Кровь на снегу

      Холодный ветер забирался под одежду, проходился прямо по выпирающему позвоночнику, покрытому тонкой кожей, спускаясь ниже, под юбку. Ваня, шатаясь от мороза, шагал по улице, кутаясь в тонкую куртку. Покрасневшие ноги сильно тряслись, по левой стекала небольшая струя крови, из глаз капали чистые слезы от постоянной боли во всем теле и унижения. В сумке лежало семь долларов, он уже посчитал, на что их хватит: две бутылки водки для родителей, скромный набор еды на несколько дней, и еще останется чуть больше двух долларов в копилку. Ване это казалось огромными деньгами, хотя он прекрасно знал, что его коллеги зарабатывали намного больше, одевались лучше, ездили на личных автомобилях и жили в собственных огромных квартирах — он же не мог и мечтать о том, чтобы иметь хоть что-то из этого. Бабки на лавочке у подъезда, да и просто знакомые ему люди, считали, что девушки специально идут на такое ради роскоши и легких денег, Ваня молчал, слыша это, но не соглашался с ними. За годы «карьеры» он давно осознал, кто именно приходит сюда: молодые, обманутые своими парнями-сутенерами девушки, женщины, которые не могут прокормить семью с официального заработка, девочки из неблагополучных семей и так далее. Очень редко встречались те, кто действительно устроился ради роскоши, но и они, скорее всего, притворялись. Ваня не мог осуждать даже последний тип, сам знал: не от хорошей жизни все равно идут сюда.       Сам он нередко задумывался, почему он занимается этим, но ответа так и не нашел. Эта профессия стала рутиной, как, например, отвести сестру в школу, без этого было никак нельзя. Ваня не представлял жизни без нее, слишком рано пришел в эту сферу. Изначально он, конечно, боялся, пытался вырываться из рук, сбежать, позвать на помощь, готов был из окна выпрыгнуть, но не выполнять то, что его требовали сделать. Потом привык. Привык наряжаться вульгарно, привык поздней ночью выходить из дома, привык к шуму и неприятной смеси различных запахов духов и алкоголя, привык к прозвищу «Соска» и стал на него откликаться, привык выполнять все, что скажут, привык сдерживать отвращение и слезы, привык изображать удовольствие, привык быть «хорошим мальчиком». Работа занимала значительную часть времени, постепенно Ваня начал воспринимать ее как необходимость. Тем более отчим всегда говорил, что ни на что больше, чем это, подросток не способен, а тот и сам вскоре стал так считать.       Он остановился, сухо закашлявшись. «Да уж, неудачно я вырядился, надо было свитер сверху натянуть все-таки», — подумал он, прикрыв рот кулаком. Ваня вытер тыльной стороной ладони нос и пошел дальше, все так же трясясь от мороза. Он совершенно не помнил, как оказался в другом районе, ведь вроде как планировал работать только в клубе недалеко от дома, а по итогу очнулся в переулке около совершенно другого заведения с помутненным сознанием и мерзким привкусом во рту. Чуть-чуть оправившись, подросток побежал искать общественный транспорт, чтобы добраться до своего жилья, однако в столь поздний час редко можно было встретить автобус или маршрутку. Голосовать не подойдет: в таком виде любой водитель примет Ваню как раз за того, кем он и являлся, и, возможно, захочет воспользоваться его услугами — в других местах вероятность того, что произойдет такая ситуация, была хотя бы ниже.       Как назло, по пути ничего не встретилось. Даже на автобусной остановке, припорошенной снегом, стояла полнейшая тишина, ни одной живой души, кроме редких бездомных, ночевавших здесь. Сильнее них Ваня боялся только клиентов, поэтому опасался подойти просто так, пришлось продолжить прогулку. Однако от этого ему стало только хуже: кашлял и чихал он теперь намного чаще, тонкая куртка совершенно его не согревала.       Немногочисленные снежинки кружились и падали на землю, создавая небольшой белоснежный покров, который словно пытался собой скрыть несовершенства пейзажа вокруг: лужи, комья серой грязи, мусор, неровная дорога со множеством следов. Ваня поднял голову наверх, разглядывая черное небо с грозными тучами. Раньше среди них можно было увидеть звезды, иногда целые небольшие созвездия — некоторым из них Ваня даже пытался дать сам названия, но сейчас облака и дым от заводов полностью их скрывали. Здания вокруг радости не добавляли, подростка окружали лишь ларьки и пятиэтажные и девятиэтажные панельки, в окнах которых горел тусклый свет, мелькали фигуры людей, доносились различные голоса, особенно крики.       Ваня вздохнул, посмотрев вперед. Вдалеке виднелся его дом, вроде как родной, но настолько отталкивающий и неприятный, что возвращаться никак не хотелось, несмотря на жуткий холод. Мальчик прошел несколько метров и остановился у своего подъезда, сел на скамейку, размышляя: «Маринка, утром если проснется, а меня не будет, то переживать начнет. Значит, надо идти. Но и родители там ведь, причем вряд ли спят, опять скандал, скорее всего… Ладно, когда-нибудь съеду от них все равно и сестру заберу. Пока потерпеть надо». Ваня окинул полусонным взглядом обстановку вокруг и тут же окончательно убедился, что ночевать на улице не выйдет, не было никакого желания снова получить воспаление легких, потому встал и зашел внутрь.       Звяканье и поворачивание ключа в дверном замке разбудило как минимум одного жителя коммуналки, шаги которого раздались в звенящей тишине еле освещенного коридора. Ваня, разувшись, сразу пожалел, что решил все-таки прийти домой, ведь в этот момент его крепко схватила за тонкое покрасневшее запястье мокрая мужская ладонь, из-за нее мальчик почувствовал острую боль. В попытках освободить руку он услышал над своим ухом хриплый и раздраженный голос, обладателя которого тот не мог разглядеть из-за тусклого света и собственного плохого зрения, ухудшившегося после очередной бессонной ночи:       — Явился, шлюха малолетняя. Мать вся из… — мужчина икнул, — …испереживалась вся!       — Ага, вижу я, как она переживает, опять нажралась с тобой и дрыхнет в комнате, — ядовито бросил Ваня.       — Не дерзи! Ты как с отцом разговариваешь вообще, сука?!       — С кем? Когда это ты мне отцом стал… — тот тяжело вздохнул, оттолкнув его локтем и выдернув руку. — Пройти дай.       — Что?! Совсем оборзел?       Мужчина занес кулак и врезал им по лицу подростка, заставив того схватиться за левый глаз. Следом на него посыпались многочисленные удары, из-под града которых Ваня попытался выбраться. Лишь только когда из комнаты их соседки, Натальи, послышалось возмущенное: «Что у вас там происходит? Спать не даете!», то тот угомонился, схватив мальчика за шкирку и потащив его в комнату.       Этого человека звали Николай, приходился он мальчику отчимом и являлся главной причиной, почему Ваня не хотел возвращаться в квартиру. Николай появился в его жизни девять лет назад, и с этого момента не было ни дня, когда подросток был ему рад. Собственно, мужчина думал о пасынке так же, правда недовольство им показывал всегда, даже при посторонних. Мать Вани и по совместительству жена Николая же предпочитала не обращать внимания на эти конфликты и как-то помогать решать их, наоборот, она не понимала, почему сын так не любит ее нового.       Помещение, где проживали родители Вани и Марины, было небольшим, изначально их комната и комната детей представляли собой одно пространство, но позднее появилась перегородка. Желтые обои на стенах во многих местах были содраны, пол — скрипучий и изрядно поцарапанный сопротивлявшимся во время драк Ваней, источником освещения служила лишь слабо горящая лампочка, окна были заклеены газетами. По всей комнате валялся различный мусор — в основном бутылки от спиртного, на частое присутствие которых жаловались другие обитатели коммунальной квартиры, — из мебели имелись только диван, разложенный как спальное место с бельем, не менявшимся уже давно, деревянный круглый стол для попоек, три стула у него и шкаф для с одежды — все, разумеется, находилось в ужасном состоянии. Ваня бывал в этой комнате довольно часто, и для него это ощущалось худшим наказанием на свете. Особенно мальчик боялся, когда отчим заставлял его ложиться на постель, а после этого начиналось то, о чем он мечтал забыть навсегда.       Закрыв дверь, Николай швырнул пасынка, словно совсем маленького котенка, на пол и продолжил избиение. Ему никогда не нравились грубые слова в свой адрес, особенно от Вани, к нему у него изначально появилась необоснованная ненависть, потому каждый раз, когда тот пытался показать характер, Савин его подавлял. Бить он умел хорошо, тем более постоянно практиковался на членах своей семьи, особенно доставалось Ване, чуть меньше Марине и их матери, поэтому спустя пару минут мальчик уже лежал, сильно кашляя и пытаясь остановить кровотечение из носа. Он затрясся, как осина, слегка приподнимаясь на одном локте, и тихо прохрипел:       — Сволочь…       — Что ты там вякнул еще?! Мало было?       — Да это тебя мало в прошлый раз мой знакомый избил. Хочешь, чтобы он опять пришел? Я ему расскажу про тебя обязательно, — Ваня, стирая кровь с губ и подбородка, попытался усмехнуться.       — Вот мразь, зря я тебя жалею так все-таки, совсем распустился… Светка, слышь, что твой выродок позволяет?       С дивана донеслось шевеление и непонятные звуки, похожие то ли на стоны, то ли на маты, то ли вообще на хрюканье, показалась голова женщины, выглядевшей довольно плохо. Помятая, с растрепанными волосами и красными пятнами на лице она приподнялась и просипела:       — Коль, ну че ты разорался опять? Че случилось?       — Ни че, с сыном поговори своим, он у тебя наглеть опять стал, шкура.       — Кто-о?! Ванька, я тебя прибью сейчас… — она попыталась слезть с постели, но застряла между краем дивана и полом.       — Проспись сначала, — Ваня тяжело вздохнул, аккуратно поднявшись на ноги под пристальным взглядом отчима. — Маринка увидит же, что подумает? Она вас боится уже.       — Не ее дело, понял? — отчим положил руку на свой ремень. — Сам че, трезвый? Небось тоже бухаешь там?! Дыхни давай!       — Да не пью я… — возмутился мальчик, но послушно выдохнул на лицо Николая. — Доволен?       — Не дерзи! Щас еще раз ебну тебе.       — Да завались ты уже, — пробухтела женщина. — И так голова от тебя болит…       — Сама заткнись, идиотка! — огрызнулся Николай. — Денег сколько принес?       Ваня закусил разбитую губу, ища в сумке несколько купюр, уже отдельно отложенных для его «сутенера», затем протянул их и, чуть пошатываясь, пошел прочь из комнаты, пока Савин принялся пересчитывать заработанное пасынком.       Последнее, что мальчик услышал, было: «Херово работаешь, тут на три бутылки всего!»       «А ты сам устройся, может побольше получать будешь», — возмутился Ваня у себя в голове, но промолчал и направился в ванную. Она выглядела довольно маленькой, но с относительно высокими потолками, в ней находился самый стандартный набор сантехники: ванна и раковина, над которой висело зеркало, около двери — таз для стирки. Подростка часто ругала соседка за то, что тот слишком долго сидит в ванной, мол, воду тратит больше, чем остальные, но на это у него все же имелась серьезная причина. Каждый раз, возвращаясь домой, Ваня мечтал только об одном — хорошо помыться в практически кипятке. Прикосновения клиентов ощущались на коже слишком грязно и больно, постоянно хотелось это смыть, чтобы не вспоминать снова, как очередной похотливый мужик трогает тело мальчика и думает, что делает так приятно. Конечно, «приятно», когда тебя постоянно лапают там, где только можно, а можно было, по мнению тех людей, везде.       Ваня набрал воды и, быстро раздевшись, сел в ванну, обхватив ноги руками. Он впервые за день принялся рассматривать себя обнаженным, ему всегда было безумно стыдно, когда приходилось так делать, но осмотр оставался необходимостью, чтобы потом обработать повреждения после работы, коих всегда оказывалось много. Ваня скользнул взглядом сверху вниз, оценивая свое состояние, и облегченно вздохнул — ничего ужасного, только несколько синяков и ссадин, бывало и хуже. Он грустно посмотрел на красные колени, вспоминая, как стоял на них полночи и чем занимался. Раздался нервный смех, на глазах заблестели чистые слезы. Подросток опустил голову и зарыдал, размазывая своим плачем косметику по лицу. Ваню трясло и тошнило, он мог только смеяться и при этом реветь, свернувшись комочком в горячей воде. Он не помнил, сколько так лежал, кипяток уже успел остыть, силы плакать закончились, но хныканье продолжилось. Ваня стал размышлять: «Зачем… зачем я шел туда? Зачем я постоянно хожу туда? Они со мной делают, что хотят, а я как будто и рад… Идиот, сам что-то этим двоим постоянно говорю, мол, плохой пример подают Марине, а сам? Шлюха просто, правильно меня отчим называет. Ничего не хочу делать, только трахаться и деньги получать за это, а потом ною, видите ли, больно мне. Не больно…» Последняя мысль отозвалась особым полусумасшедшим смешком. Ваня уставился в одну точку, царапая руки, занервничал сильнее. Он понимал, что еще чуть-чуть подумает и точно сорвется на себя, ведь лезвие, лежавшее на раковине, становилось все привлекательнее для него. «Нет, нельзя. Клиентам не нравится, да и отчим побьет за это снова. Да и ванну отмывать замучаюсь», — Ваня с трудом, но отвернулся.       Он наконец-то нашел в себе силы помыться, с трудом встал и, задернув тонкую шторку, опять открыл кран. Водные процедуры он завершил максимально быстро, завернулся в полотенце и, уже заплетая мокрые кудри в пучок, услышал робкий стук в ванную. Это могла быть только Марина, остальные жильцы или спали, или имели привычку стучать значительно громче и увереннее. Ваня мигом повернул замок и открыл дверь. Девочка напуганно глядела на брата, сжимая в руках мягкую игрушку. Хныча, она тут же кинулась обнимать брата.       — Ваня… мне страшно, они кричат снова, я проснулась, а они дерутся там. А тебя нет, я испугалась.       — Мариш, — он осторожно погладил ее по руке. — Все хорошо, я тут, пойдем. Уложу тебя.       — А ты со мной будешь сидеть?       — Конечно, конечно. Я никуда не уходил.       — А откуда у тебя вот это? — Марина указал на покраснение под глазом и разбитую губу.       — Да ударился случайно, пока мылся. Все нормально.       Заведя девочку в комнату, Ваня нервно прикусил щеку, подумал: «Зачем я вру ей… Она же понимает все, не маленькая уже. Перестанет мне доверять так совсем». За стеной раздался глухой удар, сразу за ним звук битья стекла и поток ругани. Марина залезла на кровать и, трясясь, закрыла уши руками. Ваня бросился к ней и усадил к себе на колени, пытаясь лаской успокоить ее. Не получилось. Сам он тоже сильно волновался, чуть ли не заплакал снова, а тут надо еще и сестру защитить от скандалов, которые мальчик видел на протяжении девяти лет и уже порядком от них устал. Каждый раз все проходило по единой схеме: пьянство, незначительное слово, задевшее либо мать, либо отчима, крики, удары, вызов милиции, иногда арест Николая на пару суток в особо тяжелых случаях, снова пьянство. Соседи давно перестали обращать внимание на их семью, даже участковый приезжал максимально редко, так что единственными, кто как-то переживал в подобных ситуациях, были дети. Лично Ваня постоянно звонил в участок, лично Ваня пытался разнять дерущихся родителей, лично Ваня успокаивал зареванную маленькую сестру, лично Ваня потом убирал битое стекло и отмывал кровь. В последнее время даже он сам не хотел разбираться и участвовать в их ссорах, устал от этого просто, предпочитал уложить Марину, а сам потом уйти сидеть в подъезд или на кухонный балкон, и только иногда засыпал.       Как только за стеной раздался очередной удар, девочка спряталась под одеяло, отвернулась к стене напротив кровати и еле слышно прошептала:       — Ванечка, пожалуйста, скажи им, чтобы они перестали, я их боюсь.       — Мариш… я постараюсь. Пожалуйста, попробуй снова заснуть, тебе же вставать рано.       — Я не могу, они кричат громко слишком. Вань, а почему они ругаются?       — Взрослые часто так делать могут, иногда просто так.       — Зачем? Это… это же плохо.       — Плохо, да, но они не всегда понимают это. Засыпай, пожалуйста.       «Хотелось бы и мне осознавать, почему они так делают. Мариш, знала бы ты только, как мне страшно самому, но угомонить их придется, все равно соседи не помогут», — мальчик сам уже хотел спать, но надо было сначала обеспечить относительную безопасность сестре. Пришлось два раза спеть одну и ту же песню из любимого мультфильма Марины и просидеть с ней еще минут двадцать, прежде чем она наконец уснула. Ругань в соседней комнате не прекращалась. Ваня неподвижно лежал на своей постели, глядя то в потолок, то на лампочку, постоянно гудевшую и моргавшую желтым светом. Глаза слипались, мальчик зевал все чаще, но заснуть он себе не давал. Боялся. Ваня не помнил, когда в последний раз нормально дремал, такое случалось только в гостях у знакомых или когда подросток был уверен, что в доме нет родителей. Сейчас мальчик не чувствовал себя в безопасности, потому и старался не заснуть.       Спустя пятнадцать минут ничего не изменилось, только сон Марины стал крепким и глубоким, а вот ее брат устал лишь сильнее. Неожиданно в комнате родителей выкрикнули его имя, из-за чего Ваня подскочил на месте и немедленно последовал к Николаю и матери.       В примерно этот же час соседка Наталья, недовольная очередным скандалом соседей, посреди ночи вышла, чтобы выпить снотворного. Проходя мимо комнаты Савиных, она услышала, как кричат матом женский и мужской голоса, за чем последовал удар чьего-то тела о стол, вновь женское ругательное возмущение и удар, на этот раз бутылкой, и, наконец, истошный крик как будто девушки. В коридор вылетела изрядно пьяная женщина, тут же ушедшая из квартиры, хлопнув дверью. После из комнаты доносились только всхлипы и ужасающие стоны, иногда шлепки. Наталья раздраженно огляделась и, пробурчав: «Опять Николай с любовницей, что ли? Когда же они съедут?!», направилась на кухню.

***

      Юра с утра находился в довольно странном настроении. Вчерашнее новое знакомство произвело на него значительное впечатление, и Волков не мог сказать, точно ли оно было положительным. С одной стороны, Марина — добрый и светлый ребенок, а с другой — ее брат. У него никак не выходило из головы, что Ваня, возможно, учится вместе с ним, поэтому как только пришел в школу, то открыл классный журнал, поручаемый ему иногда на правах старосты, правда до сегодняшнего дня он туда не заглядывал просто так. Фамилию Вани он не знал, но найти его не составило труда: в классе Юры числился всего один Иван по фамилии Кузнецов, напротив имени которого не стояло оценок. Очевидно, это он. Волков захлопнул журнал и подумал: «А чего он в школу не ходит? Такой важный, работает, видите ли. Я тоже подрабатывал несколько раз, но уроки не пропускал, а этот… оправдывает свое нежелание учиться так просто!»       Перемена протекала непривычно долго, рядом с кабинетом туда-сюда бегали пятиклассники, рядом с самим Юрой сидела компания его одноклассниц, о чем-то сплетничавших, на соседнем ряду громко смеялись несколько парней. Волков не особо любил их, хотя все же привязанность испытывал, зная свой класс всего несколько месяцев. Он перевелся сюда в начале года, тогда же его сразу сделали старостой, увидев в подростке невероятно ответственного человека, коим тот и являлся. Юра постоянно то помогал одноклассникам с домашним заданием, то вместе с учителями проверял тетради, то готовил стихи на различные мероприятия и так далее. Своими качествами Волков сразу заинтересовал нескольких девушек, те пытались как-то привлечь его внимание к себе, но безуспешно — ни к кому Юра симпатии не смог испытать, но они не остановились, и до сих пор он мог получать записки с предложением прогуляться.       Волков листал тетрадку по химии, когда хихикающая Ксюша протянула ему сложенный в четыре раза тетрадный лист. Он удивленно приподнял брови, спросив:       — Ксюш, это что?       — А ты разверни и узнаешь, — она рассмеялась и вернулась к подругам.       Юра мигом спрятал руки с бумажкой под парту, разворачивая послание, и прочитал про себя: «В субботу дискотека у меня. Пять часов, приходи», ниже стояла подпись самой Ксении. Юра снял очки и потер переносицу, зажмурившись. Волков действительно страдал от повышенного внимания девушек из его класса, и он выбросил бы записку сразу, но задумался, стоило ли. «Суббота через три дня. Родителей все равно дома не будет, на волейбол не надо… Может, стоит сходить? Общаться я люблю, главное — лишь бы эти не приставали. Пойду, скорее всего». Незаметно от Ксюши он спрятал листок в карман брюк и продолжил изучать конспекты.       Неожиданно практически над его ухом раздалось «завались, жид», сопровождающееся ударом по чьему-то лицу. Волков мигом нацепил стекла обратно и обернулся. Миша, который только что смеялся над дурацкой шуткой про одноклассника, сейчас сидел на парте, совершенно напуганный и с дрожащими губами, зажав истекающий кровью нос. Рядом с ним, смеясь, на подоконник облокотился парень, которого Юра видел не особо часто, потому даже фамилию его не помнил. Выглядел тот, по мнению Волкова, довольно специфично: бритый, в уличных ботинках, сильно побитый и поцарапанный, со спущенными подтяжками и в черном. Сам Юра всегда возмущался, когда кто-то приходил на уроки в неформальной одежде, а не в чем-то, хоть отдаленно напоминающем форму, — сам он постоянно носил рубашку и брюки, — и этот парень не стал исключением. «В берцах, в классе, сдурел, что ли? Скинхед какой-то, по-моему…» — промелькнуло в голове Волкова. Мягко говоря, он был поражен, но ничего не успел сказать, ведь тут же очнулся Миша, заявивший:       — Георгадзе, ты охуел совсем?!       — А у тебя язык прорезался неожиданно? Ебнулся ты, Абрамов, тебе сломанного носа мало вообще! Я просто не хочу, чтобы отца вызывали сегодня, а так, честно, врезал бы так, что ты заплакал бы.       — Да пошел ты, тебя это вообще ебать не должно.       — Что? — скинхед был удивительно спокоен. — Фраза «Глобус петушару этого защищает еще» меня ебать не должна, да? Ладно, насрать мне на «глобус» уже, называй как хочешь, тем более ребячество это, но Кузнецова обзывать не имеешь права.       — А кто мне запретит, ты? Вот сейчас возьму и, вон, Волкову пожалуюсь на тебя.       — Ну давай, настучи на меня еще, крысеныш.       — Да ты…       Юра вздохнул, уже понимая, что его ждет. Миша, все так же зажимая нос, направился к парте Волкова и стал рассказывать о том, как «злой и ненормальный Георгадзе ударил Абрамова просто так», сам староста в это время продолжил читать конспект, делая вид, что внимательно слушает. Разбираться в конфликтах одноклассников он не считал своей обязанностью, ведь не маленькие дети они все. Миша продолжал бы возмущаться и дальше, если бы не прозвенел звонок, заставивший парня вместе со своими дружками поспешить на урок. Юра уже и сам стал собирать вещи в рюкзак, когда к нему подошел тот скинхед и сказал:       — Не слушай его, честно, пиздит как дышит.       — Да я и не собирался, зачем? Кстати, напомни, пожалуйста, как тебя зовут. Звучит абсурдно, но я просто до сих пор в именах ваших путаюсь.       — Женя Георгадзе, — парень протянул Волкову свою расцарапанную ладонь и улыбнулся. — Так сказать, рад знакомству.       — Я тоже, — Юра пожал руку в ответ. — Три месяца с вами учусь, а запомнить всех так и не смог. Ты скин, что ли?       — Именно, — по выражению лица Жени было очевидно, что ему приятно сказать об этом.       — Скинхед с грузинской фамилией, серьезно?       — Что-то смущает? Фамилию не выбирают, понимаешь, да? Идеология не запрещает.       — Удивительно, — Волков изогнул бровь в изумлении. — Так вот, ботинки, конечно, у тебя крутые, но в школе стоит носить нормальную одежду, а самовыражаться можешь за ее пределами, то же и с драками. На улице дерись, чем ты, видимо, и так занимаешься, а здесь не стоит.       — Какой ты занудный, господи. У тебя вон, видно, что тоннели есть, а сам весь из себя деловой, блять. Насчет шмоток может и учту, но с драками… Тут уж без насилия никак нельзя в этой ситуации, понимаешь, да? Меня Абрамов заебал уже, раньше меня оскорблял, сейчас других.       — Кстати об этом, а кого он петушарой назвал? И что это значит?       — Да про Ваню он, постоянно пиздит, что он педик.       — Про Кузнецова? Он же школу не посещает.       — Ну поэтому и не ходит, понимаешь? Я так же делал бы, если честно. Ладно, Волков, пойдем, тебя химичка, любимчика своего, может и не убьет, а вот меня да. Сядешь со мной?       — Зачем? Мне и одному вроде неплохо.       — Кому неплохо, а кому пиздец, потому что учебника нет.       — Учебника нет?! Как ты пришел в школу без него? — Волков относился к этому предмету с особым трепетом, потому с трудом терпел безалаберность по отношению к нему.       — Собака сгрызла, — Женя равнодушно пожал плечами.       Оба вышли из кабинета и направились на урок химии, который прошел вполне спокойно. Новый сосед по парте Юру не раздражал, наоборот, с ним было довольно приятно: Георгадзе сначала пол-урока спал, а потом проснулся и резко стал вполне прилежным и все внимательно записывающим учеником. Сам Волков, когда выдались свободные пять минут до звонка, решил снова подумать о Ване: «Так он, оказывается, гей. Ну по нему видно даже, тем более он еще и на девочку похож внешне. Вот бы узнать про него его поподробнее… Так, что у меня в голове?! Этот Кузнецов вчера меня оскорбил, а теперь я им забил весь разум, нельзя так. Он сам, наверное, довольный дома лежит и обо мне точно не думает. Все, отставить».       Как только началась перемена, Женя убежал курить, перед этим раза четыре поблагодарив Юру за предоставленный им учебник, а сам Волков направился к своей классной руководительнице, чтобы передать журнал. Она, довольно молодая приятная женщина, но со строгим взглядом, неторопливо проверяла тетради учеников и, не отрываясь от своих дел, сообщила только прибежавшему парню:       — Юра, я тебя полдня ищу! Ты мне очень нужен.       — Что такое, Екатерина Петровна? Парты новые перенести в кабинет надо? В спортзале кольцо баскетбольное опять перевесить?       — Нет, к тебе задание есть, творческое. Нужно плакаты нарисовать.       — Плакаты? Какие?       — Тематические, в каждый кабинет по две-три штучки. Например, для химии с этими, молекулами всякими, для географии с рельефом земли и так далее. Просто нарисуй основное, ну и интересные факты можно, если знаешь. Ах да, ну и для столовой один про то, что руки мыть надо.       — Екатерина Петровна… я не художник ведь совершенно!       — Юра, ты принижаешь свои способности. Тем более ты ответственный такой, верно? Я тебе могу это доверить.       — Эх, хорошо, когда принести надо будет это все?       — Давай через… две недели. Тебе будет достаточно?       — Возможно, — после Волков сказал себе под нос. — Если найду того, кто нарисовать сможет.       — Отлично! Я тебе сейчас денег на ватман и краски дам, ну и после уроков можешь приступать.       Юра вежливо поблагодарил учительницу за несколько аккуратно сложенных купюр и горсть мелочи и вышел из кабинета. Остаток учебного дня он провел в раздумьях на тему того, как он будет рисовать эту гору плакатов. О таком его точно никогда не просили, да и основание, почему именно Волков, звучало странно и натянуто. Просто на него свалить все легче, Юра ведь безотказный. Только он действительно не умел рисовать, его навыки находились на уровне «палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек», а для того, что будет потом долгое время висеть в классах, требуется определенный профессионализм. Забрав из гардероба свою куртку, Юра сел на скамейку и принялся переобуваться, и тут к нему вновь подошел Георгадзе. Выглядел тот веселее, чем после небольшого конфликта перед химией, только воняло от него сигаретами, поэтому Волков мигом отодвинулся от него. Женя плюхнулся рядом и поинтересовался:       — Чего кислый такой?       — Да тут… проблема одна. Ты умеешь рисовать?       — Умею, но меня арестовывают и на учет ставят за такое. А что?       — Господи, думать не хочу даже, за какие именно художества тебя на учет поставили, — Юра поморщился. — То есть нормально не умеешь?       — Ну да. Так с чего тебе сдалось это?       — Плакат нарисовать, сам не умею, нужна помощь. Знаешь кого-то, кто хорош в этом?       — Ебу я? — агрессивно отозвался тот. — Ну хуй с тобой, дай подумаю… Точно! Ваня рисовал охуительно всегда.       — В… Ваня? А никого другого нет? Может, из девочек есть хоть одна художница?       — Юрец, если тебе так хочется клеить девочек, то рисульки свои не приплетай сюда, тебе что важнее?       — Да плакаты, конечно, да… Ну, просто, точно только он умеет?       — Бля буду, только он, серьезно.       Новость о том, что Волков в любом случае будет вынужден идти к Ване, чтобы добиться красивого результата, его не обрадовала. Юру вчера за порог выставили совсем невежливо, поэтому совсем не хотелось опять туда приходить. Только вот было то, что все-таки привлекало его в этом — возможность узнать Кузнецова поближе. Может, он и идиот, но как минимум с очень симпатичной внешностью, которую тот предпочел бы рассмотреть получше. Да и снова пообщаться с Мариной, если повезет, Юра был не против. Он распрощался с Женей и вышел из здания школы, размышляя над своим решением. Вчерашний адрес он запомнил и сразу рассчитал, что до дома Вани идти ближе, чем до жилья самого Волкова, а так как на улице как раз неожиданно был сильный мороз, норовящий заползти под шапку и куртку, то, исходя из этого, Юра окончательно убедился, что Кузнецова стоило посетить. Конечно, вряд ли он там согрелся бы, но все лучше, чем бежать к себе с ледяными ногами и руками, а так и чаем могут напоить, если жильцы окажутся в хорошем настроении.       Дверь в подъезд так и осталась незакрытой, Волков сразу прошмыгнул внутрь и поднялся на третий этаж. Несмотря на обшарпанность, лестничная площадка пахла хлоркой, будто ее только что вымыли, это порадовало обожавшего чистоту Юру. Даже бычки не валялись на подоконнике, словом, все вполне цивильно, смущало лишь одно — надпись, оставленная белым мелом рядом с седьмой квартирой: «Сосет за бакс» — и ниже номер телефона, было очевидно, что эдакое рекламное объявление кто-то уже пробовал стереть. Юра недовольно поморщился, подумав: «Ну и зачем это? Хорошие стены, а на них мусор всякий. Да и про кого это?» Он остановил свой взгляд напротив входа в коммуналку и, набрав побольше воздуха в грудь, настойчиво пару раз постучал. За ней послышался детский голос и какое-то шевеление, следом поворот замка. Дверь приоткрылась совсем чуть-чуть, можно было увидеть в проеме половину худого, сильно бледного лица с большим серым глазом, подведенным черным карандашом. Хрипловатый голос спросил:       — Кто?       — Волков Юра, — мысленно он очень обрадовался, что ему открыл Ваня.       — Дверью ошибся, — тот тут же стал закрываться обратно, но Волков схватился своей рукой за косяк.       — Да стой ты! Во-первых, добрый день.       — Без твоего появления он был бы намного добрее. Что нужно? Зачем пришел опять?       — Впусти сначала, тогда я скажу. Не люблю с дверьми общаться.       — Нет, это тебе надо, поэтому сам расскажи сначала, а потом, может, я и открою. Говори, чего тебе надо?       — Да тут… мне сказали, что ты красиво рисуешь, а мне как раз…       — Врут. Все, иди, у меня дела есть.       — Кузнецов, ну не выделывайся ты, дослушай! Мне помощь нужна твоя.       — Моя? С чего это именно я тебе понадобился? Иди ищи других идиотов, правда.       — Да ты сам идиот, открой дверь! У меня ноги отвалятся сейчас, здесь дубак, а ты выделываешься. Не понравится предложение — я уйду мигом. Будь ты человеком!       Вдруг за спиной мальчика раздался Маринин голос, сказавший: «Ну Ваня, он же хороший! Впусти его, а то там действительно холодно». Мысленно Волков раз пять поблагодарил девочку, он уже был уверен, что если она захочет, то Кузнецов Юру потерпит, ведь об этом попросила любимая сестренка. Он выдохнул, протерев запотевшие от мороза очки, пока Ваня возился с остальными замками, открывая дверь полностью. Наконец, тот распахнул ее и, стыдливо опустив голову, предстал перед Юрой полностью. Волков ахнул, увидев его целиком. Белая кожа рук была рассечена красными полосами и царапинами, правый рукав футболки, похожей больше на половую тряпку, чем на одежду, наполовину оторван, у скулы кровоподтек, под глазом растекся фиолетовый синяк, несколько таких же оказались на шее. Губы и воротник испачканы запекшейся кровью, последний к тому же со следами чего-то белого. Еще Юру удивил тот момент, что Ваня постоянно сжимал ноги вместе, словно ему было больно стоять. В целом состояние Кузнецова было, мягко говоря, плохим, тот скрестил руки на груди и, подняв взгляд на шокированного Юру, холодно произнес:       — Ну заходи, раз хотел так.