Привязанность и другие неприятности Хейл
30 октября 2024 г., 18:52
— Дорого же она её купила, — Роз продолжала пялиться на массивные двери, прожигая, не отводя глаз от злосчастной деревяшки, за которую, будто последний трус, сбежала дочь.
Ничего нового, давно пора было признать, что в любой из битв она проигрывала матери. Ни единого намёка на выигрыш Розалинды, за всю свою жизнь. Она привыкла быть на втором месте, как бы ни старалась, как бы ни пыталась переписать беспощадную статистику. Хейл, как никто другой знала — Изабель не умеет проигрывать, не терпит быть в дураках, не позволит никому одержать победу.
В три года, Роз лишилась своего любимого деревянного коня, когда заставила мать ожидать себя чуть дольше привычного. Заигравшись, не умея в столь юном возрасте определять время, она позволила себе пропустить мимо ушей: недовольный тон матери, руки, крепко сложенные в замок, и взгляд, скрывавший за собой многим больше, чем нежелание опаздывать.
Королева не умела повторять дважды, казалось, что эта функция напрочь отсутствовала в организме женщины. Изабель преподнесла первый, не по возрасту ценный урок. На глазах трехлетней девчонки, лошадь, ржавыми топорами в щепки искромсали слуги.
А она стояла и смотрела, глотая слезы, но раз и навсегда запомнив, что слово матери — закон. Прочный, нерушимый, не поддающийся здравому смыслу, переговорам и детским слезам.
Роз знала, что за истерику, дрожащий голос или попытку затопить слезами комнату — будет наказана. Давя в горле ком злости, ощущение несправедливости, которое буквально обжигало кожу, она продолжала смотреть на то, как от любимой игрушки, подаренной отцом, не осталось ровным счетом ничего. Как и от самого короля в её жизни.
— Я говорила тебе — не привязывайся, — ледяной тон до сих пор отдаёт эхом в голове. Мантра, которую не единожды она повторяла себе, высекая на собственном подсознании, убеждая в правильности слов, сказанных матерью.
В тринадцать, она начала пропадать в библиотеке, изучая книги, погружаясь в историю рода, с усердием, которому можно было только позавидовать. Роз старалась не отсвечивать, надеясь, что сможет выбраться из этого безумия, и уже тогда, жила единственной мыслью о том, что рано или поздно сбежит. Планы в голове Хейл, явно не соответствовали возрасту, прописанному в документах.
Неудивительно, в Полярисе все взрослели раньше. Золотая клетка под семью замками, взломать которые, казалось просто невозможным. Побег — совершенно не то, что должно волновать маленькую девочку.
Тренировки были изнуряющим, от принцессы требовали то, что она никогда в жизни не смогла бы дать. Подчинение было настолько притворным и приторным, что сочилось гнойными ранами насквозь, но пока Розалинда была удобной и покладистой — никого не волновало, что творится в этой светлой макушке.
Она читала, вникая в каждую страницу, выискивала любую лазейку в законах Поляриса, подстилала себе соломку на будущее, зная, что если выживет, падать будет очень больно.
Единственное, что держало её в здравом рассудке — сын здешней прислуги. Сейчас, она даже не вспомнит его имени, как бы ни старалась, Хейл упорно заставляла себя забыть.
Смуглый, конопатый мальчишка — редкость, для этого континента. Бросался в глаза своей широкой улыбкой, огромными зелеными глаза и добродушием, несвойственным этому мерзкому замку.
Часто, проходя мимо, он строил гримасы. Видя, как Роз подавляет смешки, парень старался, как можно чаще попадаться той на глаза. Разумеется, мимо внимания Изабель, столь бессмысленная компания не прошла.
— Я говорила, тебе, как только ты привяжешься, жизнь вновь пойдет под откос, — зловещий шепот матери, возникшей из-за угла, набатом отражается в сознании, заставляя голову разболеться.
После того, как прилюдно розгами избили этого парнишку за незаконное проникновение в библиотеку, тот больше не улыбался, на его лице застыла перекошенная гримаса, вероятно, повредили какой-то лицевой нерв. Он перестал разговаривать, стал хромать и превратился в местного уродца, от которого шарахались прохожие, будто над ним нависло проклятие.
И только три человека точно знали, что проклятие на него наслала принцесса Роз. Беспомощность, желание отвести взгляд в сторону, только бы не видеть, как рыжего товарища терзают на её глазах, бесполезные попытки остановить жесткость матери.
Но цепкая хватка королевы, яро ухватившаяся пальцами за лицо дочери, держала её голову, заставляя лицезреть к чему приводит непослушание.
— Я запрещала тебе водиться со слугами, — сжимая челюсть так сильно, что хочется взвыть, но она продолжает терпеть, знает, что подай сейчас хотя бы единый звук, рука матери сожмется с неистовой силой, — В следующий раз, ты, будешь умнее, — Изабель усмехается, наблюдая за кровожадным истязанием, — Или к тебе просто побоятся подходить.
Она так и жила, с высеченной на подкорке, кричащей собственной нереальностью фразой «не привязывайся». Буквально материнское напутствие. Роз не видела Изабель лет пятнадцать, усиленно игнорируя мысли о семье, брошенной за заснеженными горами и дорогами. Усердно играя в сироту, одинокую волчицу и Робинзона Крузо, оставленного на необитаемом острове, женщина буквально игнорировала окружающих её людей, воспринимая их не больше, чем фоновой шум. Ровно до своих двадцати пяти. Определенно точно, всё было не больше, чем дешевая декорация второсортного боевика.
До Фары Даулинг.
Убежденная, что это просто гормоны, бушующие в теле студентки, они впервые, робко, боясь спугнуть, целовались в её кабинете. Она была уверена, что это просто животное желание, когда они впервые переспали. Продолжая нагло врать себе, она едва заметно касаясь перебирала волосы Даулинг, пропуская их, сквозь свои пальцы, наблюдала за тем, как та спит.
Она не привязывалась к Фаре.
Она вдолбилась, вписалась, пропиталась ею. Стала не больше, чем солнечные локоны, прыгающие по её лопаткам, когда только проснулась и ходит по их комнате, нагая, босая, открытая.
Роз выучила каждую повадку, запомнила каждую идиотскую привычку, зарубила на своём носу, что та терпеть не может зелень, поэтому в школьном буфете больше не обитал укроп и петрушка, уверовала в её неидеальность и сквозь напущенное недовольство, точно знала, что никого прекраснее и идеальнее, чем Даулинг, больше не встретит.
Хейл, определенно точно не привязывалась к Фаре.
Женщина понимала, что как только признает этот факт, из-за угла объявится Изабель и сломает это шаткое, эфемерное, иногда, казавшееся незаслуженным, счастье.
Единственное, чем дорожила Хейл. Впервые нечто, что та по-настоящему заслужила, отвоевала, отстроила. Она знала, что мать появится, знала, что этот бой будет единственным, который не захочет проиграть. Вгрызется клыками, вопьется ногтями, но не позволит. Не даст Изабель и шанса на победу, точно не в этой битве.
— Твой брат умер, — впервые за это время, мать объявилась на пороге школы. Выглядевшая беспомощной, поникшей, она будто впервые осознала, что есть еще дочь. Где-то там, далеко, непокорная, вольная, не желающая вспоминать, слышать и быть хоть как-то причастной к Полярису.
Она стоит на пороге комнаты, ноги будто тонут в иле, не позволяя двигаться. Там, за стеной спит её Даулинг. Беззащитная, не знающая, не подозревающая ни о чем этим жарким июнем. Ей снятся разные глупости, не имеющие значения, она еще не познала горечь потерь и умение прощать. Она молода, наивна, принадлежащая Роз, заученная ею до дыр, будто любимая песня на повторе, лежит и не подозревает о внутренней войне Розалинды, стоявшей в дверном проёме.
— Пустишь меня? Или так и будешь делать вид, что твой минутный интерес стоит больше, чем семья? — трость больно бьет по пальцам, держащимся за стену, перегораживающим путь в комнату.
Изабель морщится, учуяв аромат духов Даулинг, королеву потом много лет подряд будет раздражать всё, что хоть как-то напоминает о Фаре. Молодость, улыбка, остроумие, аромат свежести и белые простыни. Она возненавидела девушку в первые секунды их встречи.
— Я говорила тебе, не привязывайся — фраза, вылетающая из уст матери, возвращают её в реальность. Она знала, что будет, понимала, как Изабель играет в эту игру, чувствовала неизбежность происходящего, — Ты привязалась, Роз, — на лице лишь брезгливость и разочарование, она смотрела на лежащее тело, которое не проснулось, даже под громкие разговоры или сделало вид, что не проснулось.
Тот разговор закончился ничем. Недовольством, яростью, наигранными слезами и попытками призвать к ответственности, которую Хейл брать на себя не собиралась. Здесь, в Магиксе, жизнь была совершенно иной.
Обложка, краска и ржавое покрытие, вдруг спали здесь с неё, в этой комнатушке, больше напоминающую кладовку, будто доспехи были больше не нужны, а война внутри закончилась, когда в жизни появилась Даулинг. Была только Фара, она стала истиной, правдой, решением, не подлежащим к обсуждению.
Роз одержима молодой феей, готова сложить мир к её ногам, если потребуется, готова сама лечь к её ногам и растечься там, словно лужа. В какой-то момент, мир замкнулся на ней, стал ею, подчинился и стал играть по правилам, придуманным Фарой. Та взамен отвечала полной взаимностью, доверием, не осуждала, не обсуждала, делала то, что было сказано, не задумываясь, инстинктивно, казалось, что рядом с Роз, её мозг переставал работать, а мысли кучей роились в голове и по итогу стекались к Хейл.
Кроме них не было никого. Другой мир перестал существовать и подписался в собственной бесполезности.
Их несомненно сожрёт обыденность, быт, Астер Делл, в конце концов. Но в тот момент, не было ничего, что могло бы им помешать. Никого, кто мог встать между ними и разрушить эту прочную связь, которая с каждым разом всё больше завязывалась в тугие узлы, развязать их невозможно, они связаны, обвенчаны, принадлежащие друг другу, от и до, каждой секундой своей жизни.
А потом случилась Эмма. Такая же взбалмошная, не умеющая играть по чужим правилам, ей остро необходимо придумывать свои собственные. И тут, спустя восемнадцать лет, Хейл вдруг внезапно вспомнила то самое, гложущее чувство, убивающее её изнутри.
Она вновь проигрывала собственной матери. Не одержав победу, не сумев отстоять дочь. Всё казалось ненастоящим, нереальным, таким неумело нарисованным, будто счастливого финала и не существовало вовсе, исход всегда был предрешён, понятен.
— Надеюсь, что-то стоящее, — голос Блум вырывает Розалинду из собственных мыслей, которые продолжают упорно тащить женщину на дно, не оставляя воздуха в легких.
Сквозь дверь прошел добрый десяток гостей. Важные, напущенные, ненастоящие. Каждый здесь неспроста, у всех свои цели, выгоды, мотивы, известные лишь им. Игры, в которые хорошо играет Роз, но всегда проигрывает собственной матери, Изабель в эти игры умеет не только играть, но ещё, что немаловажно — побеждать.
Она чувствует на себе этот слизкий, холодный, пробивающий до дрожи взгляд королевы, но не оборачивается, не подает виду, только зубы сводит до хруста, до ненависти, до окончательной беспомощности.
— Куда она испарилась? — со свойственной хрипотцой, закрепившимся за ним запахом табака и наигранной беспечностью, уточняет Ривен, догадываясь, что ответа на свой вопрос тот не получит.
— Ты напоминаешь мне Наполеона, который так и не смог покорить ледяную Россию, — Питерс роняет эту фразу между делом, выискивая глазами мать, которая растворилась в толпе, точно зная, что Джессика сидит на том же коротком поводке, что и Эмма, — Мы так и будем играть бесполезных гостей или начнем действовать? — девушка говорит еле слышно, но те кто нужен, явно уловили укоризненный тон, ответа на этот провокационный вопрос от Фары или Роз не последовало.
Питерс поднимает глаза на Ривена, толкает в бок и кивает в сторону двери, буквально призывая специалиста к действию. Действию, за которым обязательно будут последствия.
