В плену льда

      Замок казался им огромным, несуразным, давно умершим, больше похоже на жуткий кукольный домик, напичканный изнутри золотыми рамами, столовым серебром, сотнями слуг.              Запах старости оседал на легких и заставлял почти выплёвывать их при каждом вдохе. Холодно, мерзко, ощущение, будто за тобой следят, даже здесь, в самом отдаленном закутке устрашающего дворца.       — Ничего интересного, — коротко отмечает Блум, аккуратно провожая взглядом одну картину за другой.       Портреты больше не висели на стенах, они сменились пейзажами, где-то выцветшими, где-то и вовсе порванными. Вразнобой, перекошенные, покрытые слоем пыли.       — Эта часть замка абсолютно точно не интересует королеву, — коротко отмечает Ривен, инстинктивно поправляя одну из картин.       Кончики пальцев становятся серыми, и он немедленно стряхивает их о брюки, оставляя несколько пыльных полос. Стены давят, будто сужаются каждые десять секунд и парень просто не представляет, как можно находиться в этом аду дольше суток и пребывать в здравом уме.              Люди живут здесь десятилетиями, и слуги встречавшиеся ему на пути, казались сильно старше, лица выглядели измучанными и уставшими, но ни один из них не задавал вопросов, не поднимал глаз, ему даже показалось, что их единственная задача — стать невесомыми, невидимыми, неощущаемыми, бестелесными.       — Было бы странно, если бы Изабель вдруг заинтересовала кухня, — Питерс машинально кивнула в сторону массивной двери, за которой раздавался стук ножей, звонкий шум кастрюль, удивительно - приятный запах еды и не единого человеческого голоса. — Слушай, вдруг она отрезает им языки? — она медленно приставляет свою рыжую макушку к небольшой щелочке между массивными досками и наблюдает за происходящим около десятка плит.       — Ага, и ест их на завтрак, — усмехается специалист и безразлично пялится в дверной зазор, за которым несколько поваров усердно трудятся над праздничным фуршетом.              Все заняты своим делом, толстый, смешной дядька с усами профессионально разделывает массивный кусок говядины, легко отделяя жировые прослойки, машинально, закидывая куски на противень. Женщина напротив него, только и успевает подкидывать туда же куски сладкого перца, батата и цветной капусты, приказывая жестами, двум молодым парнишкам относить поддоны в духовку.              Запах стал иным, живым, вкусным, пьянящим, живот Блум предательски урчал, отзываясь на ароматы свежеиспеченного хлеба, который несколько секунд назад вытащила сухая старушка, чуть не обжегшая ладонь, потому что забыла надеть перчатки. Жизнь за этой дверью кипела. Другая, сломанная, совсем непохожая на ту, привычную двум подросткам, но в сравнении с мертвыми коридорами, это был лучик света.       — Языки слуг мне подают в обед, — холодный голос раздается за их спинами, температура резко падает до минусовой, а сердце предательски стучит, медленно спускаясь в пятки. — А вот печень и почки нерадивых гостей, которые нагло врываются, куда их не приглашали, мне запекают на полдник, — Изабель смотрит так кровожадно, что совершенно неясно, она шутит или на полном серьезе в её хобби между вышивкой, воровством внучек и войнами, присутствует людоедство.       Медленно оборачиваясь, они определённо точно понимают, что это не к добру. Но если бабуля здесь, значит директрисы и Эмма вне ее цепких когтей, отчего немного становится легче.       — Мы...— запинается Блум, сталкиваясь с ледяными стекляшками вместо глаз, тушуется, так и не сумев закончить фразу.       — Искали уборную, — выдает Ривен, первую ложь, пришедшую в голову. Самую глупую и неправдоподобную, но слова сами машинально вылетают из его рта.       — Да? А мне казалось, что вы решили побыть приманкой, пока моя дочь и её … кхм, — она замолкает, в попытке подобрать слова, чтобы описать Фару. — Вторая мать Эммы, пытаются остановить доченьку от кары, возмездия и сделать её безвольной размазнёй, в мире, где добро обязательно победит, — она почти скалится, оголяя белоснежные зубы, не сводя глаз с подростков.        Глупо, очень глупо было полагать, что группе дилетантов удастся превзойти мастера игры в манипуляции.        — Не будем портить радостный миг встречи, пугать гостей шумом, вы, наверное, мечтали об экскурсии, — королева поднимает два пальца вверх, из ниоткуда, бесшумно, неожиданно, появляется стража.              Грозные, спокойные, будто ожившие скалы, Питерс вдруг задумалась о том, что таких высоких людей она ни разу не видела. Фея умоляюще таращится на специалиста, в надежде, что у того в заднем кармане есть запасной план. Сердце бешено бьется в её груди, неизвестность пугает, самые изощренные пытки мелькают в сознании жуткими картинками. Что для них подготовила королева Поляриса? Электрический стул? Иглы под пальцы? Ножи в шею?       Амбалы стоят за спиной Изабель, не шевелясь, ожидая приказа.       — Я сожгу здесь всё, — вываливает Блум. На неё, словно на сумасшедшую пялятся все, в том числе Ривен.       — Тише, — едва различимо шепчет он, явно не ожидая подобного припадка от феи.       — Попробуй, — почти смеясь, произносит женщина. Чуть сжав губы, она продолжает обжигать их льдом во взгляде, от которого, почти не чувствуешь собственные конечности. Будто бы становясь неуправляемыми, они не подчиняются ни единому приказу мозга. — Тогда ни один из вашей шайки не выйдет из этого замка живым, — слова так просто слетают с губ королевы, сомнений в том, что за день она говорит подобное около тысячи раз, не остается.        — Мы вернемся в зал к гостям, — пытаясь выдавить из себя спокойный тон, специалист даже не заглядывает в лицо женщины. — Проблем не будет, обещаю, — он почти сказал, «клянусь», как в детстве. Питерс кивнула в ответ, подтверждая. Но ни в одно слово его взрослая собеседница верить не собиралась.        — Разумеется, — едва заметным жестом, она подозвала стражу, стоявшую позади ближе. — Проблем с вами не будет, потому что бал для вас окончен. Кричать не советую, будет хуже.

***

      — Ты живешь в этом ужасе, как же ты спасешь меня, если сама не можешь выбраться? — я смотрю на маму, ожидая ответа. В комнате холодно, занимательными узорами покрылись окна, будто шторы, закрывая заснеженные холмы.       — Он живой труп, Эмма, — перебивая меня, комментирует Розалинда. — Это не жизнь. Мелочен, набитый своими предрассудками, будто чучело, — она крепко сжимает его шею, придерживая лезвие около вены, которая сейчас стала выпуклой и набухшей от неестественной позы.       Все в этой комнате понимают, что в живых ему не остаться, она его не помилует, не простит, за то, что он посмел сделать. Хейл убьет его. Безжалостно, с особой жестокостью, не посмотрев на мораль, последствия, муки совести.              Он псих, опасный для общества. Мерзкий, познавший жажду крови, потерявший меру и мораль. Он — отработанный материал.              Его сальные пальцы теребят конец веревки, связывающей руки, перекосившаяся улыбка, добавляет безумия. Харви, загнанный в угол, не похож на жертву, будто бы зная, что всё это не напрасно, понимая, что Розалинда, стоявшая за спиной — его конец, даже не тушуется.       — Глупая птичка, — в горле пересыхает, мужчина замолкает, собирая слюну, чтобы продолжить, но Роз крепче сжимает горло, оставляя алые следы, больше похожие на гематомы. — Ты пожалеешь, что не сдохла, — он говорит это так часто, что фраза прочно откладывается в моем сознании.       После этого у мамы будто срывает предохранитель, она одним движением перерезает ему вену. Нож был таким острым, что струя крови задела и меня, и Фару, пачкая платья и кожу красной жидкостью.       Я смотрю на него, наблюдаю, как из пересушенных губ, тонкой струей начинает стекать кровь, а взгляд все такой же безумный, страшный, нечеловеческий.              Бен хохочет, харкает собственной кровью, пачкая руки матери, его улыбка напоминает дьявола, потерявшего остатки человечности.       — Тебя, — он сплевывает очередную порцию слюней, смешавшихся с жидкостью во рту. — Уже не спасти, — усмехается, тратит последние секунды жизни на угрозы, бессмысленные слова. — Птичка, — от этого слова меня нервно подергивает, мысленно возвращая в ту клетку.       Харви кашляет, задыхается, пачкает всю комнату, истекает кровью, но он не боится. Он сдохнет через несколько минут, ему остались ничтожные секунды здесь. Но он не вспоминает о детях, не сожалеет о содеянном, профессор думает лишь о мести. Даулинг на доли секунд прикрывает глаза, раздумывая о том, что совершенно не узнает человека, сидящего напротив. И даже не удивляется этому.              Видя, как он дергается в очередном предсмертном припадке, моя психика не выдерживает, а магия начинает беспорядочно покидает тело, неразборчивыми очагами замораживая части маленькой комнаты. Хейл держит его голову, продолжая сжимать так сильно, будто хочет раздолбить череп своими тонкими пальцами.       — Тише, — голос Фары, звучит будто под водой, я чувствую ее руки на себе, она медленно поворачивает мою голову, буквально насильно заставляет уткнуться в её плечо. — Тише, — мама медленно поглаживает ладонями по оголенной спине, заставляя кожу покрыться мурашками, она царапает пальцы об острые пайетки на плечах, но всё равно продолжает, едва прикасаясь к ледяной коже. — Тише, — голос, будто ориентир, вытаскивает из кошмарного сна.               Все кажется, как будто не по-настоящему, будто не со мной. Вжимаюсь, впечатываюсь, прорастаю в неё, не в силах отпустить свой спасательный круг.       — Я не успела, — Фара не отпускает меня, не позволяя отдалиться, продолжает прикасаться, будто оставляя на мне невидимые следы, связывающие нити, ДНК.       — Не успела что? — уточняет она, монотонно продолжая меня успокаивать.       Температура медленно поднимается, лед потихоньку начинает таять, превращаясь в мелкие капли, влажность в комнате поднимается, становится душно, а вонь, запах испражнений и пота от Харви, запах крови, железа и презрения с новой силой бьет в нос, заставляя поморщиться.       — Не успела спросить его «почему» и «за что»? — краем глаза, вижу как мама, наконец, отпускает его шею, которая безжизненно, словно у болванчика мотается из стороны в сторону.       Розалинда медленно подходит к нам, осматриваясь по сторонам, обтирая ладони о подол, пачкая платье, даже на темной ткани, видны остатки крови. Тыльной стороной ладони, она аккуратно касается моего лица.       — Это не стоило того, — она говорит без упрека, угроз, просто констатируя факты. — Ты винила меня, ненавидела, презирала, а потом сама сделала выбор, во много раз хуже моего, — Фара чуть дёрнулась, пытаясь показать Хейл, что сейчас не время для подобных диалогов, но у Розалинды всегда есть собственное мнение на счет воспитания дочери. — Нет ничего важнее семьи, Эмма, никто не пойдет за тобой, не загородит тебя грудью, не встанет, когда нависнет опасность, никто, кроме нас. Ты в этом замке — оружие, ключевая отметка объявления войны, Бен — мелкая приманка, на которую ты клюнула в силу собственной эмоциональности и жажды справедливости. Молодость прощает многие ошибки, но сейчас на счету тысячи жизней.       Она не обвиняла, просто пыталась донести истину, высеченную на камне.       — Я всегда могу уехать, — выдаю им порцию лжи, скормленную мне Изабель на обед. — Я не пленница, — меня прерывает короткий смешок Роз. — Бабуля монстр, но не страшнее Бена, — я едва заметно киваю в сторону безжизненного трупа, валяющегося на стуле.       — Ты не осознаешь, малышка, — Даулинг еле слышно шепчет эти слова, не отводя глаз с Хейл. — Мы знаем, как ты нуждалась в нас. Прости, что тебе всё равно пришлось оказаться здесь.       — Всё делалось ради тебя, — Роз мельком смотрит на Фару, но затем мягко касается моего плеча, утыкаясь носом в макушку. — Дерьмо случается, врывается в небольшие светлые домики, стоящие на берегу океана и вносит свои коррективы. Но мы любим тебя, даже если иногда, кажется иначе.       Мы стоим, словно статуи, замершие, не желавшие пошевельнуться, боясь спугнуть момент. Целые, выстоявшие, победившие суку–судьбу.              Кажется, что страдания окончены, а хэппи-энд активно маячит на горизонте, весело размахивая ладошкой в знак приветствия. Что там дальше по плану? Шоппинг по выходным, перекусы в Старбаксе, где мамочка наконец учится различать раф и капучино, персиковый пирог Фары на праздники, запретные заклинания Розалинды, скрытые попойки и игры в трезвенницу перед матушками?              Как бы не так.               Всё снова рушится в доли секунды, когда дверь со скрипом открывается, аккуратно, будто в замедленной съемке малобюджетного фильма, где ебанная временная петля снова сносит с ног, разрушая идиллию.              И кажется, что ты проклята: Богами, дьяволами, странными старушками, живущими на окраинах. Выпуская весь воздух из легких я смотрю на нее, как на небесную кару, тетушку–смерть или по простому — королеву Поляриса.              Бледную, старую, и такую могущественную, что от её взгляда хочется бежать в Мексику и скрываться в старой хижине до конца времён.              Брезгливо осматривая нас с ног до макушек, она едва морщится, наклоняя голову набок, цокает языком, проходя внутрь. Звук каблуков эхом отлетает от стен, и возвращаясь, кажется таким громким, что от него начинает болеть голова.              Поджимая губы бабуля, перешагивает Бена и садится на самый край кровати, аккуратно сложив руки на колени.       — Ну же, милая улыбнись, — она кивает в мою сторону, будто насмехаясь, наслаждаясь моментом, ощущая себя божком, внутри у нее не осталось ничего, след от могущества и власти, так прочно пророс изнутри, что высечь его можно только посмертно. — Мамочки тебя навестили, труп этого ничтожества перед твоими голубыми глазками, вы обманули старую женщину и готовы жить долго, счастливо и навсегда?       Тухлая вечеринка образовывалась в комнате, больше похожей на кладовую. Напряжение можно было ощутить, буквально выставив ладонь. Фара и Розалинда, стоявшие за моей спиной, обе сжимали мои руки с такой силой, что еще немного и у меня случится перелом. Тишина пронзительными игами входила под кожу, оставляя следы.       — К сожалению, у юной принцессы разболелась голова и она не смогла присутствовать на церемонии коронации, — наслаждаясь, почти пропела Изабель.       — Больно, — выдернув руку, почти прошипела я, когда мама буквально когтями впилась в мою кожу, инстинктивно, по-животному, выдавая реакцию на услышанное.       — Коронации? — непонимающе уточнила Фара, провожая глазами Хейл, которая прожигала взглядом собственную мать.       — Да, — наслаждаясь реакцией дочери, ответила Изабель. — Такие наивные, как вы вообще дожили до своих лет? — она медленно облизнула пересохшие губы, закинула одну ногу на другую, величественно заключила руки в замок и продолжила. — Тебе, дорогая, так не терпелось расквитаться с Харви, что ты даже не дождалась окончания бала, — она смотрела на меня, больше не скрывая кровожадности. — А вы так ждали встречи с дочерью, что бежали так быстро, не услышав момент триумфа.       — Не услышав и не сумев оспорить его, как законные представители, — словно читая книгу, едва различимо проговаривает мама.       Она знала законы, правила, могла пересказать их посреди ночи.       — Нужна была ее кровь, по-другому — это все фальш, — хватаясь за последнюю соломинку, пытаясь спасти, вытащить, найти выход.       — Рози, не будь идиоткой, она столько раз калечила себя на тренировках, что проще достать кровь, чем найти подснежники, — кивнув в сторону окна, за которым под светом фонарей, клумбы были усыпаны этими цветами, парировала королева.       — Что это значит? — словно глупая пятиклассница уточняю я, пытаясь вспомнить все то, что вкладывала бабуля на протяжении этого времени в мою голову. Слышу обреченный вздох Фары за спиной и тяжёлое дыхание Розалинды.       — Вместе и навсегда, — передразнивает бабуля. — Мы связаны кровью, дорогая. Теперь ты служишь Полярису.       — Нет, я не … — она не дает мне договорить, перебивая, моя голова поворачивается, то на одну маму, то на другую, не понимая, не осознавая, совершенно не соображая, что происходит, я пытаюсь найти в их глазах, хоть маленькую надежду, но ее нет. Они смотрят так, будто сто кинжалов разом разрывают их сердца, и от этих слов, я думала, что они обе попадут в психушку. Было очень плохо, а Изабель плевать на это хотела.       — Да, да, ты, — эта чокнутая седая женщина, едва шевелится, заставляя пружины скрипеть под ее весом. — Мы связаны. Как ты с Джессикой, — она рассматривает свои запястья и пальцы, украшенные массивными браслетами и кольцами. — Если Солярия сотрет Полярис с лица земли мы обе умрем.       Я непонимающе смотрю на нее, примеряя на нее первые признаками сумасшествия.       — Об этом и речи не было, — пытаясь оспорить эту бредовую идею, пытаюсь оспорить я.       — Как ты могла, мама? — в воздух проговаривает Роз, совсем неуверенная, что вопрос дойдет до адресата.       — Луна направляется сюда с армией, её цель — твоя дочь, и ты как никто другой это знаешь, — она безразлично обводит нас троих взглядом. — Мой вам подарок — сегодняшний вечер, завтра начнется настоящий кошмар, маски будут сброшены, — она говорит так, что мурашки табуном бегут по коже от непонимания. — Знаете, не бояться — это большой праздник. Не бояться монстров, чудовищ, чертей, людей и даже казни. Праздник, на который я вас не приглашаю, мне терять нечего, а вам — есть.       Она встает с неудобной койки и направляется к выходу. В ней не осталось ничего человечного, людского, простого. Она променяла это на корону, власть, желание большего.              Изабель шумно хлопнула дверью на прощание, оставив нас троих в этой комнате, с лежащим трупом на полу и стойким ощущением, что смерть шагает по следам, обитает рядом, дразнится.       И у нас троих остался один вечер. Целый вечер перед неизвестностью и непременным концом.