В плену льда

      День тянулся за днём, будто карамель размазанная по банке. До этого я считала, что режим Розалинды — пытка, издевательство над человечеством и просто изощренное стремление избавиться от всех студентов Алфеи разом, то сейчас, в Полярисе, расписание матери кажется мне подготовительной группой в детском саду.       Подъем до восхода солнца, в четыре утра у меня начиналась первая тренировка, завтрак, на который если ты решишь опоздать, то в следующий раз еда будет ждать тебя только на обед. Ужина не было. Были тренировки — изматывающие, невыносимые, на пределе всех своих возможностей. Но у меня есть цель, после получения которой, я с удовольствием вернусь обратно, не собираясь оставаться в этом ледяном замке.       Сеть здесь почти не ловила, матерям я так и не написала. Знаю, что Сильва не общалась с Блум со времен отъезда. Мы с ней слишком похожи, до каждого необдуманного поступка, до каждой эксцентричной попытки показать собственное «я», до каждодневного желания доказать, что стоим чего-то большего. Каждый день здесь — ад, пытка, шанс высказать собственное мнение, идущее вразрез с общепринятыми нормами Поляриса.       Ориентиры стерлись, пути обратно не было, будто его замело снегом и найти следы просто невозможно. Изабель изощренно заполоняет мою голову собственным видением этого мира, мне кажется, что еще чуть-чуть и я поддамся, сломаюсь, начну верить в её правду. Уж очень убедительно она играет заботливую правительницу, но стоит лишь заглянуть в её глаза и слова становятся не нужны. Беспощадная, идущая по головам, жестокая. Очень отрезвляюще.       Она стоит так близко, что запах старости и власти, смешанный с чем-то сладким, цветочным, так сильно бьет в нос, что голова начинает ныть, а каждая мысль причиняет боль.       — Опять отвлекаешься, — бьёт своей тростью мне по колену, с такой силой, что нога невольно подгибается, поднимаю голову, прекращая думать о бренности моего бытия здесь, колено ноет, но я уже не обращаю внимания, королева проделывает это действие с заядлой периодичностью, кожа в месте удара уже напоминает ночное небо, такая же темная и безжизненная, — Каждая минута твоей беспечности — один проигранный бой, — голос, пробирающий до мурашек, снится мне в кошмарах.       — Я — пацифист, из всех боёв, что происходят в мире, меня интересует лишь морской, — усмехаюсь, понимая, что вывожу её каждым свои словом, действием, неподчинением, уверена, что не будь у меня силы, бабуля давно бы закопала меня в зимнем саду, где-нибудь между роз и гортензий, запах которых она ненавидит.       — Эмма, — снова протягивает гласные, распевая каждую букву, — Ты знаешь, почему наше королевство до сих пор не сгнило? — уточняет она, заглядывая в мои глаза, каждый разговор заходящий про Полярис, заканчивается длинным монологом, долгой историей и бесполезной для меня информацией, как для той, что собирается слинять, после полученного дорогого подарка от любящей бабушки.       Я отрицательно мотаю головой, облокачиваясь на твердый, неудобный стул, сокрушаясь о бесполезно потраченном часе проведенным вместе с Изабель, вместо того, чтобы валяться на кровати.       Она стоит за моей спиной, твердым движением кладет руку на плечо, сжимая так крепко, что изо рта вырывается невольный звук недовольства.       — Мы проходили три основных мировых силы, то чему не обучат ни в одной из магических школ, — гордо обходит вокруг стула, становясь передо мной, идеальная осанка, гордо поднятая голова, тяжелая корона. Выглядит, как мраморная скульптура, такая же аккуратная, выверенная до мелких деталей, ни разу не хрупкая.       Смотрит, ждёт ответа, не сводит с меня ледяных, завораживающе голубых глаз. Взгляд стеклянный, не пропускающий ничего живого на волю, она контролирует не только свое государство, у Изабель под контролём даже собственные эмоции, за всё это время, я не видела, чтобы она испытывала хоть что-то, кроме безразличия.       — Огонь Дракона, Смертельный Холод и Солнечное Затмение, — повторяю, словно болванчик, она спрашивает это чуть ли не при каждой нашей встречи, трудно было не запомнить с десятого раза. Королева недовольна моим ответом, недостаточно развёрнутый, она всегда требует программу — максимум, совершенно не соглашаясь на неполную часть и это касается не только моих ответов на вопросы, — Огонь Дракона — династия семьи Сильвы, раньше принадлежал королевству Домино, — монотонно произношу я, мне уже осточертело повторять одно и тоже, из раза в раз, словно я сиделка для человека со старческой деменцией, но грозный взгляд Изабель отбил моё желание возмутиться вслух, и я продолжаю, — Смертельный Холод — наша семейная сила, — странно, что я говорю «наша», ведь королева не имеет к ней никакого отношения. Силу получает первенец рода, пока не умрёт носитель, магия у продолжителя рода раскрыться в полной мере своих возможностей не может, например, пока Джесс не покинет этот бренный мир, сила Блум — её жалкое подобие, — Солнечное Затмение — это династия Луны, сейчас она самый яркий представитель своей династии, — я заканчиваю, надеясь, что бабуле хватит заученного текста.       Она усмехается, но за этой усмешкой стоит непробиваемый барьер. Что же она чувствует на самом деле? Ладонями перебирает свою трость, отходит на несколько шагов назад, облокачиваясь на гранитную колонну.       — Ты хоть раз задумывалась, почему именно в Полярисе обитают две самые могущественные стихии? Как правители Домино стали прислуживать нашему королевству, будто верные сторожевые псы? Как твоя Джессика подписала этот кровный договор, как и несколько её предков? — вопрос за вопросом продолжали ставить меня в тупик. Я никогда не думала об этом, мне даже не приходило в голову почему семья Сильвы с такой могущественной магией обязаны служить.       Тело невольно потягивается вперед, впервые за всё время становится действительно интересно, такого и вправду не расскажут ни в одной школе. Оказывается, Изабель может быть увлекательной собеседницей, даже для меня.       — Много столетий назад, предки твоей подружки воскресили мёртвых. Неумело, глупо и безрассудно, — королева была бы не самой собой, если бы не осудила людей за их поступки. Пусть и действительно не самые обдуманные, — Они воскресили тела, забыв, что плоть без души — глупа, но очень вынослива, им чужды потребности, это животные и все их действия оправданы инстинктами. Они выжженны огнем, созданы пламенем, а значит вступать с ними в бой — бесполезно. Правители Домино не учли только одного, что их ручные шавки могут выйти из-под контроля, — она молчит, высматривает, ждет реакции.       — Значит, виновников мы нашли, во всем виновата династия Сильвы, — усмехаюсь я, мысленно думая, что все проблемы случаются из-за Джессики. Изабель недовольно смотрит на меня, почти заморозив своими стекляшками вместо глаз.       — Твари начали размножаться, заражая жителей государства, — ловит мой взгляд, зная, что я жду продолжения, — Они не боялись огня, королевство скоропостижно умирало, выхода у них не было. И они пришли к нашему дому со своей бедой, — она улыбнулась, опрянула. Каждый раз говоря о могуществе Поляриса королева оживала, молодела, набиралась сил, — У Домино не было выхода, если они хотели жить, лёд — сила противоположная огню, единственное, чего боялись эти монстры. Инстинкты сработали верно, они научились подчиняться, вот почему они склонили колени пред тобой, словно собаки почуяли твою родовую магию, — за эти месяцы произошло столько всего, что я напрочь забыла, как Сожженные склонились предо мной в школьном дворе, когда Блум вытащила маму из стазиса. Пазл складывается в моём сознании невидимыми нитями, отвечая на давно позабытые вопросы, — Два королевства заключили договор. Домино понимали, что собственноручно создали могущественную, нерушимую армию для Поляриса, которая росла с каждым днём всё больше и больше. Огненные были в проигрышном положении, выхода не было. Смерть или служба Полярису, выбрали они, разумеется, второе.       Сотни лет назад, они совершили ошибку, ту за которую их потомки расплачиваются до сих пор. Многовековые устои были нерушимы, не обсуждалась амнистия, всё шло по накатанной. Из величественного королевства они превратились в слуг? Стоил ли поступок выставленной цены?       — Лёд — это смерть. Конец. Ты, Эмма, несешь за собой хаос, то, что заключено внутри тебя — бомба замедленного действия, один неверный шаг и мироустройство будет нарушено, — звучит отрезвляюще и обреченно, — В снегах не рождается жизнь, здесь только умирают, — еще пара неосторожный фраз Изабель и я впаду в депрессию, — Забавно, что именно лёд защитил Иной Мир от смерти, сила несущая смард трупных тел, вдруг оказалась спасением. И Полярис из забытого, погибающего городишки, со временем стал одним из самых могущественных государств.       — Как в этой истории задействована сила Солярии? В чем суть? — спрашиваю я, осознавая, что корни зарыты глубоко в земле, эти знания веками передаются из поколения поколению, но из стен замка не выходят.       — Солнечное Затмение — иллюзия, все не то, чем кажется, Эмма, — снова растягивает гласные, — Многие недооценивают магию Луны, но, — она замолкает, невовремя, на самом интересном, — Но, недооцененный враг — самый опасный, ты и представить не можешь, на что способен человек, ведомый иллюзорными желаниями.       — Завтра у нас приём, Солярия начинает собирать армию, прослышав про тебя, — Изабель молниеносно превращается в кровожадную королеву, корона на голове которой, стоит каждой лишенной жизни, каждого выигранного боя, каждого принятого ею решения, — Приглашены все, — секундная пауза, — Все, Эмма, даже они, — она точно знает, что я поняла, про кого идёт речь, — И если ты хочешь получить вечером свой приз, то ты не проронишь ни слова, кроме светской беседы, я достаточно ясно выразилась? — осознаю, что мне этого не простят, понимаю, что стоит на кону, не могу сдаться в самом конце, как бы мне не хотелось, человечности в этом ледяном безумии поубавилось. И я согласно киваю.

***

      Платье было неудобным, длинным, слишком приталенным, наглядно показывающим, что я в невидимых оковах Поляриса. Всё было не по мне. Ничего не подходило, будто и само решение, и вся эта северная история была не под стать мне. Лишняя, другая, чужая, будто меня вырезали из другого журнала и совсем неуместно приклеели в этот коллаж.       Впервые, посторонние звуки разносились по замку, против гнетущей тишины, казались чем-то необычным и непривычным. Из окна, кроме бескрайних снежных макушек гор, теперь виднелись сотни машин, толпы людей. Она не шутила, когда сказала, что будут все.       Изабель выдала четкие указания: с кем можно разговаривать, с кем можно исключительно молчать, где стоять, что есть, на кого смотреть. Сегодня собственное мнение, личность и мировоззрение я должны была закопать в глубокую яму и до окончания этого безумия даже не думала её раскапывать.       — Выглядишь … — она замялась, облакачиваясь о дверной косяк. Джессика была готова к приему, рыжые волны плавно стекали по ее спине, а платье удачно подчеркивало грудь, тонкую талию, но потухший взгляд и презрение к этому месту в каждом сказанном слове, скрыть было просто невозможно, какое бы блестящее платье Сильва на себя не напялила, — Как будто в тебя вселилась бабуля.       — Ради обещанного мне, можно и надеть эту безвкусицу, пусть порадуется один вечер, — улыбаюсь Джессике, но сквозь меня огромными потоками сочится полное непринятие. Будто я продала себя Изабель, поставила ценник, а та с удовольствием меня выкупила. Грязно, мерзко, сомневаюсь, что это стоит желаемого. Глупо начинать сомневаться в самом конце, когда цель ждет тебя в ста метрах, остался последний рывок.       — Мартышка, ты всегда можешь отказаться, — она говорит, сама не веря в собственные слова, звучит лживо, наигранно, знает, что с Изабель дать заднюю не получится, она просто не примет новые условия игры.       — Не могу, — отрезаю я, аккуратно надевая диадему, лежащую на письменном столе.       Смотрю на зеркало в углу комнаты. И не узнаю себя. Вспоминаю, как так же смотрела на свое отражение в комнатушке Алфеи. Там я была расстеряна, потеряна и совершенно не понимала, что происходит вокруг. Маленькая, беззащитная, отчаянная.       Глупая, глупая Эмма. Вот сейчас, в этот самый момент, нужно запомнить своё лицо. Перед тобой в отражении человек, наплевавший на принципы, позволивший Изабель поработить тебя, начавшая я, играть по правилам королевы, каждодневно сомневаясь, стоит ли, правильно ли я поступаю, простят ли меня и прощу ли я сама себя?       Корона неестественно давит на виски, в очередной раз подчеркивая, что это не моё. Чуждо, неправильно, до тошноты, до рвоты, до каждого движения, каждого выполненного действия, каждого выданного мне секрета о мироустройстве государств. И я до дрожащих от холода рук, до каждой бессонной ночи, до каждого кошмара знаю, что Изабель не отпустит меня, не позволит сбежать, что мой план — туфта и самообман.       Глупая, побежавшая за собственными амбициями, мерзкая, предавшая принципы и близких меня людей, всё еще стою перед зеркалом, в этом нелепом платье, короне не по размеру, не по статусу, не по чести. Лишняя, неправильная, чужая.       — Джесс, — поворачиваюсь к ней и знаю, что она чувствует то же самое, что она поймет меня, как никто другой, что позволит мне сбежать, даже если поплатится за это перед Полярисом, она пойдет на это не раздумывая, отчаянно, по-геройски, ни разу не пожалев, — Мы опаздываем, — заканчиваю я, понимаю, что сейчас, совершаю ошибку, пропасть, в которую я шагаю — бездонна, глубока, бесконечна.       — Прости меня, мартышка, — шепчет она, думая, что средь прочего шума, эти слова не долетают до моего сознания. Винит себя, не зная, что решение принято мной, я сама подписала смертный приговор, не осознавая последствий.       У обеих есть предписания, указания, чёткий план. Сейчас, выйдя в главный зал, мы обе наденем маски. Этот маскарад начнется через несколько минут, пути назад не будет, многое стоит на кону, но ещё можно повернуться, остановиться, отменить.       На несколько секунд нерешительно замираю перед огромной дверью, которая разделит на «до» и «после», раздумывая, понимая, что дура, отчаянная, пытавшаяся доказать самой себе, найти ответы на заданные вопросы.       — Эмма, — голос из-за спины звучит мягко, плавно, Сильва переживает, не догадываясь о сути, — Что она тебе пообещала? — в очередной раз задаёт этот вопрос, осознавая, что не получит толкового ответа, — Это же не твоё, — она поправляет диадему, — Корона и та не по размеру, выглядишь, как фарфоровая кукла в коллекции Изабель.       — Джесс, что случилось с братом Розалинды? — впервые задаю этот вопрос, который несколько дней крутился в моей голове, — Как он умер?       Она отводит взгляд, прожигая стену, пауза затянулась, а я осознаю, что этот человек был чем-то больше для Джессики, чем просто правитель страны.       — Твой дядя, Эмма, был хорошим человеком, чего не скажешь о его матери, — Сильва одназначно больше утаивает, чем произносит вслух, — Он умер по её вине, она хотела завоевать Солярию. Обманув его, Изабель считала, что тот был слишком мягкотел, ей хотелось крови, ему — мира. Не всегда добро побеждает, мартышка, — она тяжело вздохнула, перебирая подол платья, продолжала пялиться сквозь меня.       — Ты считаешь, мы должны выйти в зал?       — Нет, — твёрдо отвечает Джессика, — Я скажу, что мы обе запутались, нам двоим очень страшно и хочется домой, но этот замок — это не наш дом. Наш дом там, где твои мамы, там, где моя дочь, — она машинально поправляет рукав платья, ткань больно кололась, оставляя красные следы на моей коже.       — Прости, Джесс, — произношу я и открываю дверь.       Вычурно, дорого, неоправданно нарядно. Толпы людей, воздух, которого и так не хватало, сейчас казалось окончательно закончился в легких. Запахи смешиваются в один и получается огромный комок непонятного аромата, неприятно бьющего в нос.       Много, очень много посторонних, все разные, но, я уверена, что каждый имеет свою цену для Изабель, она не из тех, кто позовет на такое мероприятие абы кого.       Осматриваюсь по сторонам, не нахожу никого из знакомых, облегченно выдыхаю. Зная себя, осознавала, что могу не сдержаться, нарушить обещание, данное королеве, нарушить договор. Так было легче, не видеть их, не ощущать на себе разочарованные взгляды, смешанные с непониманием.       Спускаюсь по длинной лестнице. Туфли неудобные, не по размеру, думаю лишь о том, чтобы не споткнуться, смотрю под ноги, надеясь не наступить на длинное платье, проклинаю Изабель за выбранный для меня наряд, волосы свободно раскинуты по оголенной спине, единственное, что меня успокаивает — едва заметный ветер, гуляющий по коже. Выдыхаю. Оглядываюсь. Никого не узнаю. Но чувствую, что присутствующие знают меня, липкие взгляды потом не отмываются от кожи неделями.       — Все в порядке? — уточняет Сильва, уверенно идущая за моей спиной, она быстро надела маску, на фоне моего растерянного лица, Джессика смотрится самим спокойствием и безразличием.       Я молча киваю в ответ, стараясь поскорее скрыться от толпы, найти укромный угол и отсидеться в нем, до окончания этого безумия. Душно, многолюдно, совершенно не по мне. Такие вечеринки я не люблю. Никакой свободы, все здесь зажаты в условия, искусственно созданные королевой, выверенные ею до мельчайших деталей, всё, как планировала Изабель.       — Ну, привет, принцесса, — знакомый голос, наглый тон, уверена, что после того, как обернусь, в дополнение будет идти идеальная причёска, — У нас лето, а здесь лежит снег, удивительно, — он пялится в окно, сквозь меня, стараясь не напрягать, неловкости не было, я оборачиваюсь к нему, улыбаясь. Парень раскидывает руки для объятий. Сжимает так крепко, впечатываясь носом в мои волосы, вдыхает аромат, старается запомнить, будто встречи больше может и не быть, — Неужели, тебе так нравится играть в прятки?       Это было запрещено, не по уставу, не по статусу, Джесс, крепко сжимает плечо, напоминая об указаниях Изабель. Я, погруженная в собственные чувства, как от огня, резко отскакиваю от Ривена.       — Извини, — еле слышно, роняет ему Сильва, подачка, брошенная, как собаке, проталкивает меня вперед, заставляя выйти в другую комнату, оставляя парня в зале.       — Эмма, если он здесь, — она не успевает закончить.       — Значит, что они тоже приехали, — перебиваю Сильву я, — Все в порядке, не переживай, Джесс, — уверяю женщину я, заранее зная, что эта история обречена на провал, — Блум вместе с ними.       — Разумеется, мартышка, этого следовало ожидать, — комментирует она, совершенно не внимательно оглядываясь по сторонам.       — Нет, ты не поняла, — я поворачиваю её лицом, где стоят Фара, Розалинда и Питерс, смотрят прямо на нас, недовольно, прищуриваясь. Держа Сильву за плечи, я чувствую, как напрягается тело Джесс, будто обращаясь в сталь, — Мы Титаник, айсберг прямо по курсу, но лично я тону еще до столкновения, — проговариваю, превращаясь в статую от страха перед неизбежной встречей. Троица выглядит мягко говоря недружелюбно, будто готовы снести наши головы с плеч прямо сейчас, прилюдно устроив казнь, — Что хуже: развернуться и сбежать или пройти и проигнорировать? — уточняю, зная, что оба варианты провальны.       Стоим, приросшие к мраморному полу, каждая секунда на счету, а ладони предательски потеют от неизбежной встречи. Мысли скачут, будто зайцы на поляне — беспорядочно, запутанно, слишком быстро. Обе стоим не шевелясь, ожидая, пока компания подойдет к нам. Ноги не слушаются, иначе, я бы бежала так быстро и далеко, что любой марафонец мог позавидовать.       — Здравствуй, — Розалинда упорно игнорирует Джессику, останавливаясь около меня, скрестив руки на груди.       Я смотрю на мам и ощущаю пропасть, огромную, вырытую яму, мне нечего сказать в собственное оправдание, разочарование, непонимание, готовность простить меня и принять, выдумать мне алиби, отстоять — в этом все они.       Уставшие, красивые, измученные этим годом. Осознаю, что это я сделала с ними. Мы в этой точке из-за меня.       — Выглядишь, будто наряжала тебя Изабель, — я продолжаю игнорировать, сдерживаюсь, чтобы не ринуться, не сбить их с ног и разрыдаться прямо в центре этой комнаты, — Дорого хоть продалась? — пытается задеть, выбить хоть что-то, выцепить хотя бы малейшую эмоцию, добиться хотя бы нескольких слов.       Впиваюсь ногтями в ладони, причиняя боль, пытаясь заглушить душевную. Молчу. Ощущаю, как Джесс немым камнем стоит за моей спиной и смотрит на Блум, которая готова вот-вот разрыдаться. Питерс думает, что мать сбежала, мир продолжает рушиться под её ногами, а тело покрывается едва заметной дрожью.       — Эмма, с тобой всё в порядке? — Даулинг выходит чуть вперед, пытаясь прикоснуться к моему лицу, но я резко отодвигаюсь, замечая, что Изабель наблюдает за нами, стоит чуть поодаль, но не прекращает прожигать взглядом нашу компанию. Подзывает меня указательным пальцем, будто провинившуюся пятилетку, которая накануне съела все конфеты.       — Простите, — роняю я, будто ненужную вещь, прохожу мимо, не выдавая ни одной эмоции, двигаюсь к Изабель.       Так легче, правильнее. Иду не оборачиваясь, смотрю только на королеву. Как маяк, образ бабушки позволяет не думать о тех, кто остался за моей спиной. Никаких вольностей, Эмма, осталось несколько шагов. Она показывает жестом, чтобы Джесс осталась в комнате, а сама берёт меня под локоть и отводит в сторону.       — Молодец, девочка, — первая похвала Изабель за всё время нашего знакомства, она аккуратно вкладывает небольшой ключ в мою ладонь. Королева всегда платит по счетам, и сейчас, я получила заветную оплату за предательство мам, друзей, самой себя. Надеясь, что цена стоила того, я крепко сжимаю ладонью ключ, — Соседняя дверь с твоей спальней. Тебя ждут, — многозначительно посмотрев на меня, она кивнула, разрешая мне отлучиться.       Не обращая внимания на толпу, я бежала сквозь людей, расталкивая, отодвигая, стремясь к заветной комнате. Последние недели — это единственное, чего я хотела. Красным флагом эта идея маячила в моих мыслях. И вот, я стою напротив этой двери, забавно, как близко обитало желаемое.       Ключ трудно повернулся в замке. Скрипом, мерзким рычанием, сидящий в комнате знал, что это я. Он ждал, ощущал на подкорке, что я — его смерть.       — Здравствуйте, профессор Харви, — усмехнулась я, запирая замок изнутри, Бен — мой обещанный подарок. Возмездие, ответы на мои вопросы, он ответит за каждую пытку надо мной, за каждое слово, за каждое мое унижение. Никто, кроме Изабель не смог бы дать мне желаемого. И сейчас, стоя напротив своего мучителя, я знала, что всё человеческое покинуло душу, как только я увидела его грязное, мерзкое лицо, тепло разливалось внутри, видя, как веревки, привязывающие его руки к стулу, передавливали вены, причиняя боль, а антимагические наручники шипами впивались под кожу.       Он знал, что возмездие не заставит себя ждать, но даже не подозревал, насколько жестокие пытки я подготовила для старого товарища.