В плену льда

      Она смотрела на переглядки Блум и Ривена, абсолютно точно уверенная в том, что их план ждет провал, крах и полное фиаско. Очередная бессмысленная попытка вытащить хоть слово из Эммы, да просто найти её среди сотен комнат в замке не представляется возможным подросткам, понятия не имеющим о планировке замка. Да и королева-мать отчаянно следит за каждой повадкой, каждым неаккуратным действием, каждым неосторожным взглядом, исходящим от компании, приехавшей из Алфеи.       Изабель следовала четко выверенным пунктам, прописанного ею же плана. Эмма должна игнорировать людей, названных её семьёй, приветливо улыбаться приглашенным гостям, не оспаривать ни единую сплетню о могуществе, заключенной в неё силы, кивать в такт под светские диалоги и прятать синяки, оставленные тяжёлыми тренировками и любящей бабушкой. Всё слишком просто, чтобы обязательно пойти не по плану.       Женщина умна, проницательна, годы правления оставляют на теле неизгладимый след в качестве шрамов, морщин и давно заживших переломов, отдающих в суставах ноющей болью.       Ей обязательно думается о том, что своенравной внучке к лицу поводок, заботливо повязанный на шее самой Изабель. Королева привыкла к послушанию, подчинению, безропотному согласию. Убежденная в собственном превосходстве, опыте за спиной, и навыке, отточенном до совершенства в правлении целой страной, она напрочь позабыла, насколько строптивыми могут быть подростки.       Эмма была бестрашной, до сумасшествия неосмотрительной, выводящей любого до скрежета зубов, если уж уперлась собственными принципами и длинными рогами. Невыносимая, своенравная, свободолюбивая. От таких сводит челюсти, когда они вступают в спор, инстинктивно сжимаются кулаки и просыпается желание убивать.       Изабель не учла, что в крови несносной девчонки течет кровь её собственной дочери, которая всю жизнь выводила мимо проходящих людей ровно на те же эмоции. Королева не задумалась, что с младшей Даулинг жизнь обязательно пойдет не по плану, нарушая все ранее намеченные пункты. А когда, рядом с ней объявляется компания Ривена и Блум, всё обязательно катится к чертям, а уж если на горизонте к ним присоединяются две матери и тетушка Джесс, мир не только раскалывается на части, там на пепле устравивается такая вечеринка, что после спасать уже нечего.       Она планировала, что этот концерт с игнором, приправленный вежливостью, сможет разрушить ту связь, считала, что девчонка настолько попала под острый каблук, явно не подходящий по возрасту, что даже не посмотрит в сторону семьи, заблокирует чувства, придушит эмоции, станет не больше портрета, висящего в коридоре, но просчиталась, поставила не на ту лошадку в скачках, и пока даже не догадывается о том, что через несколько мгновений её ставка не сыграет, а бабуля не скоро сможет отыграться в этом казино. Всё-таки любовь к азартным играм губит, особенно, когда на кон ты поставила человеческие жизни.       — Видел, как мисс Даулинг смотрела на неё? — Блум кивает Ривену, держащему тяжелую дверь, пропуская фею вперед. Морозный воздух будто сковывает легкие, стоит покинуть главный зал, набитый гостями под завязку, словно банка с консервами.       — Как подстреленная волчица, на охотницу, которая расчленяет её волчонка, — говорит не заостряя внимания, будто боясь даже предположить, что королева делала с Эммой. Свобода обжигает легкие, сиюминутно стирает с кожи прилипшие взгляды, речи за спиной, мысли о несоответствии мероприятию, ощущению, вровень тому, что ты заперт в клетке с людьми, разглядывающими тебя под микроскопами.       Они лишние на этом празднике жизни, неподходящие пазлы, ни по статусу, ни по мироощущению. Брак. И все вокруг знали об этом. Шуты, которых пригласили ради забавы, потехи, усердно выведенных точек в личном дневнике.       Идут, два несостоявшихся сутулых патруля. Коридор кажется нескончаемым, а картины пугающими, будто под их тяжестью стены вот-вот сложатся к ногам гостей. Лица кажутся пропитанными болью, горечью от необходимости пожизненного нахождения здесь.       Невольно думается о том, что находиться в этом импровизированном аду в здравом смысле и твердом уме — невозможно. Холодные глаза будто высасывают из тебя жизнь. Все они похожи, всё те же острые скулы, ледяные взгляды, высокомерие с портретов сочится сквозь полотна, золотые рамки не в состоянии сдержать этот поток. И вишенкой на торте — ненависть, считывающаяся на подкорке, бьющаяся о сознание, стоит лишь взглянуть на кого-нибудь из королевской династии.       Холл не собирается заканчиваться, а становится больше похожим на музей. Дверей много, но почти все или закрыты, или пусты, как номера в невостребованном второсортном отеле с ужасной рекламой. Искать нужно иначе. Бродить по замку, натыкаясь исключительно на прислугу — самая скверная из идей, посетивших их голову. Слуги абсолютно точно донесли о двух подростках, бесцельно шатающихся по замку, отчаянно заглядывающих в каждую дверь. Глупо, определенно точно это закончится неудачей и полным провалом. Но, кто они такие, чтобы позволить королеве, увлеченно наблюдающей за их жалкими попытками к дебошу, заметить, что из главного зала, помимо Ривена и Блум пропали Фара и Розалинда, где вторая, уверенно ориентируется по давно забытому родовому гнезду?       Идеальный вечер королевы Поляриса пойдет под откос ровно в тот момент, когда та, от несвойственного ей порыва, решит ослабить бдительность, внезапно поразмыслив о том, что Даулинг и Хейл отложат попытки отвоевать дочь в нижний ящик непримечательного комода. Она будет тщательно следить за подростками, чьих имен даже не помнит, не ослабит контроль Джессики, будет упрямо уверена в собственной непревзойденности к манипулированию и продумыванию плана, но не предугадает основную осечку, ведущую к коллапсу.       Оглядывается, оценивая, контролируя ситуацию, мысленно просчитывает шаги и непременно оступается, падая в бездну, даже не подозревая об этом. Всё под контролем, все присутсвующие ощущают на себе тяжелый взгляд Изабель, совершенно не понимая, что сегодня играют роль дорогих декораций, а цена у приглашенных значительно ниже фарфорового сервиза из которого она обедает.       — Не думала, что хоть ещё раз пройду здесь, — тонкими пальцами она прикасается к мрамору, который неприятно холодит кожу, почти обжигая, мысленно возвращая Роз в прошлое. Такое вынужденное, пережитое, совершенно не желанное, больное и травмирующее.       Стены давят, темнота едва прерывается светильниками, увешанными вдоль узких комнат, сквозь которые необходимо пройти, чтобы оказаться в спальном крыле замка. Картин становится меньше, краски на них выцветшие, рамы неотреставрированы, здесь прекрасно видна вся суть умирающего замка. Запах плесени и полного отсутствия жизни упорно оседает на стенах, вдыхая, ты почти выворачиваешь легкие наружу, а попытки убедить собственный организм, что без кислорода ты продержишься не больше пары минут, заканчиваются бесполезными дебатами и очередным рвотным позывом.       — Она как та кукла на витрине магазина, — едва слышно шагая за Розалиндой говорит Фара, стараясь не замечать ужас, происходящий вокруг. Блокируя мысли, пытаясь думать о чём угодно, кроме безысходности, о невозможности к возвращению привычной семейной жизни. Кажется, что проклятие ходит за ними по пятам, не давая возможности прекратить марафон по побегам.       Фара была уверена, что материнство — это инстинкт. Это любовь, которая сама по себе очень могуществена и всеобъятна. Что усилия будут минимальными, а жизнь, после рождения ребенка заиграет новыми красками и обязательно радужными.       Наивная идиотка, глупая девушка, совершенно не готовая ни к одному испытанию, подготовленного для неё сукой-судьбой.       Когда малышка родилась, она была крикливой, громкой и явно ненавидела, когда Фара спала, ведь стоило её голове соприкоснуться с подушкой, дома поднимался ор, такой сильный и невыносимый, что хотелось выйти в окно, сбежать в лес или вырвать себе уши, навсегда оставаясь глухой. Эмма требовала всё её внимание, не оставляя ни минуты свободного времени, Розалинда завоевывала почтение, уважение, зарабатывала титулы и очки в копилку, приносила домой веселые истории, ходила на встречи, уезжала в командировки, в то время, когда жизнь Даулинг замкнулась в некогда идеальном, выбеленном доме, стоявшем около берега.       Пока Роз шла на экспедицию, Фа безрезультатно пыталась уложить ребенка спать, слушая пронизывающий крик на протяжении нескольких часов, нервы сдавали, сил не оставалось, хотелось тишины, такой простой, до невозможности вынужденной. Она поймала себя на мысли, что жалеет. Жалеет себя, жалеет Эмму, не знает, как стать матерью, которую заслуживает её дочь. Фара была отличным другом, неплохим преподавателем, хорошей женой, но она была ужасной матерью. Единственное, что не получалось в жизни Даулинг — это быть мамой.       Когда Хейл была в экспедиции, узнавая древние сказания про кровавых ведьм, Фара пыталась разобраться в прикорме и тонула в детской отрыжке, путь казался несправедливым и бесконечным, нервная система расшатанной, а отношения между женщинами напряженными. Она винила себя. За неспособность, неумение, несдержанность. Иногда, Фара срывалась на крик от собственной беспомощности, попыток стать если не первым, то хотя бы средним классом в материнстве.       Никто не дал ей понять, что идеальность — выдумана, а Эмме нужно просто быть с ней рядом. Розалинда была слишком занята, чтобы заметить изменения. Все красные флаги были сняты, незамечены, упущены сквозь пальцы. Ни одна из них понятия не имела в каком аду варятся сейчас, безвозвратно теряя друг друга.       Возвращаясь домой, после Астер Делла, она знала, где найдет Розалинду. Знала, что это конец, кончиками волос ощущала невыносимость принимаего решения. Но усталось, нетерпение, злость, чувство вины за отнятые жизни не позволили мыслить здраво. Она не выслушала, не осознала, не дала шанса.       Войдя в дом, Фара впервые за этот год увидела, что Эмма спокойно спит в своей кровати, дома нет привычного крика, от которого закладывало уши и хотелось вонзить нож в голову, лишь бы услышать тишину. Всё было размерено, правильно, от спокойствия сковывало вены, заставляя кровь течь медленнее. Она простояла в коридоре минуты три, но тогда они казались вечностью и смертным приговором для всех в этом доме. Фара думала, что все временно, что она сильнее, стойче, безразличнее, но она с невероятным успехом расписалась в собственной беспомощности.       Фара Даулинг была идеальна. Не было ни единого дела, в котором бы не преуспела женщина. Ни единого дела, кроме материнства, в нем директриса была главным аутсадером и учись она в школе, однозначно оставалась бы после уроков.       Но если и были люди, которые уверовали в её недостатки и вознесли на пьедестал такую сломанную, неудачную, вечно сомневающуюся, то одна звалась любовью всей её жизни, а вторая — дочерью. Возможно, Даулинг была ужасной матерью, но Эмма бы ни за что в жизни не согласилась с этим на полном серьёзе. Каких бы разговоров не было, как бы не приперались, как бы не спорили, можно сказать с абсолютной уверенностью, они любили друг друга, своей невыносимой, ранящей, порой непонятной для других любовью, известной лишь их семье.       — Её не узнать, — роняя за спиной Роз, Фара пытается вытянуть из женщины хоть слово, в последние месяцы та чаще молчала, нежели комментировала происходящее, — Взгляд Эммы очень напомнил мне погоду здесь, «минус два, ощущается, как минус двадцать», — она на мгновение закрывает глаза, вспоминая, как непоседливая русая макушка на все охотно соглашалась в свои шесть, будь то поесть мороженое в январе или сходить в кино на непонятный научный фильм, и какой колючей стала в свои семнадцать, будто отрицая существование матери в своей жизни. Прошло много мгновений с тех пор, хочется верить, словно в несбыточную мечту, что они стали ближе, роднее, обе выросли и простили друг друга.       Они так похожи, до каждого нервного закатывания глаз и каждого жеста, от сложенных рук на груди в знак недовольства, до закусывания губ, когда получают желаемое. Гордые, непокорные, отчаяно нуждающиеся в принятии.       Они не ждут тепла друг от друга, их тянет холодный свет.

***

      Каждый прожитый день усложнял и так непростую ситуацию, тянул ко дну, лишал воздуха, заставлял мечтать о смерти, как о самом желанном подарке. Не хотелось ничего, месть затуманивала разум, я долго продумывала этот момент, представляла, как увижу Харви. Точно знала, что мне снесет голову, здравый смысл окончательно покинет тело, а пытки будут суровыми.       Мне хотелось правосудия. До тошноты, до комка в горле, до невозможности прожить и час, ни разу не задумываясь о нём. Все разговоры — умалчивались, взгляды отводились, темы не поднимались. В моём присутсвии говорить о тех днях — табу. Будто бы и не было этих мучений вовсе, а попытки матерей его найти — закончились полным провалом.       Кажется, я стала одержимой. Продажной. Просто сумасшедшей. Много раз представляла, как вытворяю с Террой всё то, что Бен делал со мной, те мучения, то унижение, элементарно та же клетка и плевки в воде. Я осознавала, что дочь профессора не при чем, но эти мысли роем прожигали сознание. Лёжа в больничной палате, я то и дело задавалась вопросами, ответы на которые получить было не суждено.       Ожидаемо появившаяся Изабель знала, чем меня подкупить, будто считывая истинную потребность в справедливости, она нашла его, посадила на цепь, придержала ботаника для меня.              Предохранители сорваны, выстрел без права на промах.       Выбора не было, я даже не взвешивала принимаемые решения, точно знала, что это неправильно, мерзко, совершенно не по совести, но согласилась, не раздумывая, не тратя на размышления и секунды. Цена обещала быть неподъемной, но в ту минуту, в тот ключевой момент, под тяжелый, обжигающий взгляд бабули, я мысленно подписала приговор.       О какой справедливости может идти речь, если меня, словно подстреленную курицу, держали в сарае с железными прутьями, издевались, лишили памяти, скармливали помоями и теперь требуют помилование? Безмолвно, уставшим взглядом, умоляющим лишь о быстрой и безболезненной смерти?       Я смотрю на него. Жалкий, слабый, вонючий. Не больше, чем букашка, которую я с легкостью могу раздавить.       — Развлечёмся, профессор? — усмехаюсь я, откидывая пряди волос с лица. В комнате темно, едва пробивается свет фонарей с улицы, рассеиваяется и делает мой взгляд ещё более кровожадным, — Бен, ты менее разговорчив, чем раньше, — дрожь проходит по телу, когда воспоминания невольно всплывают в памяти.       — Ты всё ещё моя птичка, Эмма, — эмоции не проходят мимо профессора, даже сквозь еле приоткрытые веки: глаза остервенелы, кровожадны, даже в таком положении, он не сожалел, окончательно выжил из ума, оправдывая свои поступки в собственном сознании, оставаясь до последнего правым в своей голове, чем выводил меня ещё больше, — Думаешь, что поменявшись со мной местами, измучив меня в собственной комнате, сможешь спокойно жить дальше? — мерзкая ухмылка еле видна, обнажая зубы, появляется отвратительная гримаса, капли пота скатываются по заросшему щетиной лицу, — Это не спасёт тебя, принцесса, ты сдохнешь недолгим позже моего, — звучит фоном, шепот заполняет собой комнату, едва долетает до моего сознания, заставляя руки дрожать.       Каждое сказанное слово душит, связывает веревками, оставляет красные следы на запястьях. Знаю, что истинная жертва — я, чтобы не придумывала, как бы не желала иного. Я всё еще полутруп, лежащий на обосанном полу, насквозь провонявший сыростью, испражнениями, безысходностью. Никто не спасёт меня, никто не оправдает, не протянет руку, потому что я собственноручно обрубила все связи, поставив жирные точки.       — Ты всегда будешь одинока, по-другому не умеешь, — слова, которые надолго засядут в моём сознании, поселившись там, будто в уютной квартирке в центре города, — И спасти тебя из этого дерьма невозможно, тебе же нравится, — смех становится невыносимым, а я неосознанно хватаюсь за нож, желая причинить ему боль, такую сильную, будто это поможет и вытащит из болота, в котором я по горло застряла, но все попытки тщётны, а шансы имеют свойство заканчиваться.       — Выглядишь, как Дорис, которая готовит праздничный ужин, — до боли знакомый голос, иглами впивается под кожу и остаётся там навечно зажившими шрамами.       Мама. Нож звонко падает на пол, звук отражается в каждом уголке головы, я оборачиваюсь, будто в замедленной съемке, прожигая взглядом дверной проём.       И спасение приходит неожиданно, будто цунами, сбивая все выстроенные стены. Хочется броситься на шею, кинуться в объятия и рыдать навзрыд, выплевывая легкие. Мечтается о спокойствии и доме.       Но в реальности, я стою, будто приросшая к полу и прожигаю глазами носки своих туфель. Температура падает, на окнах появляется иней. Магия выходит из-под контроля.