В плену льда

      Пахло старостью и сыростью. Несмотря на величество замка, внутри все было серо и обезличено. Осматриваясь вокруг, не было ни единой вещи, за которую я бы могла зацепиться взглядом. Скульптуры, картины, реликвии под стеклом — всё это напускное, никак не отражающее сути. Помехи, не имеющие значения, упорно скрывающие главное — это место давно умерло.       Изабель шла впереди на несколько метров, ни разу не позволяя замедлить шаг, чтобы осмотреться, не было ни секунды на промедление. Всё выверено до мельчайших деталей, королеву явно раздражала моя нерасторопность и желание останавливаться около каждой стены. Она так привыкла к окружающим её вещам, что для неё всё это было не больше наскучивших декораций. И я намеревалась стать одной из них.       Во всём безумии, происходившим последние месяцы со мной не было ни грамма смысла, ни капли оправдания, ни одного ответа, маячившего на горизонте. Что-то сломалось, безнадежно потерялось, было необъяснимо. Как я, приехавшая в Алфею меньше года назад, сейчас шагала по длинному, казавшемуся бесконечному коридору замка в Полярисе.       Джессика плелась сзади, а чувство вины было за много километров до неё. Мы не разговаривали, казалось, что все темы резко иссякли, а оправданий для поступка не нашлось. Тишина, заполнявшее пространство давила, мысли беспорядочно путались в голове. От жалости к себе до полной ненависти. И каждая мысль заканчивалась тривиальными вопросами «почему?» и «за что?».       Каждый раз, когда казалось, что хуже быть не может, судьба искусно показывала обратное. В начале года, я упорно верила в то, что мой перевод на втором курсе — это неизбежный конец жизни, да и всего мира в целом, трагедия казалась настолько масштабной, что представить мучения посерьёзнее, было практически невозможно. А потом, судьба готовила подарки всё больше и круче предыдущих. Розалинда в стазисе, её чокнутые родственники, потеря памяти и выпавшие три месяца в Первом мире, поддельная семья, ножевое ранение, клетка с психами и Джессика, продавшая меня бабке. И вот я здесь. Шагаю по безнадежному коридору, который кажется бесконечным.       — Твоя комната, — вырывая из мыслей, ледяной тон, от которого мурашки разносятся по всему телу. Голос — ставший очередным приговором, я вновь чей — то подопытный кролик, не имеющий права на мнение, голос, свободу, в конце концов.       Королева стоит, словно одна из статуй вокруг. Величественная, могущественная, безразличная. Ни единой эмоций не проскальзывает на её лице. Она властная, из собственных интересов, всё, что у нее осталось это забота о королевстве. Любовь, семья, чувства — всё это кажется Изабель блажью, ненужными элементами. Думается, что и души у неё не осталось, продала кому — нибудь или выкинула за ненадобностью.       Она ждет, пока я зайду внутрь. Вероятно, жизнь покинула это место много лет назад. Чисто, вымыто, пусто, словно в тюрьме, единственное, что отличает это место от темницы — панорамные окна в пол и отсутствие решёток на них. Массивная деревянная кровать, письменный стол в углу, большой платяной шкаф. Для такой просторной комнаты слишком мало вещей, все они тёмные, лишающие комнату света.       — Как тебе? — спрашивает ради приличия, навряд ли, она наймет дизайнеров, если я скажу, что мне не нравится.       — Как в склепе, — проходя вдоль стены, уточняю я, — Хотя, — протягиваю гласные, закусывая губу, — В склепе и то повеселее, — ловлю ухмылку Джесс, стоявшую в дверном проёме, вероятно, она единственная здесь, кто умеет испытывать эмоции.       — Привыкнешь, — фраза, которую я миллион раз слышала из уст матери, теперь стало определенно ясно — это семейное. Ничего другого я и не ожидала услышать, — Твои занятия начнутся завтра, расписание лежит на столе. Обед через час, — ощущая себя в армии, слушала всё то, что излагает Величество.       Бабуля была не только безразличным диктатором, она была определенно не в себе. Взглянув на расписание, я была однозначно уверена в том, что женщине нужен психиатр. Подъем в шесть утра, ни одного перерыва, практика за лекцией, лекция за практикой, ни единой свободной минуты, больше похоже на то, что я приехала в замок и устроилась персональной рабыней.       — Здесь нет ужина! — возмущенно воскликнула я, недовольная тем, что даже обедать придется по расписанию.       — Уроки этикета не вмещались в твой график, — спокойно произнесла бабуля, не собираясь отменять абсурд, написанный ею.       — Ты на полном серьёзе, решила заморить меня голодом, чтобы я умела различать в какой руке должна держать вилку? — обстановка накалялась, мне казалось, что женщина на секунду закатила глаза.              — Этикет — основа, которой ты не обладаешь, — Изабель покосилась на Сильву, всё еще стоявшую в дверном проеме, — Будто воспитывалась в хлеву, — тут глаза уже закатила Джессика, но комментировать не стала, — Сегодня ты осваиваешься в замке, а завтра твой отпуск заканчивается, и ты живешь по моим правилам. И, запомни, мы — не ровня, — уж это, она показывала при любой удобной возможности, ощущение, что корона так сильно давила ей на голову, что даже в комнате без зрителей, отключить в себе королеву, женщина не могла, — Располагайся, — она остановилась около Джесс, выходя из комнаты и оставляя меня в одиночестве, — И надень на себя, что-нибудь поприличнее, нежели это рванье, — глядя на мои джинсы, с ноткой презрения проговорила королева и покинула спальню.              Джессика заправила волосы за ухо, не решаясь войти внутрь. Ей было мерзко, противно, совесть заживо грызла её, а чувство вины, тяжеленым камнем тянуло Сильву на дно. Она даже в глаза мне посмотреть не могла, осуждая, наказывая, ненавидя себя за принятое решение. Джесс была уверена, что предала меня, Фару, Роз. Теперь, будучи уверенной в том, что принятое решение не стоило этих последствий. Слов не находилось, а совесть истязала женщину.              — Джесс, — я понимала, почему она это сделала, и винила себя, Сильва гораздо больше моего, — Всё будет хорошо, — я врала, плохо, безобразно, это было видно невооруженным глазом, понятно самому отбитому дураку, что хорошо уже не будет, дальше нас ждёт тотальный пиздец.              Она улыбнулась самой фальшивой улыбкой из всех возможных. На каком этапе наших отношений пошла эта громадная трещина, разделившая нас по разные берега? В какой серии этого нескончаемого сериала мы потеряли друг друга окончательно, превратившись из самых близких людей на планете, в подобие вынужденных улыбок и лжи? Режиссера нужно было срочно менять, а сценарий переписывать. Сильва — единственная, в этом замке ужасов, кто действительно беспокоится обо мне. Последняя, в ком осталась хоть капля человечности и честности.              — Могло быть и хуже, — вздохнула я, садясь на край кровати. Матрас жесткий и неудобный, скрипит при каждом движении, — Например, она заставит меня есть младенцев, — вспоминая все фильмы ужасов, в которых были странные старухи, думаю, что же меня ещё может ждать здесь.              Джесс усмехается, проходя внутрь, подходит к окну, из которого открывается вид на заснеженный сад. Здесь круглый год идёт снег. Для меня, ненавидящей зиму, то ещё испытание. Солнце светит так ярко, но ни тепла, ни тающих снежинок, такая же бутафория и бесчувственность, как и во всем королевстве.              — Прости меня, Эм, — поворачиваясь ко мне, шепчет Сильва, она говорит это так часто, что слова перестали иметь смысл и теперь звучат фоном, вызывая мой механически отточенный кивок, в знак согласия.              — Когда они приедут? — уточняю я, подозревая, что в ближайшие месяцы с мамами мне не встретиться, ловлю безнадежный взгляд Джессики, ответ вслух не требуется, всё понятно и без него.              — Эмма, всё сложно, — моя любимая фраза, означающая «всё настолько просто, что от боли ты наложишь на себя руки», — Надеюсь, что в ближайшее время, — врёт, неумело, по инерции, сама от себя не ожидая.              Я смотрю на неё, потерянную, уставшую, вымотанную. Жизнь Сильвы катилась в бездну похлеще моей, а судьба била под дых, не давая ей прийти в себя. Безнадежна, измучена, убита. Ей бы спрятаться, отоспаться, переосмыслить, простить себя.       Отворачиваясь, она продолжает бессмысленно пялиться в окно, смиряясь с тем, что мы снова закрыты вдвоём. История повторяется, ухудшаясь с каждым разом всё больше.              — Ты звонила Блум? — знаю, что это беспокоит Джессику, самая больная тема, она снова оставила свою дочь, уехав со мной. Можно миллион раз рассказывать об отсутствии выбора, про обязанности, но это ничего не значит. Имеет значение лишь то, что женщина вновь бросила Питерс.              — Нет, — безмолвный крик беспомощности и слабости.              — Самое тупое, что ты сделала, — я смотрела на спину Сильвы и видела, как та дрожит. Плачет. Опять. — Она же ждёт, — единственное, на что меня хватает. Я не психолог, а сочувствую другим и того хуже, вдруг я сейчас ляпну что — то не то, а она пойдет и утопится.              Джесс не оборачивается, всё то, что доносится до её ушей, она знает и без меня. Хочется признавать или нет, сейчас модель поведения у нас одинаковая. Тупая, неправильная и причиняющая боль другим.       Я тоже не звонила ни Фаре, ни Роз. Ощущая себя предателем, сил на звонок нет. Простой, короткий диалог, где я сообщаю, что бабуля не прикончила меня по дороге, а Сильва не наложила на себя руки, разговор, в котором мне хватит воли признаться, что я скучаю, что героизм был напускным, а я передумала. И больше всего на планете, хотела бы оказаться в их кабинете, где свежий ветер пробирается сквозь невесомые занавески, где пахнет персиковым чаем, лимоном и домом. Где одна мать отчитывает меня за очередную глупость, а вторая что — то твердит про переходный возраст и ошибки, право на которые имеют все.       Позвонить — значит оказаться там, на несколько минут, в месте, которое я не принимала всю свою жизнь, в самом безопасном, желанном и недосягаемом. От мысли об этом хотелось лезть на стену, выть волком на луну и сдохнуть где-нибудь на уроке этикета.       Поэтому Джессику я понимала как никто другой. Мы сами выбрали этот путь, добровольно отказались от семьи, предпочитая путешествие на Полярис. Ни Блум, ни мои матушки, наше решения понять, а тем более принять просто на просто не смогли. Обида, осуждение, злость — всё, на что мы могли рассчитывать с Сильвой.              — Они тоже ждут, — будто бы прочитав мои мысли, парирует женщина, не оборачиваясь, пялится в окно, будто там показывают премьеру «Отчаянных домохозяек», — Зачем, ты согласилась? Это растянулось бы на месяцы, но Фара и Розалинда отстояли бы тебя, не позволили, — она замолчала на несколько секунд, обдумывая происходящее в тот день в больничной палате, — Ты согласилась почти моментально, не раздумывая ни секунды, — Сильва повернулась и непонимающе уставилась на меня, ожидая объяснений.              — Изабель пообещала мне то, что мамы дать просто не смогли бы, — коротко комментирую я, не скрывая, что действовала из собственных интересов, не понимая, правильно ли я поступаю.              — Что она могла пообещать? Эмма, — она произносит моё имя чуть громче, привлекая внимания, ожидая конкретики, но в ответ получает лишь тишину, — Дело же не в короне, власти или деньгах? Тебе не хватало лишь любви, они бы смогли, восполнили, вы бы… — я не дала договорить, перебивая Сильву.              — Как и Блум, ты бы смогла, но сейчас, мы с тобой обе, сидим здесь, в этой чёртовой комнате, больше похожей на музей, — Джесс знает, что цена за моё присутствие здесь должна быть поистине весомой, значимой, иначе, не сидели бы мы в этой комнатушке, пялясь на бескрайние просторы засыпанных снегом долин, и она так же знает, что я ей не скажу.       

***

      — Прошла неделя, они должны были уже доехать, — Розалинда сидела в кресле, перебирая в руках телефон, еще несколько месяцев назад, она не хотела признавать существование подобного девайса, — Чем можно быть настолько занятой, чтобы не суметь написать пару слов? Может мать лишила её телефона?              — Она просто не хочет, — коротко, ставя все точки над i.              Фара, как никто другой знала о строптивости собственной дочери. Устало выдохнув, она села напротив Хейл. Даулинг надоело стучаться в закрытые двери, гонка, в которой они всегда приходят последними. Женщина не понимала, что нужно сделать, чтобы исправить все совершенные ошибки, каким богам нужно молиться, чтобы всё вернулось на свои места, и жизнь продолжала течь своим размеренным чередом.              — Я перестала понимать, как решается это уравнение с появлением твоей матери здесь, жизнь будто перевернулась с ног на голову и возвращаться в исходное положение не собирается, — выдавив вымученную улыбку, Фара устало посмотрела на Роз, синяки под глазами уже не скрывали бессонницу, которая не проходила несколько месяцев, а морщины, выступившие на лице, не скрывали переживания, — Не об этом мы мечтали много лет назад.              — Математика никогда не была твоим коньком, — пересаживаясь на подлокотник кресла, где сидела Даулинг, Хейл невесомо положила подбородок на макушку Фары, — Ты устала, мы все устали, многое скрыто даже от моих глаз, и все принятые решения имеют цену и вес. Но жизнь не заканчивается, — она прикрыла глаза, сбрасывая с Фары раздражение и напряжение магией, — Мы обязательно что-нибудь придумаем, но с ней Джессика, — мысленно, после имени Сильвы, Роз добавила несколько нецензурных слов, всё ещё считая, что она — вторая беда их семьи.              Даулинг выдохнула. Немного расслабляясь, женщина знала, что Розалинда права. Это был выбор дочери. Непонятный, неправильный, необъяснимый. Но её.       Она злилась, что Эмма никак не прокомментировала, включила игнор и несколько дней упорно избегала поднимавшиеся темы о переезде в замок. Общение стало сухим, вымученным, непонятным. Несколько дней, пока дочь лежала в палате, она сидела около нее, пропуская лекции и экзамены на летней сессии студентов. Но дочь, будто отключила все эмоции, а барьер не пропускал Даулинг в голову дочери. Внезапная гнетущая тишина давила, после оттаявших ледников и принятии друг друга, резкое молчание снова создала обрыв, с которого дотянуться до друг друга не представлялось возможным.       Даулинг и Хейл были готовы вгрызаться клыками, лечь насмерть, отстоять и отвоевать. Но, как оказалось, у Эммы были другие планы. Не спросив, не посоветовавшись, не объяснив, она просто согласилась. И ни одна, ни другая мать, не смогли ничего сделать.              — Пройдемся? — Розалинда приподнялась, позволяя Даулинг закинуть голову и столкнуться с ней взглядами. Фара согласно кивнула, немного замявшись.              — Мы можем взять Блум с собой? — под непонимающий взгляд Хейл, уточнила она.              — Вечно ты беспокоишься обо всех обделенных, кроме себя самой, — усмехнувшись, сказала женщина, но Фа, знала, что та согласна, — Давай еще сыночка прихватим и устроим со всеми пикник на поляне, раз уж мы собираем всех беспризорников нашей школы, — на что Даулинг отрицательно покачала головой, сегодня она была благородным волонтёром, но не настолько.       

***

      На улице было жарко, даже редкие порывы теплого ветра, не исправляли ситуацию. Компания в лице двух директрис и Блум Питерс сидели около небольшого озера под палящим солнцем. Разговоры не клеились, а лягушки громко квакали, нарушая молчание. Купаться в цветущей воде никто из троих не планировал, больше здесь было делать нечего.       Питерс не хотела выходить на прогулку с родительницами подруги, резкий отказ показался девушке невежливым, а достойную отмазку так быстро придумать она не смогла, ведь директрисы застали фею врасплох, внезапно постучавшись к ней в комнату.              — Мама не звонила вам? — прервала тишину Блум, продолжая бессмысленно пялиться на кувшинки, плавающие в мутной воде, — Или Эмма?              — Нет, — честно ответила Фара, прожигая взглядом озеро, ещё чуть-чуть и оно бы закипело от неловкости этого диалога.              — Почему они уехали? — задала вопрос Питерс, ответ на который, никто из присутствующих не знал, — Я писала. Обеим. Они проигнорировали. Обе. — безнадежно отметила девушка, а чувство предательства и отверженности, сочилось из её сознания, липким слоем оседая на присутствующих.              Фраза « Она снова выбрала Эмму, а не меня», — считывалась так отчетливо, что вслух её произносить было необязательно, больнее всего, было не получить ответа. Краткого, длинного, хоть какого нибудь.              — Там не ловит связь, — врет Фара, стараясь облегчить боль Питерс, она сама знает, что такое не получить объяснений, они все в одной лодке.              Блум выдавливает улыбку, зная о неумелой лжи. Эмма пишет Ривену, отвечает Музе и Терре. Несколько слов, коротких, ничего не значащих. Но она им пишет.       Связь ловит для всех, кроме неё и её новообретенной компании.              — Джессика любит тебя, — пытаясь оправдать Сильву, невзначай говорит Даулинг, наверняка сама не сомневаясь в этом.              Девушка не отвечает. Не видит никакого смысла мусолить эту тему. Ковыряет подобранной веткой песок, вырисовывая абстрактные символы. Это одна из немногих тем, которые Блум поднимать не хочет, всё ещё верит, что мать объявится и лично расскажет ей об этом.              — Зачем Солярия набирает добровольцев в армию? — меняет тему фея, на любую, кроме самых насущных и тревожащих, не понимая, что этим вопросом, сейчас, она собирает пазл в голове Розалинды.              Фара резко поворачивается к Хейл, ловя её тревожный взгляд, нервно сглатывает, осознавая, на что подписалась их дочь.              — Армию? — переспрашивает Даулинг, уточняя, что студентка ничего не перепутала.              — Да, — машинально кивает Блум, — Все рекламы твердят об этом, берут фей, специалистов, обычных горожан, — Питерс задумывается, для чего так активно собирать армию в мирное время, ведь с сожжёнными успешно борются и рядовые отряды выпускников.              — А ты говорила, что Луна не осознает свою ошибку, дав добро на рождение Эммы, — укоризненно прошипела Фара, пялясь, прямо в глаза Розалинды, — Они узнали, что Изабель, забрала нашу дочь и готовятся к наступлению, — заключает Даулинг, немного проясняя ситуацию в голове Блум, но фея не до конца понимает, о чем говорят женщины.              — Эмма — разменная монета, приманка для королевства Солярии, из-за неё Луна нарушит пакт о ненападении, феерическая дура, ведущая солдат на верную смерть, — заканчивает Розалинда, понимая, что королева Солярии, слушать её не станет, просто не поверит, власть затуманивает разум, а страх лишиться короны, подталкивает на самые неоднозначные поступки. И Изабель, как никто другой знает об этом.