В плену льда

      — Эмма, — слышу тихий, знакомый голос, после всего, даже не знаю реальность это или очередные эксперименты.       Яркий свет слепит глаза, заставляя их слезиться. Сил нет, мысли больно бьют по вискам, причиняя дискомфорт. Запах изменился, но точно ли это не галлюцинации сказать не могу. Слишком долго я ждала спасения, чтобы перехотеть спасаться вовсе.       Из-за ламп ничего не вижу, не понимаю где я.       — Мартышка, — голос Джессики, будто под толщей воды, нереально, невозможно, нашли?       Её пальцы крепко обхватывают запястье, причиняя боль, травмируя кожу, но движения не похожи на то, что было раньше. Нежнее, аккуратнее, словно боится напомнить о том, что происходило там.       — Джесс? — еле слышно, но на пределе своих возможностей выдаю я, стараясь четко выговаривать каждое слово, но кажется, всё равно получается каша из букв, — Мне больно.       Эта фраза заставляет женщину резко отпустить запястье, словно температура моего тела поднялась до двухсот градусов и обожгла её.       — Прости, — голос Сильвы звучит виновато, кажется, что в это емкое, простое слово, она вкладывает сильно больше, чем извинения за причинённое неудобство, — Хочешь пить? — чувствую, как в комнате становится невыносимо душно, то ли от количество людей, которое мне удается разглядеть, то ли от палящих ламп прямо надо мной, окна закрыты, воздух спаренный, толпятся, будто я музейный экспонат.       — Вспомнила, — облегченный вздох Розалинды эхом раздается в маленькой комнатушке, но она не подходит, нерешительно мнется около стены, сколько же еще граней скрывает эта личность?       Не подходят, стоят около дверного проёма, наблюдают, жалеют, но не могут простить себе случившееся со мной. Винят в этом себя.       Джессика, которую, наконец-таки удается рассмотреть, будто бы постарела за эти месяцы, осунулась, окончательно потеряла блеск в глазах, совершенно не выглядит счастливой, аккуратно подносит стакан с ледяной водой, которая больно обжигает раны на губах. Свежая, чистая, вкусная. Я пью медленно, большими глотками, впервые осознавая в каком аду я находилась, будто бы психика намеренно блокировала эти мысли, чтобы я окончательно не сошла с ума.       — Невыносимо, — четче выговариваю я, боль становится сильнее, организм расслабляется, позволяя всем рецепторам работать.       — Что с тобой делали? — с ненавистью, яростью, злостью, интонации голоса, которые я никогда раньше не слышала от Даулинг, как бы не пыталась вывести мать на эти эмоции, — Эмма, они пожалеют, — данное обещание Фара сдержит любой ценой.       — Она еле говорит, — поправляет её Хейл, — Дай ей немного времени, а потом уже будем думать о возмездии, — усмехается Роз.       Осталась здесь. Вернулась, не уехала, не бросила. Чего же это стоило ей? От королевской семьи я получила один важный урок, ничего не дается бесплатно, у всего есть цена.       Головная боль с каждой секундой нарастает, открыть глаза почти невозможно. Смотреть на свет — тем более. Как бы я не пыталась, все было будто бы в старом, некачественном фильме. Герои — резко стали второстепенными, кино — черно- белым, а я — тряпичной куклой, бесполезно лежащей на койке, не в силах уловить смысл их разговора. В какой — то момент голоса начинают смешиваться, шепот превращается в жижу, проходящую мимо ушей, а мне хочется остаться в тишине, но ни в коем случае не хочется оставаться одной.       Больно. Плохо. Отвратительно.       Вкус грязи, до сих пор чувствуется во рту. Мерзость от того, что со мной делали в этой клетке оседает на каждом миллиметре моего тела. То ощущение безысходности от нахождения и непонимания комом стоят в горле.       Как он мог это делать со мной? Приближенный к Фаре, усердно играющий товарища, так искусно издевался надо мной, ставя опыты, проводя эксперименты.       — Где Харви? — еле выговорив его фамилию, хочется блевать, не раскрывая глаз, то ли от собственной невыносимой боли, то ли от того, что не хочу видеть сожаления на их лицах, мне важно знать, что профессор и его дружок пойманы.       — Эммс, — звучит не очень обнадеживающе, интонация Джесс хорошо известна, слишком мягко и приторно, стелет, чтобы падать было не больно. Но она не учла, что за время её отсутствия я здорово повзрослела. Нянька больше мне не нужна, так пусть наберется храбрости и скажет, как есть.       — Мы не будем обсуждать это с тобой, — железный голос разносится где-то около стены.       Не считает меня за человека? После её побега в родные края, меня вообще мало волнует то, что она говорит. Розалинда — не истина, не указ и не та мать, которую я буду слушать. Слишком много пропущено, слишком много недосказано, слишком мало признано ошибок и непозволительное количество их сделано.       — Жаль, что тебя никто не спрашивал, проваливай на свой север, — грубо, размазано, слышу резкие шаги и то, как моментально они прекращаются, не дойдя до меня.       Знаю, что Фара схватила Хейл за руку, не позволяя ярости вырваться наружу. Мать оказывала на нее действие похлеще, чем бутыль валерианы на котов. Тяжелый вздох и недовольное цоканье. Даулинг не позволит ей подойти ко мне ближе. Жалеет меня, прощает все ошибки и я понимаю, что еще долго смогу ездить на этом чувстве вины, вытягивая веревки, может быть весь этот пережитый мной ужас стоил того, чтобы директриса Алфеи была у меня на побегушках и наконец свозила меня в Диснейленд играя в примерную мамочку?       — Эмма, мы знаем, — Фара и ее неполученное образование психолога вступают в игру, пытаясь вывести меня на душещипательный диалог, где в конце наше трио идет по берегу моря и радостно держится за руки, — Мы знаем, что тебе тяжело, — она запинается, аккуратно выбирая слова.       Ничерта они не знают. Иглы, длинные, тонкие, острые, входящие под кожу с непонятной жгучей смесью. Ухмылки, издевательства, избиение меня, словно я не больше куска говядины, висящей на витрине. Там — я не человек, так, живая экспозиция, звереныш, которого можно накормить помоями, водой с их мерзкой слизью изо рта, где нет даже условий, для того, чтобы я могла элементарно сходить в туалет. Это тяжело?       Или то, что я полгода изводила себя мыслями и алкоголем ощущая себя ровным счетом никем, так, призраком. который ничерта не знает, не помнит, не чувствует. Эфемерные воспоминания, ненастоящие, гнилые, пропитанные ложью. Это тяжело?       Что из этого она знает? Что попытается понять?       Почему не может честно признаться в том, что понятия не имеет о том, каково мне? Даже сейчас.       — Мартышка, мы смогли поймать только второго урода, Харви будто испарился, — единственная, у кого хватило смелости признаться, от правды мир не рухнул, стены остались стоять на месте, я не сдохла от чувства несправедливости, — Мы ищем его.       Бесполезно. За ним совершенно точно кто-то стоит. Он не ключевая фишка в этой истории, и все в этой комнате осознают, что Бен действовал не в одиночку. Его недооценили, но он не предводитель этого фестиваля мучений.       Окна открыты, ветер задувает сквозь них свежий воздух. Аромат вишни из сада, растущая прямо под окнами больничного крыла. Живая, настоящая, пахнущая чем-то горьким, смешанным с надеждой на новое начало. Хочется распахнуть глаза, подняться, забыть об этих ноющих ранах разбросанных по всему телу, но с тем, что творится внутри сил совладать нет.       — Спасибо, — искренне, то, что я должна была сказать Сильве очень давно, — Спасибо, Джесс, — из всех сил, которых у меня нет, я аккуратно дотрагиваюсь до неё, — И прости меня, — она знает за что, можно было выбрать и более подходящее время, но последние месяцы отчетливо показали, что завтрашнего дня может и не быть.       Она прижимается, не в силах сдержать порыв нежности в мой адрес, обхватывает, не замечая, что причиняет боль, но я терплю. Знаю, что это нужно нам обеим. Волосы щекочут мое лицо, слышу, как она тяжело дышит, почти задыхается, как слеза предательски стекает по ее лицу, падая на мою кожу. Такая родная, невыносимо преданная мне и предавшая меня же.       Время как будто остановилось, замерло, стрелки часов прекратили свой ход. Не было этого предательства, её исчезновения, моего похищения, были глупые ссоры из-за новых туфель, бессмысленные разговоры, ароматный какао по вечерам, обсуждение всех наших знакомых. И только мы вдвоем, наша небольшая квартира, ее ночные смены в больнице и моя старшая школа, обиды на Фару и как мне казалось, её каменное безразличие.       Прошлое не изменить, не исправить, не исключить из памяти. Ошибки совершены, а выборы были сделаны. И вот мы все здесь. В это небольшой палате, а приблизиться ко мне, духу хватило лишь у Сильвы. Когда- то, я считала, что меня больше не нужно забирать с продленки пораньше, что ни Хейл, ни Даулинг мне даром не сдались. Но я ошиблась. Я чертовски прогадала, и сейчас, больше всего на свете, мне хотелось, чтобы не Джесс была рядом, а эти две, напрочь отбитые, неисправимые, конченные, но мои.              — Джесс, ты можешь сходить в мою комнату и принести чистые вещи? — она знает, что это всего лишь повод, аккуратно встает, поправляет прядь моих волос, заправляя их за ухо, и оставляет нас, позволяя исправить всё то, на что не хватило сил и смелости раньше.       Неизменный звук каблуков Сильвы, стучит по мраморной плитке, держу пари, что туфли на ней шикарные и будь во мне чуть больше сил, я бы непременно выкрала у нее очередную пару. Захватив по пути какую-нибудь классную сумку.       Стук стих, но ни Роз, ни Фара, даже не шелохнулись, неужели я самая инициативная в этой семейке? Или им просто это не нужно?       — Мам, — пытаюсь развернуть голову в их сторону и раскрыть глаза, но боль, новой волной напоминает о том, что со мной происходило и не позволяет выполнить запланированные действия, и Даулинг, и Хейл, обращают на меня внимание, после чего подходят ближе и садятся на противоположную койку, пружины которой, впиваются в бедра, под весом женщин, а скрип стоит на всю небольшую комнату.       Уставшие, растерянные, расписавшиеся в собственной беспомощности.       — Нам жаль, малышка, — впервые за долгое время, Фара обращается ко мне так. Последний раз было лет в восемь, когда она повела меня на спектакль, который был дико скучным, а мне не пришло в голову ничего лучше, чем вылезти на сцену и раздавать указания, откуда я отчетливо помахала Даулинг рукой, гордясь, что смогла научить этих бездарей выступать, лицо матери, было красным, словно ее несколько раз обмакнули в гуашь, но мне казалось, что я великий критик и режиссер, конечно, нас вывели оттуда спустя пять минут моего неожиданного экспромта, и Фа, чтобы не наговорить лишнего, повела меня есть эскимо. Я ненавидела мороженое, но села и покорно запихивала это в свой рот, боясь возмутиться, потому что мать и так была мною недовольна.       — Когда мне станет получше, я хочу поехать на море, с вами двумя, — я начинаю вить веревки, ведь чувство вины — ключевой двигатель прогресса, слышу вздох Фары, которая почти готова возмутиться и оспорить мое желание, но её резко прерывает Хейл.       — Мы обязательно отправимся и погуляем по берегу, — звучит твердо и бескомпромиссно, так же, как и любая фраза выходящая из уст Розалинды, больше похоже на приказ.       — Обещаешь? — спрашиваю, вспоминая, когда видела ее предпоследний раз, до того самого рокового дня на вечеринке, знаю, что клятвы Роз нерушимы. Она искусно манипулирует, всегда ищет выгоду, знает, как нужно походить, чтобы одержать победу, но она никогда не нарушает обещаний.       — Да, — твердое, непоколебимое, однозначное.       Хейл аккуратно садится ближе, нарушая расстояние между нами, то, на что до сих пор не решается Фара, оставшаяся сидеть напротив.       — Больше никто не позволит себе обидеть тебя, — клятва высеченная на камне, обещание данное даже не мне, скорее самой себе, закон, который никто не посмеет нарушить. Почти никто.       -Дорогая, — раздается знакомый голос в дверном проеме, там же, где стояла ее дочь, — Бабушка хочет забрать наследницу, — приторный, лживо- вежливый голос разносится, еле долетая до меня, — Договор дороже семейных уз, — усмехается, проходит по узкому коридору, цепляясь платьем за стоящие койки, у меня получается открыть глаза, я смотрю на ее размытый профиль, так похожий на Розалинду, но ожесточеннее, невыносимее, намного безразличнее к окружающим. Власть явно наносит свой отпечаток на лица правителей.       — Мы не заключали никаких сделок, — Фара выходит из транса, подрываясь, перекрывая мое тело своим. Не позволяет Изабель приблизиться ко мне, сократить между нами расстояние.       — Вы — нет, — усмехается, почти не потратив усилий на эту эмоцию, — Его заключила со мной Джессика, дабы найти наследницу.       — Вот сука, — разносится рядом со мной стальной голос Хейл, — она привстает от меня, становясь рядом с Даулинг, все вокруг расплывается, я уже не отдаю отчет в происходящем. Только полоумной бабки сегодня не хватало, — Зачем она сделала это и что ты теперь хочешь?       -Её, — королева тыкает в меня указательным пальцем, увешанный перстнем, размером со спелую черешню, да и цвет камня был аналогичным большой ягоде, — Будем драться или вы просто отдадите мне свою дочь?