Кровь на снегу

      1998 год.       Юра никогда не умел отказывать. Не важно кому, будь то учительница, которой нужно перенести парты в другой кабинет, или одноклассник, желающий подтянуть химию, или друг отца, просящий помочь с ремонтом, или пожилая женщина у киоска, не видящая без очков цену на газету, — Юра помогал каждому, именно поэтому его не смутила просьба матери зайти в библиотеку и взять там какие-то книги, несмотря на тот факт, что уже пять часов вечера, учреждение закрывалось в шесть, а дорога до него занимала как минимум полчаса.       Как только он освободился после занятия в волейбольной секции, то со всех ног побежал, постоянно бросая взгляд на наручные часы, стараясь добраться как можно быстрее, — для этого имелись весомые основания. Например, библиотекарша Антонина Геннадьевна иногда могла закрыть входную дверь и за полчаса до нужного времени, все равно ближе к вечеру посетителей особо не было, а домой хотелось уйти пораньше, тем более количество просиженных на работе часов было не прямо пропорционально ее зарплате, лучше она с внуками посидит или банок накрутит на продажу. Даже если старушка не уходила пораньше, то обязательно отчитывала каждого, кто зашел позже двадцати минут шестого, а нотаций от Антонины Геннадьевны Юра не хотел слушать больше всего.       К сожалению, быстро бегать он не умел, потому, приложив все усилия, добрался до библиотеки только к без пятнадцати шесть, а это обычно было максимально опасное время, ведь тогда библиотекарша уже надевала пальто и укладывала вязание в сумочку, однако сегодня на удивление Юры он разглядел в окне здания Антонину Геннадьевну в своем обычном положении: в кресле с вязанием, будто у нее была только середина рабочего дня. Он резко затормозил у входа и подумал: «Чего она сидит там? Забыла за носками этими, сколько времени? Или они до семи теперь… не понимаю ничего». Долго размышлять не получилось, ноябрьские морозы практически насильно загнали Юру, одетого в короткую куртку, внутрь. Отряхнувшись от небольшого количества снега, он вежливо кашлянул и поинтересовался:       — Здравствуйте, Антонина Геннадьевна, а вы чего сидите тут? Без пятнадцати шесть же, вы в это время обычно уже на остановке.       — А, Волков, ты? — первый вопрос Юры был проигнорирован. — Как всегда, поздно прибежал, что на этот раз у тебя? Опять энциклопедию вспомнил, что вернуть надо, когда уже срок сдачи просрочил?       — Нет, конечно, я у вас с октября не брал ничего вообще-то, — скороговоркой говорил Юра. — Мама попросила взять словарь… черт, какой же словарь там был…       — Мама по какому предмету учитель у тебя? — спокойно спросила старушка, считая петли.       — По русскому и литературе.       — Орфографический словарь тогда, может?       — Точняк! Двадцать пять штук.       — Юра, ты что-то путаешь, у меня не школьная библиотека, вот в ней и бери столько, и маме передай. Тут со всего района люди приходят за книгами, а я двадцать пять словарей должна тебе одному отдавать? Помилуй!       — Ну нет в школьной библиотеке такого количества, а мама сказала, что на целый класс нужно. Ну Антонина Геннадьевна, — Юра сложил руки в молитвенном положении. — Я же на хорошем счету у вас, верно? На меня можно положиться, я эти словари вам обязательно принесу потом все, даже еще в виде лучше, чем они были! Только выдайте их, пожалуйста.       — Эх… — та поправила очки и махнула рукой. — Ладно уж, подлец, уговорил. Только чтобы через месяц все двадцать пять штук были здесь, целые, — последнее слово она произнесла по слогам. — Иначе вообще не пущу тебя, повешу на дверь табличку, что Волкову Юрке вход воспрещен, и портрет твой.       — Вешайте, я готов прямо сейчас позировать для него, — улыбнулся и хихикнул он. — Да шучу я, конечно, принесу все, Антонина Геннадьевна.       — Сейчас принесу тогда, посиди тут пока, подожди.       Библиотекарша поднялась со своего любимого полосатого кресла с вручную сделанной подушкой в мелкий цветочек и направилась к многочисленным полкам с совершенно разной литературой, издавая при этом тихое цоканье каблучков. Юра в ожидании присел на предназначенный для посетителей слегка косой деревянный стул напротив «трона» Антонины Геннадьевны. Помещение библиотеки, несмотря на бедность, обладало настоящим уютом и особенной атмосферой, состоящей из фактически мелочей: жужжание и теплый свет лампы; советская музыка из радио на подоконнике, которое еле помещалось среди огромного количества цветочных горшков с кактусами, бегониями, хлорофитумом и прочими растениями; запах старых книг и только что политой земли; лозунги о пользе книг на каждом шкафу, правда, сейчас они смотрятся слегка абсурдно — все меньше людей посещает это место, особенно по сравнению со временами СССР, которые Волков в осознанном возрасте не застал, но по рассказам отца легко мог представить, каково тогда было.       Неожиданно Юра заметил едва слышимое шевеление на скамейке у двери, на которой обычно сидели люди в очереди или играли маленькие дети, пока их мамы выбирали книгу, но сейчас она словно была завалена несколькими куртками. Помимо отзывчивости, Юра обладал искренним любопытством, которое ему нередко вредило, но все равно оставалось в нем, потому он поднялся и подошел поближе, стараясь разглядеть ворох одежды. Сам Волков не сразу понял, почему его удивили просто лежавшие вещи, но быстро задался вопросом, чье это. Антонина Геннадьевна всегда ходила в длинном коричневом пальто, в котором ей в последнее время было изрядно холодно, но новое она купить не могла, а Юра куртку не снимал еще.       Приглядевшись, он увидел, что одежда как-то двигается и под ней кто-то дышит, Волков тут же слегка отодвинул ее и крайне изумился. На скамейке спала девочка лет девяти, очень худая и будто напуганная, на маленьких ручках виднелись свежие синяки, одета она была в короткое, судя по небольшому количеству грязи, домашнее платье, вязаные носки и легкие ботиночки, хотя на дворе температура стабильно равнялась ниже нуля уже неделю, да и отопление не включили, по крайней мере в районе, где жил Юра. Тело ребенка было накрыто пальто библиотекарши, ее же шарфом и какой-то фиолетовой грязной курткой. Косички были заплетены неаккуратно, видимо сама пыталась их наспех сделать, или растрепались после… после чего-то. Неожиданно за спиной Юры раздался строгий шепот:       — Не буди ее, отойди вообще. Дай девочке поспать. — Антонина Геннадьевна повернула за плечо Юру к себе. — Садись, оформлять на тебя буду словари эти.       — А это кто вообще?       — Тише! — цыкнула старушка, садясь за стол. — Маринка, неподалеку живет тут. Прибежала ко мне час назад, пуганная, в слезах вся, я ее чаем напоила, и она уснула сразу. Сижу теперь, караулю, если не проснется до шести, Зине-уборщице скажу, чтобы тоже с девочкой посидела.       — Так вот чего вы сидите еще… Ясно. А вы ее давно знаете?       — Да лет пять, она как читать научилась, то постоянно заходит ко мне, когда за книгой, а когда — вот. Прибегает, играется у меня, читает. Ее брат обычно забирает, а сегодня почему-то не приходит, вот, как сторож сижу.       — А почему прибегает? Дома плохо?       — Истинно говорю, постоянно так, вся зареванная, в синяках приходит и дрожит, слова сказать не может. Родители совершенно из ума выжили, даже я, старая женщина, и то понимаю!       — А брат?       — А что брат, он такой же побитый забирает ее, а лет ему как тебе, наверное, не помню, Ванька он, и глаза всегда такие грустные-прегрустные, аж внутри сжимается все от взгляда такого. Он еще тихий такой, вежливый, мол, «извините, Антонина Геннадьевна, мы пойдем». Я бы их домой забрала к себе, но у меня сын с невесткой и трое внуков, места нет совсем. А детей жалко.       — Да уж… — очень тихо вздохнул Юра, положив голову на сложенные руки. — Неужели в милицию не звонили?       — А чего тут звонить? Я сама-то вообще не рядом с ними живу, но от них слышала: вся улица и отделение знают, какая семья у них, только никто ничего не сделает. Максимум мамашку или папашку их заберут в вытрезвитель, да и отпустят через пару дней.       — А надо звонить! У нас милиция работает всегда.       — Волков, — она грустно усмехнулась. — Это тебе кто сказал?       — Как же… у меня отец в милиции, ну, он следователь, если точнее быть. Постоянно на работе.       — Только отец твой небось бандитов да наркоманов всяких ловит, а не по домам ходит и спрашивает, где детей тут бьют. Поэтому дело тут, эх, гиблое, детишек жалко-то… Ладно, — старушка закончила записывать книги, — вот, ставь тут подпись, где галочки, и иди с богом.       — Спасибо, Антонина Геннадьевна, — Юра тут же стал ручкой быстро выводить две заглавные буквы Ю.       Спустя несколько минут он закончил и стал аккуратно складывать каждую книгу в спортивную сумку, как шевеление на скамье стало громче и из-под верхней одежды наконец выползла Марина. Девочка терла глаза, осматривалась, словно удивляясь, где она, а при взгляде на Волкова сжалась и спряталась под пальто, Антонина Геннадьевна мигом подошла к ней и мягким, спокойным голосом, как у ведущей «Спокойной ночи, малыши», сказала:       — Мариш, не бойся, это Юра, хороший мальчик.       — Правда хороший? — голос у нее тонкий, совсем детский, с картавостью, но будто заплаканный.       — Конечно, только балбес иногда, да, Юра? — риторически спросила библиотекарша. — Как ты себя чувствуешь? Что-то болит?       — Нет… Ан… Антонина Геннадьевна, а почему Ваня не пришел за мной?       — Не знаю, Мариш, может, сам задержался где-то, он же у тебя работает вроде, да?       — Да… А как я домой пойду? Вы же далеко от меня живете, вы не можете.       — Действительно… Так, просыпайся пока, сейчас я подумаю, — старушка повернулась к Волкову. — Ты далеко живешь, дорогой мой?       — Не особо, десять минут отсюда, а что?       — Тогда проводи ребенка до дома, все равно по пути будет.       — Но, Антонина Геннадьевна, я же не нянька ей… А, ладно, провожу.       — Вот и чудесно, молодец, настоящий пионер был бы, — улыбнулась женщина.       Делать было нечего, придется провожать незнакомую девочку, отказать было сложно, тем более пожилой библиотекарше, которая Юру «еще во-о-от таким помнит». Старушка принялась одевать Марину, словно это была ее родная внучка, помогала завязать ей шнурки и застегнуть пуговицы, даже дала какие-то варежки. Раньше Антонина Геннадьевна работала учительницей в начальной школе — прошло лет десять после того, как она вышла на пенсию, но в ней сохранилась искренняя привязанность к детям и жажда стать для них бабушкой. Юра детей не особо любил, особенно маленьких, считал их немного глупыми и странными, но Марина отличалась от других. В ее светло-серых глазах была видна какая-то взрослая тоска и серьезность, будто ей было не девять, а тридцать или даже сорок девять. Такого взрослого взгляда Волков и у многих совершеннолетних не видел, а тут совсем ребенок, третьеклассница.       Наконец, закутав девочку, Антонина Геннадьевна быстро оделась сама и погасила свет, все трое вышли на улицу. Юра глянул на часы: шесть часов и пять минут. Видимо, Марина эта была особенной для библиотекарши, раз ради нее та задержалась на пять минут. Попрощавшись с Антониной Геннадьевной, Волков с неожиданной спутницей направился в сторону дома. Идти было не так далеко, как от спортивной секции, поэтому он мог идти медленнее, тем более девочка еле поспевала за его обычным шагом. Сначала шли молча, тишину нарушал лишь хруст снега под ногами да звуки проезжавших мимо машин, Юра хотел заговорить, но не знал о чем, да и не хотелось спугнуть девочку, возможно, неловким вопросом, которых было множество. Поэтому оставалось лишь ощущать на себе пристальный взгляд Марины и топать дальше, но вдруг она заговорила сама:       — Ты хороший, я тебе доверяю.       — Хм… спасибо. Ты тоже хорошая.       — Я знаю, — засмеялась она. — Но тоже спасибо. А я тебя раньше в библиотеке не видела.       — Да я прихожу днем чаще, а тут мама отправила поздно так, ну и вот…       — Понятно. А какие ты книжки взял?       — Да словари какие-то, мама попросила, она учительница.       — Круто! А я тоже буду учительницей, когда вырасту, я хочу рисование вести! У меня хорошо получается, меня даже на конкурс отправляли, и я там первое место получила! И мне шоколадную медальку дали.       — Вау, правда здорово, — улыбнулся он. — А что ты нарисовала тогда?       — Море, большое такое, красивое! Я очень хочу туда поехать когда-то, там очень-очень красиво и тепло.       — А ты никогда не ездила на море?       — Не-а, но по телевизору видела, и Надя с Катей рассказывали, что там классно. А ты был?!       — Да, как раз когда, такой как ты, маленький был, там реально круто, но жарко очень.       — А по-моему, жарко — это здорово! И я не маленькая вообще-то, мне целых девять лет, у меня почти все зубы молочные выпали уже.       — Ой, ну извини, не заметил такую серьезную взрослую мадам, — саркастично извинился Юра.       — Вот именно! Я не люблю, когда холодно так, это плохо. И зверушкам холодно, они ж мерзнут! У них курток нет никаких, и домиков тоже.       — Зато у них шерстяной покров есть, в отличие от нас, и им не холодно.       — Нет, им холодно, я знаю! А еще Ваня тоже мерзнет.       — Ваня? Братик твой?       — Ага, он у меня самый сильный и лучший брат в мире! Он такой, знаешь… вот как ты, но еще круче, точно, и вообще вы подружитесь обязательно. Ты в какой школе учишься?       — Да через пару улиц от дома, можно сказать.       — И мы там же! А ты в восьмом «б»?       — Ну да.       — А Ваня тоже! Только ты его не видел, наверное, он ходит редко. Но я знаю, вы точно будете дружить, — Марина немного помолчала, а потом продолжила говорить: — А ты что любишь делать?       — Ну… на гитаре играть, эксперименты проводить иногда, читать, еще… — Юру перебили.       — Эксперименты? А какие?       — Разные, по химии. Если говорить простым языком, то смешиваю жидкости разного цвета, и получается небольшое извержение вулкана или что-то подобное, иногда сами жидкости цвет меняют или вообще испаряются.       — Кру-уто… А что у тебя в ушах? — спросила она, указав на черные украшения в них.       — Тоннели.       — Класс! Я такие у друга Вани одного видела, он тоже такой… необычный, и тоже должен учиться с тобой! Я его имя не помню только.       Дальше разговаривали чуть меньше, Марина рассказывала, какие книги она недавно читала, как в школе их водили в цирк и как она летом у бабушки на огороде нашла настоящую гусеницу, Юра же слушал эту информацию с неподдельным интересом, будто ему самому было девять лет. Новая знакомая говорила так эмоционально, что ее просто нельзя было не слушать.       Наконец, оба добрались до пятиэтажного дома, названного Мариной. В голове Юры сразу же пронеслось: «Да я бы сам от такого сбежал». На скамейке во дворе лежал какой-то пьяный бездомный, рядом в мусорном контейнере копошилась крыса, пытаясь найти среди хлама, припорошенного свежим снегом, что-то съедобное. Среди голых деревьев валялись пустые бутылки и даже шприцы, тусклый фонарь еле освещал дорогу. Ржавая и скрипучая подъездная дверь, обклеенная разными объявлениями, была открыта, сразу давая рассмотреть обшарпанный зеленый подъезд со стенами, исписанными неприличными фразами. Марина, проходя внутрь, дружелюбно помахала крысе и сказала: «Привет, Лариса! Там сыр должен лежать, это я тебе оставила». Волков улыбнулся, на секунду забыв об отвращении к месту жительства девочки, подумал: «Не двор — а пипец какой-то, а она еще улыбается, вон, крысу кормит какую-то». Поднявшись на третий этаж, Марина занервничала и стала говорить не так уверенно:       — Седьмая квартира… ты можешь постучать, звонок у нас все равно сломался.       — Хорошо, — Юра постучал три раза. — А кто дома у тебя?       — Мама, папа, может быть Ваня и еще соседи — все должны быть уже.       — Соседи?       — А мы в коммуналке живем, мы, тетя Наташа и дядя Витя, еще баба Маня.       — Ясно…       Юра коммуналку видел всего раза два: в кино и когда приходил в гости к учительнице — и воспоминания были теплые. Все соседи и там, и там дружили, были эдакой большой семьей и всегда помогали друг другу, сама атмосфера такой квартиры располагала. Но в случае с жильем Марины он чувствовал, что здесь все совершенно наоборот.       Через пару минут после стука раздались шаги в прихожей, дверь открылась, и в этот момент Юра приоткрыл рот от удивления и сначала не поверил своим глазам. На пороге стояла ожившая статуя из Древней Греции, прямо как с картинки из учебника по истории: юноша примерно возраста Волкова, среднего роста, с бледной кожей и белыми, как сугробы на улице, вьющимися волосами, только вот телосложение у него было не как у античных атлетов — напротив, незнакомец был чрезвычайно худым, как тростинка, кости сильно выпирали почти везде, как у скелета, при этом на всем теле можно было разглядеть многочисленные синяки и шрамы, которые мальчик пытался скрыть рукавами серой, невероятно большого размера кофты.       Единственным живым элементом в нем оказались глаза — такие же серые и большие, как и у Марины, с огнем доброты, но при этом слишком взрослые и серьезные. Юра сразу понял, что это брат девочки, во-первых, по глазам, а во-вторых, никакого иного подростка в квартире Марина не назвала. Правда, Волков уже успел представить себе какого-то высокого спортсмена, а человек на пороге был противоположностью этому образу. Эта статуя казалась ему странной, отпугивала немного, но при этом заинтересовывала.       Волков не был художником и красоту во всем разглядеть не мог, но именно в этот момент в его разуме поселилось желание смотреть на мальчика как можно дольше, разглядывать каждую веснушку на, словно мел, белом лице, каждую волнистую прядь, каждую ярко-голубую вену на теле, и обнаруживая как можно больше деталей, Юра лишь больше осознавал свой интерес.       Из размышлений о красоте незнакомца, которые, как оказалось, длились несколько секунд, его выдернул радостный крик Марины:       — Ваня, привет! — она бросилась брату на шею.       — Господи, Маринка… — голос хрипловатый, но мелодичный, красивый, можно сказать, нежный. — Я испугался так за тебя, пришел десять минут назад, а ты не дома, эти двое не говорят ничего.       — Ваня, у меня хорошо все! Я с Юрой гуляла, он классный.       — Юрой? — только сейчас мальчик обратил внимание на Волкова. — Зачем тебе моя сестра нужна была?       — Эй, спокойно, я ее встретил в библиотеке и библиоте…       — Ей девять лет. Тебе, как я вижу, четырнадцать, что ты с ней делал?       — Ванечка… — младшая сестра дернула его за край кофты. — Он, правда, хороший, он помог мне!       — Вот именно, когда кое-кто вместо того, чтобы родную сестру искать, дома, видимо, сидел, — недовольно отметил Юра. Да если бы моя сестра…       — А не твое дело это, кто чем занимался, — голос Вани стал намного холоднее. — И я сомневаюсь, что ты работаешь, наверное, только и делаешь, что прохлаждаешься на улице и с девочками знакомишься? А потом что, как Фишер?!       — Если тебя эта информация успокоит, то Фишер мальчиками интересовался только, и его расстреляли давно…       — Мне неинтересно слушать. Все, за сестру спасибо, а сам иди и не приходи больше. И не смей даже подходить к ней, ясно?       Юра не успел ответить, как перед его носом закрыли дверь. Сказать, что он был в шоке, — ничего не сказать. Впервые за свою помощь он вместо привычной благодарности получил в ответ холод и чуть ли не обвинение, что сам Волков — маньяк. «Идиот какой-то, работает он, видите ли. Сестру если хотел найти, то пошел сразу бы искать, а не сидеть дома и наезжать на того, кто тебе ее домой целую и невредимую привел. Ненормальный он, а Маринка — хорошая девочка, милая. Наверное, друзей много», — Юра вздохнул и побрел вниз, все еще мысленно оскорбляя брата Марины и злясь на то, что впервые помог себе во вред и «спасибо» прозвучало сквозь зубы.       Выйдя из дома, он неожиданно зацепился взглядом за одно окно, которое по его быстрому подсчету принадлежало как раз квартире этого странного Вани. И вроде обычное оно совершенно, только горела в нем новогодняя гирлянда вместо обычного света, к тому же можно было четко разглядеть тощую фигуру, которая переодевалась, повернувшись ко всей улице. «Я не удивлюсь, если это Ваня тот, он ненормальным мне сразу показался», — решил Волков и скорее пошел домой, размышляя над тем, как мама обрадуется словарям.

***

      — Почему ты так плохо с Юрой говорил? Он хороший и добрый! — возмущалась Марина, надув губы.       — Марин, ну… бывают такие люди, которые притворяются хорошими, но им нельзя доверять, они так делают специально, чтобы воспользоваться тобой потом.       — Воспользоваться? Как?       — Эх, ну, например… побить тебя или все секреты узнать твои, а потом всем другим их рассказать, — Ваня печально вздохнул, поставив перед сестрой тарелку с ужином.       — А Юра не такой! Ты должен подружиться с ним. И вообще твой друг намного страшнее Юры выглядит, — Марина взялась за ложку. — Снова макароны…       — Мариш, ну не осталось ничего больше у нас, а деньги не скоро дадут. Кушай давай, потом мне заплатят, и я куплю мороженое тебе сразу тогда, хочешь? Любимое твое.       — Конечно, хочу!       — Тогда ешь, набирайся сил, — он сел напротив сестры и налил себе в стакан немного воды.       — А это вкусно, — с набитым ртом восторгалась она. — А чего ты не кушаешь тоже?       — Я? Я ел уже, солнце.       — Хорошо-о, тогда все макароны мне?!       — Ну, если хочешь, то выходит так, не думаю, что родители будут.       Ваня быстро допил воду и, поправив свой привычный неряшливый пучок, принялся мыть посуду, иногда жадно поглядывая на кастрюлю, в которой оставалась как минимум еще одна порция, но сдерживался и продолжал оттирать тарелки от засохшего жира. Марина и так мало ела, надо хотя бы подумать о ней и едой делиться, даже если самому хотелось. Она только растет, а сам Ваня перебьется, съест кусочек жвачки потом или покурит, а ребенку нельзя желудок калечить, ни в коем случае. Пусть хоть один человек более-менее здоровым в их семье вырастит. Тем более ему худеть надо, а то «вес за кофтой сложно прятать будет скоро», по словам самого Вани. Сейчас он стоял в черной домашней майке, которую прятал перед выходом в подъезд, потому что ему казалось, что без балахона сверху сильно заметен жир. Ваня, наконец, вытер последнюю вилку и повернулся к сестренке, доброжелательно спрашивая:       — Как у тебя день прошел?       — Все хорошо было! Мы с девочками сегодня нарядами для кукол поменялись, у моей теперь такое красивое розовое платье есть, как у Барби прям. Еще мы писали диктант, нам уже сказали оценки, у меня две пятерки, я молодец?       — Ну разумеется, Мариш, ты большая молодец, — брат ей слегка поаплодировал.       — А еще… А еще нам сказали, что мы перед Новым годом, наверное, на елку поедем, здорово, правда? Мне можно будет?       — Не знаю… Там родителей же еще разрешение надо, скорее всего.       — А ты свою подпись там поставь! Никто мамину не видел никогда, и папину тоже.       — Зато Галина Федоровна видела мою подпись, Мариш, и мой почерк. Она поймет же сразу.       — Но… но мы что-то придумаем, правда?!       — Правда, правда… Что-то еще?       — Ну, я, как ты и говорил, сразу домой пошла после школы, рисовала, мультики немного посмотрела, а потом… — девочка изменилась в лице, заметно погрустнела. — А потом папа пришел, и они начали ругаться, я к ним заглянула, они на меня накричали и… и потом папа ударил, и они стали еще больше ругаться, и я убежала… А дальше ты знаешь. Мне так страшно было…       — Мариш, иди сюда, — Ваня раскрыл руки, чтобы обнять ее. — Все хорошо, я рядом, они не будут тебя трогать. Я клянусь.       Она быстро нырнула к нему и крепко прижалась, тот почувствовал, как одежда стала немного мокрой от чистых слез, брызнувших из глаз Марины. Он аккуратно погладил ее по мягким, шелковистым волосам орехового цвета и поцеловал в лоб. Так они сидели, пока сестра мальчика не перестала плакать. Затем Ваня отвел ее в комнату и уложил спать, а сам, домыв посуду, стал собираться.       Ночь для него всегда была не временем для отдыха, а самым что ни на есть рабочим, как и день. Ваня тяжело вздохнул и сел за стол, достав из ящика небольшую косметичку и вывалив ее содержимое: ярко-голубые тени, тушь, пудру и несколько видов помад. Краситься мальчик умел чем угодно, даже самой дешевой косметикой, как сейчас, это не заняло и пяти минут. Даже в небольшое зеркало, стоявшее на столе, смотреться не пришлось, все наносилось по инерции и со знанием дела. Затем Ваня распустил пучок и расчесался, несколько раз брызнул на себя парфюмом с довольно резким и не очень приятным приторным запахом, оделся. Такой комплект он хранил в том же ящике с косметикой, под замком, чтобы Марина, к примеру, этого не нашла. Ваня достал из него джинсовую мини-юбку, колготки в сетку и кружевной топ, еле прикрывавший ребра. В таком приходилось работать, сверху он мог набросить короткую пеструю шубу, как коллеги, но не мог купить настолько вульгарный для него предмет, поэтому ходил в тонкой спортивной куртке фиолетового цвета, она немного сочеталась с остальным. Он запер ящик, подхватил с дивана сумочку и тихо вышел из квартиры. Спускаясь по лестнице, он задумался: «Зачем я этим занимаюсь вообще? Ради кого? Ради этих двух, которые не просыхают? Ради Маринки? Ну да, чтобы у нее все было. А что все? Живем как не пойми кто, денег вечно не хватает, а я так же на нескольких работах верчусь… И на этой чаще всего. И вот чего я добился? Соседям показаться стыдно, в школу с седьмого класса не хожу особо, Марину из-за меня травят. А денег нет! Только болячки всякие вечно. Когда-нибудь у меня получится заработать деньги, и я уйду сразу оттуда, вот при первой возможности… Но сейчас еще надо работать, тем более у Марины куртка порвалась, надо купить будет».       Ваня печально плелся по улице, прячась от света, чтобы его не заметили знакомые или соседи, шел долго, пока не добрался до хорошо известного ему заведения с неоновой вывеской, из которого доносилась громкая музыка и восторженные крики людей. Он выпрямился, расслабленно улыбнулся и постучался, тут же вошел. Охранник-шкаф, увидя его, усмехнулся и шлепнул его по заднице, спросив:       — Соска, чего не заглядывал вчера? Тебя клиент требовал.       — Дела были важные, — ненавистным для себя развратным голосом ответил Ваня. — А сегодня есть кто?       — Должны быть, у Анжелы спрашивай.       Он снова улыбнулся и прошел дальше, стараясь сдерживать все отвращение к своей роли и обстановке вокруг. В ночном клубе, как всегда, собралась толпа мажоров и полукриминальных личностей, готовых потратить здесь все свои деньги. Аккуратно обойдя каждого, Ваня увидел за одним из столиков девушку в зеленом платье, медленно потягивающую из своего бокала какой-то коктейль. Он махнул ей рукой и присел рядом, сразу ощутив под собой неприятное кожаное сидение, к которому фактически прилипаешь, и сильный перегар самой девушки, смешанный с насыщенным запахом дорогих духов. Та оторвалась от напитка и поприветствовала Ваню:       — Опа, какими судьбами, Белоснежка? Вчера так тоскливо без тебя было.       — Ну, Анжел, понимаешь, вчера я занят был…       — Конечно, понимаю, к сестренке на собрание родительское ходил?       — Угу, потом всю ночь с ней поделку делали.       — Ясно, ну, ты как-то все равно захаживай чаще, а то кто сестре твоей еще платьишки покупать будет?       — Только я… ладно, работа есть сегодня?       — Для тебя, мой сладкий, работа всегда найдется, — она погладила Ваню по руке, чуть поцарапав острыми и длинными ногтями, покрашенными в ярко-красный. — Тут можешь не ловить никого, в ВИПе постоянный сидит твой, как его, депутат, короче.       Ваня тут же вскочил, поблагодарил Анжелу и, немного танцуя в такт музыке, направился к комнате для ВИП-клиентов. Чаще всего ими были депутаты или бандиты, иногда эти должности совмещались в одном человеке, они не хотели вместе с молодежью находиться на танцполе обычного зала, их сразу провожали в эту небольшую комнату с дорогой мебелью, а именно с парой диванов, креслами, столом из красного дерева. В центре располагался пилон, в этом помещении сделали отличную шумоизоляцию, потому часто кроме удовлетворения своих потребностей эти люди вели переговоры и сделки, Ваня даже слышал, что один раз там кого-то застрелили, но было это только слухами или нет — неизвестно.       Войдя, он одной рукой облокотился о дверной косяк и, увидев того самого частого клиента — мужчину 40 лет с довольно крупным животом, обтянутым роскошным костюмом, — спросил с ухмылкой:       — К вам можно?       — О-о, ну наконец-то, проходи, сладкий. Я весь замучился ждать тебя, ты ведь знаешь, что папочку нельзя так мучить.       «А ты ведь тоже знаешь, что тебя лет на десять закрыть могут. Хотя… тебя нет, всучишь всем по пачке баксов, и ты чист, гнида. Да если бы не связи твои, то давно гнил бы где-то под Южно-Сахалинском, а ты лыбишься, коньяк пьешь, который стоит как моя зарплата в месяц, и чувствуешь себя замечательно просто, сейчас ты потрахаешься еще. Это же тебе удовольствие, блять, это не тебе терпеть, как тебя на огромный член насаживают, не тебе отсасывать же. Накроют тебя как-то все-таки, и таких как ты тоже», — пронеслась мысль в голове Вани. Ему всегда сложно давалось работать, особенно с этим чиновником, которому он нравился очень, к его сожалению. Однако вслух ничего искреннего высказать он не смог, только, все еще борясь с тошнотой, прикрыл за собой дверь и с поддельным удовольствием сел на колени к «папочке».