шастуне срывается. Он хватает её за руку с маневренностью Человека-паука и буквально сажает обратно, вбрасывая суматошное: — Минуту. Возвращаясь с двумя бокалами, он уже на подходе готов оступиться и ебануться прямиком в какой-нибудь из Дьявольских котлов, но ничего не происходит: вход в Адские пучины не активировался — паркет все еще идеально ровный. Лавка стоит на месте. Вечные муки на сегодня, видимо, отменяются и откладываются до лучших времен. Так что придётся позориться до конца со своим наиоригинальнейшим: — У меня тост. Невеста принимает бокал, как эстафетную палочку, и Антон понимает, что начинается что-то сродни забегу с препятствиями. Ебучий ком перекрывает горло, и видит, Бог, блять, если кто-то обернётся, Шастун начнёт паниковать и материться. Стоит хотя бы попробовать начать с чего-то… искреннего: — Я не знаю, чего желать на таких церемониях кроме счастья и здоровья, — мо-ло-дец. — Потому что желать любви просто глупо. После всего, что я увидел за эти несколько часов между вами, у меня просто язык не поворачивается, ведь как раз любовь у вас есть. Огромная любовь. Пафосно вышло, потому что я так и хотел? Наверное. В общем, я не мастер говорить что-то красивое, а тем более умное. Я ужасно боялся этого дня. Вот так будет честно. — Антон, — Алёна испытывает смешанную эмоцию, за которой вообще не стоит негатива. Ну такой вот Шастун дурачок, ожидающий ведра помоев на голову от каждого, куда ж деваться. Можно только посочувствовать. — Давайте выпьем за людей, рядом с которыми нам… Предназначено быть? — она неоднозначно поводит рукой в сторону Попова, смеющегося рядом с каким-то высоким парнем. Антон покраснел? Да сто пудов. Но рука уже, забив на размышления о бренности, предает хозяина и тянется сама. Звон стекла тонет в общем шуме. А ещё шампанское не пьют залпом. И в целом, не положено рассказывать какие-то идиотские истории с работы, украв невесту у жениха посреди празднования. Не положено так громко смеяться, выслушивая байки про лютую молодость Арсения. Не положено сплетничать о чем-то вроде вульгарного «мудак», описывая своё первое от него впечатление. Из положенного — только хер, равномерно распределенный по всем запретам. Шастуна подобное устраивает больше, чем пол-нос-тью.

***

— И в итоге ты совсем расслабился и надрался? — Ну типа, — Шастун закидывает свою пьяную голову, буквально впиваясь глазами в глаза: — Стоп. Я не знаю, зачем тебе это рассказал. — Потому что боишься, что начнешь путаться в словах, не сможешь объясниться и, возможно, расплачешься, — Арсений не то чтобы и сам трезв, как стеклышко, но попадает в суть лучше любого заправского таролога. — И это я рассказал? — Ага, — а ещё почему-то Попов не отворачивается. От таких гляделок немного устает шея, но в целом нормально. Антон замечает это, когда фокусируется полностью на губах. Если закинуть голову чуть сильнее, выйдет даже соблазнительно. Шастун же умеет быть соблазнительным? А зачем это надо? Много вопросов мало ответов, хотя можно было бы попробовать их считать по расширяющимся зрачкам. К сожалению, подбуханный Шастун чуть хуже работает с форсировкой данных, нежели обычно. То есть, если говорить прямо — вообще никак. — Знаешь, — кадык Арсения рвано дергается. Вверх. Вниз, — я хотел, чтобы этот день тебе запомнился. Вот. Даже обидно немного, что у тебя уже провалы в памяти. Антон катает на языке глагол в прошедшем времени. «Хо-тел». И да, если бы не перебивка с крепкого обратно на шампанское, какие-то внутренние пуританские установки не позволили бы нахально спросить: — А сейчас чего хочешь? — М? — Ну, если я какой-то из тостов завтра не смогу воскресить в памяти, это, пиздец, как печально, но знаешь, Арсений Сергеевич… Есть вещи, которые забываются с трудом, — и все. Воздух в легких кончился, вся кровь прилила к щекам и напавшее было бесстыдство куда-то съебалось на сверхзвуковой. Что ж. Немного потерявшись в пространстве и времени, Шастун подтягивается на кресле, но мягкая ладонь, опущенная на плечо, жестко фиксирует его в прошлом положении: — Я хочу, чтобы в этом номере были толстые стены, — ну, приплыли. — Отель из кирпича, — какой же ты, Антош, не к месту внимательный. — Ещё хочу, чтобы ты снял сейчас пиджак и повесил его на спинку стула. Режим собаки Павлова активировался сам по себе, и руки, что уже начали неловко трястись, как при Паркинсоне, также сами по себе выбрались из рукавов. Ноги, (сами, ага, так и запишем) довели Шастуна до стула возле зеркала. Наблюдение Попова же довело его до исступления. Надо бы повернуться и превратить все в шутку. Сказать, что-то, вроде: «А видел костюм на (подобрать любое подходящее имя)? Кажется это (подобрать любой подходящий бренд)». Но слова не идут, хоть клещами их тащи. Ведь почему-то поперёк горла встало ощущение недотраха длиной в несколько декад лет. Опустим тот момент, что с даты последнего секса прошел всего месяц. Сейчас эта информация вот прям в хуй не упёрлась, честно. Ой. Какая скользкая фраза, да? Абсолютно точно. Смотри, Шастун, не пизданись на таком тонком льду. Хотя, что говорить про лёд? Он сейчас на ровном месте способен споткнуться. Без пиджака стало как будто холодно — по телу табуном побежали мурашки. Надо начать разговор о природе и погоде со слов: — Я понимаю, — верхние пуговицы рубашки расстегнуть, чтобы не душило. Полный провал, — но я совсем не готов. Никаких обид и всё такое, окей? Арсений и не обижен ни капли: продолжает прожигать глазами, добавив ко всей высокомерно-властной композиции ну совсем уж ублюдскую ухмылку. И вот это задевает уже самого Антона. Вообще-то, он знает о чём говорит, ну нихера себе! Сердце бъёт в грудную клетку, как бешеное. Матчасть про секс в однополых парах стучит по темечку сотней чертей с молоточками. Дурные манеры не позволяют подобрать цензурных слов для нецензурной ситуации. Как ни посмотри — всё против Шастуна. Дело закрыто, расходимся… И да, именно в этот момент, будто читая на ходу, Попов разошёлся с подъёбами: — Ты слишком тупишь для человека в твоём-то состоянии. — Слушай… — в каком состоянии? Собирая ощущения по телу, Антон фиксирует две вещи: первая — хер стоит, как мачта, и даже жесткая костюмная ткань плевала на любые приличия; а вторая — слишком жаль, что он не умер во сне эдак неделечки три назад, когда было понятно примерно нихуя. Сейчас же всё прозрачно, как целлофан — он ужасно хочет Арсения. Арсений отвечает примерно тем же, наверное. Единственное точное в происходящем — вот это мерзкое «ужасно» и дурацкое «наверное». От такого поворота голова даёт лишний круг, и Шастун, не думая, приземляется на стул, что жалобным скрипом встречает двухметровое чудо. Надо сказать: — Извини. Надо сказать: — Я просто переволновался. Надо… конкретно охуеть, услышав непринужденный смех со стороны кровати. И надо бы проигнорировать спокойно-ласковое: «Подойди сюда». И также проигнорировать: «Ломаешься, как целка, Шаст», — раздавшееся в голове почему-то голосом Позова. За время нелепых трёх шагов через комнату, Антон также успевает поразмыслить над теорией, где Арсений опять звонит драгоценному Дмитрию Темуровичу, и тот снова в пух и прах разносит все Шастуновские страхи и стенания. Кстати, это было бы даже проще. Потому что без чьей-то помощи через горло не пролезает такой базовый набор слов, как: — Мне стрёмно. — Я знаю, но я же тебя не убью, в конце концов, — сейчас Попов какой-то мягкий. Будто из сладкой ваты. — Хочешь, расскажу про свой первый раз? Вот вроде и хочется, и колется, и мама не дает. А голова кивает. Ну куда же без этого. — История совсем невзрачная. Я прямо вообще потерялся тогда, никак не мог настроиться. Поэтому, если ты, идиот, будешь ржать… Снова кивок. Антон не будет. Антон — весь внимание. — И я не уверен, испытывал ли что-то вообще к этому человеку… — начинает Арсений, а вот Шастун перестаёт. Перестаёт дышать и думать. Он даже такую ценную информацию о графских проёбах не впитывает. Просто пялится как дурак на налёт смущения, растерянности, недостаточности на идеальном лице. Подчёркивает какие-то нотки хаотичной злости и неловкости. Такого он ещё не видел. И долго смотреть не может. Сам порывается, утягивает куда-то в долгий поцелуй, даже разрешения не спрашивая. Каким-то образом оказывается прижат к буквально королевскому матрацу, и просыпается на моменте, где запястья, чуть напирая, закрепляют над головой. К слову, неясно, почему просыпается. Воздух больше не воздух, а патока и марево. Свет предупредительно и комфортно приглушен. Гиперболизированные мучения совести были отправлены руками Арсения на голой коже в пешее эротическое. Ровно как и рубашка. И брюки. И как-то… Не стыдно. Не отпускает только смятение, касаемо вопроса: кто же кого-таки наебал? Антон ведь совсем не думал, что будет настолько. Настолько просто. Трепетно до подрагивания конечностей. Если бы Шастун был чуть эмоциональнее, он бы расплакался, наверное, но весь чувственный блок затянуло практически больным и зависимым от человека напротив возбуждением. Какая же это всё хуйня… — …чёрт, — Попов на секунду теряется, отрывается от красных пятен на шее, что точно станут синяками, и смотрит пристально. Антон вообще не планировал озвучивать какие-либо свои мысли, но что-то сорвалось и дрогнуло вместе с рукой, зарывшейся было в чужие волосы. Блять, Шастун, Шастун. Позорище. — Я возможно перестарался, — Арсений дышит сбито. Хотя, судя по его самодовольному Аполлонскому виду, сейчас это Арсений Сергеевич, который, тем не менее, никогда не сказал бы: — Я не собирался причинять тебе какую-либо боль. Хочешь, остановимся? Ладно, ребята, расклад такой: предположим, что бедной девственнице (читать как: «Антону») действительно хотелось бы… перестать, ловить ебаные пресловутые звездочки перед глазами от этих слов. Но как-то не выходит. Не катит. Не идёт. К тому же, при таком уровне самоинициации, как у него, это подвиг — выпалить скороговоркой: — Да я тогда, блять, себя всю жизнь буду винить. То ли из желания спасти несчастного от самобичевания, то ли от подозрительной твёрдости собственного члена, фривольно упирающегося в бедро Шастуна, Попов продолжает прямо с места остановки, даже не забыв участок кожи, к которому собирался припасть то ли с поцелуем, то ли с укусом. Вообще похуй. Каждое прикосновение почему-то ощущается эйфорически и ценится на вес золота. С женщинами проще. Там основная задача лежит на тебе: просто оценивай разные сигналы то здесь, то там. Реагируй. Управляй ситуацией. Собственно, к чему это? А к тому, что Антон из любого прошлого сексуального опыта посчитал бы слишком пошлым сказать словами. Он бы просто сделал. А дальше, как сложится. Но здесь… он отпускает поводья. Вовсе не он контролирует происходящее. И не он сейчас дразнит кого-то, изучив каждый сантиметр тела и вычислив все эрогенные точки. Конец. От такой вот фактологической нереальности открывается новая способность — просить, через короткие выдохи. Может, даже умолять. Главное — донести до Арсения банальное: — Пожалуйста. Которое не останется без реакции. Которое приведет к тому, что любое касание губ, опускающихся всё ниже, станет фатальным. Жадным. Искушающим. Которое звучит примерно, как дьявольский вопрос: — Я могу делать, что хочу, правда? Допустим, что Шастун никогда не представлял, как будет материться сквозь стиснутые зубы, с готовностью кончить прям здесь, сейчас и сразу от первого, будто случайного, касания языка. И сжимать простынь до побеления костяшек. И почти скулить. Допустим, что Шастун действительно прилагает усилия, дабы не стонать откровенно по-блядски, утешая себя на уровне того, что минетов в его жизни уже было достаточно, и получается, сдаться через пять минут — слишком глупо. Допустим, что вещи, которые вытворяет Попов — чуть больше, чем искусство. А также, что иногда слишком сложно сдержаться и не вцепиться ему в голову, слегка надавливая, дабы вытянуть из него короткий рычащий звук, от вибраций которого, можно словить себя на полукрике, если не заткнуть рот ладошкой. Записали? Молодцы. А теперь допустим, что Антон просто открыл глаза, желая хоть на секунду вырваться из лап собственной похоти, которая проглотила его целиком, и теперь на горизонте маячило что-то между нервным срывом и нервным: «Арс, прекрати и просто трахни меня, как положено». Всё. Осторожно. Вернёмся к тому, что он открыл глаза. И не спасло ни разу. Увиденная им сцена ещё надолго застрянет в голове, будет преследовать во снах и наяву, а также рандомно вызывать ощущение подросткового возбуждения в самых людных местах. В общем, неважно. Пятно от этого самого неважно остаётся на простыни неясной белой кляксой. На лице, шее и губах Арсения — мутными каплями. На щеках Шастуна — приклеенным малиново-багровым румянцем. Он вообще не ведает, что творит, постоянно извиняясь через дикую отдышку, бегая глазами по комнате в поисках салфеток или полотенца, и активно пытаясь двигаться, сквозь отчаянное «не могу» и посторгазменную усталость. Он не сразу принимает и понимает тот факт, что Попов, вроде как, справился сам, поднимаясь на моменте, когда тот облизывает средний палец левой руки. Сложив банальное два и два, Антон снова вспыхивает олимпийским пламенем и зарывается лицом в подушку. Арсений смеётся, выдыхая игривое: — Тебе хватает смелости сейчас повернуться ко мне спиной? Да, именно. Шастун вспоминает о нерешённой проблеме. И да, он трус до мозга костей — смелости ему не хватает вообще ни на что. Даже попытаться предложить. Всё-таки вспомнив буквы, составив из них слоги, а далее слова, удаётся произнести тихо-невнятное: — А ты… Я бы… Ну… Ты же нет? — мда, треш. — Кто сказал? — Попов падает рядом и прижимается как-то без любых границ. Так и должно быть. Всё в порядке. — Блять, — Антон тяжело выдыхает. — Ага, — легкий поцелуй остаётся где-то среди кучерявых вихров за ухом. — Вообще, чтобы добиться эффекта, мне достаточно на тебя просто смотреть. — Рил? — Шастун возвращается в сознание, потому что данное кажется слишком слащавым и притянутым. — Иногда, — не врёт. Слышно. — Например, когда ты спишь, ты ужасно толкаешься и пизди́шь во сне. Это жутко. Но я хочу тебя, когда ты сосредоточенно работаешь. — Какая же подстава. Мы в одном офисе. — Тебя спасает то, что ты слишком часто пинаешь хуи. — Это называется работать вполсилы, — не задело. Похер. — Я иногда тоже работаю вполсилы, — Арсений Попов — страшный человек. Оставим этот намек за семью печатями, а обсуждения, в которых Шастун прокалывается на разочаровании, что сам не смог что-либо попробовать сделать и вообще зайти дальше — за кадром. Это не нужно. Вся палитра его стыда уже была изучена. Пытаясь спрятаться от неудобности сказанного в ду́ше, он достаёт из рюкзака белье и, зацепив взглядом книгу, считает мудрым решением метнуть её в Попова с едким: — Отвлекись, блять. Дверь в ванную хлопает. Вода шумит упорно и раздражающе громко. С белой страницы на Арсения пялятся ряды букв, среди которых выделяется крупным шрифтом тонкая психология вопроса: «Отдали бы вы то, что имеете, за миллион долларов?» Попов привык мыслить миллионами. Его не пугают большие цифры, курсы валют и прочее. Хороший аналитик хорошо оценивает ситуацию, в которой даже миллиона миллионов было бы мало. Закрыв величайшую рабочую тетрадку пиздострадальца, Арсений щелкает пальцем по носу Карнеги с обложки и бросает спокойное и уверенное: — Нет.