В плену льда

      Музыка была громкой, старой, совершенно нерасполагающей к диалогу, впрочем, от правительницы Поляриса она ничем не отличалась. Приглашенные гости то и дело кивали друг другу в знак приветствия, обменивались парой дежурных фраз и забывали о недавних коротких разговорах, как о чем-то незначительном и неважном.       Джессика внимательно, оглядывалась по сторонам, и ей непременно вспоминалось детство и юность, которая проходила в замке. Последние дни она часто думала о матери. Элеонора Сильва была мягкой, улыбающейся и совсем не строгой, особенно в сравнении с Изабель. Королева всегда твердила рыжей девчонке о том, что она наследница могущественного рода, что ей суждено помогать северному королевству вершить великие дела, на подкорку вдалбливались истории о связи льда и пламени, о нерушимости их союза и договорах, заключенных на крови.       А перед сном, Джесс слушала рассказы мамы об отце, которого совсем не помнила, запоминала истории о разрушенном Домино и искренне, совсем по-детски, завидовала старшему брату, кровному ей лишь по отцу, оттого свободному и никак не связанному с этим ледяным королевством.       В детстве, замок казался огромным, весь мир маленькой Сильвы помещался в этих каменных гостиных, пока мама была жива, комнаты не казались такими угрюмыми, а мир — серым. Элеонора часто читала ей легенды про драконов, запертых в замках королев, принцев, непременно спасающих принцесс, в десять тебе обязательно верится, что вот-вот ворвется суженный и вы на белом коне ускачете в счастливое завтра.       Элеонора Сильва была хранительницей Стефана Хейл.       В один вечер она лишилась сразу двух дорогих людей. И с тех пор, ровно до приезда с Эммой, в замке Джессика больше не появлялась.       Музыка играла громче, а воздуха становилось меньше, будто кто-то искусно перекрывал кислород, передавливал шею, пытался задушить. Она посреди толпы. Снующие мимо люди, то и дело неаккуратно задевают её. Изабель восходит на трибуну, за ней красуются два величественных трона, синяя бархатная ткань переливается под массивными люстрами, украшенными кристаллами, напоминающие сосульки, свисающие с концов крыш. На секунду, она засматривается на потолок, отчего в глазах начинают мелькать блики, отвлекая внимание Сильвы от королевы.       Виски пульсируют, люди, словно растопленная жижа послушно сливаются в единое целое и двигаются к трибуне. Женщина пытается успокоиться и разобраться, что за чертовщина с ней происходит, глотнуть воздуха, но тот будто сталкивается с препятствием и упорно не спускается в лёгкие, застревая посреди горла неприятным комком.       Джессика хватается за шею, дергая за жемчужное ожерелье, тонкая леска рвется, сталкиваясь с ее цепкой хваткой, бусины звонко падают на паркет, как в замедленной съемке, рассыпаясь под ноги гостей, но те будто не замечают этого, и продолжают проходить мимо, намеренно наступая сверху. Под весом взрослых людей, несколько штук превращаются в мелкий песок, лежащий посреди зала.       Окна закрыты, температура повышается, она ощущает, что если через несколько секунд не вдохнет кислорода, то в лучшем случае — потеряет сознание, в худшем — её вынесут ногами вперед и закопают на заднем дворе.       Сильва дергает позолоченную ручку массивной двери и та открывается с характерным скрипом, но на звук никто не обращает внимания, все заняты речью Изабель и до посторонних помех никому нет дела.       Почти выпрыгивая в коридор, дверь за женщиной резко захлопывается, буквально выпроваживая с этого праздника жизни. Она жадно глотает воздух, сумев, наконец, отдышаться, совершенно не осознает, что происходило с ней в этом душном, забитом зале, она устало облокачивается спиной на холодную стену, сталкиваясь лопатками с портретом Стефана.       Оборачиваясь, она смотрит в ледяные глаза, уставившиеся на неё с полотна, и определенно точно отмечает, что мужчина на картине совершенно не похож на самого себя.       Это он таскал Сильве красные яблоки с экспедиций, которые та обожала, а в вечной мерзлоте, они казались чем-то за гранью реальности.       Это он, упорно учился заплетать косы её куклам, когда ни один мальчишка возраста Джесс не хотел играть с ней в дочки-матери.       Это он, вбил в её голову, что зло — могущественно, а добро не всегда побеждает, и не стоит ждать принца, который спасет, а необходимо надевать доспехи и тащить свою задницу сражаться за себя, собственные принципы и мечты.       Это он, вопреки запретам Изабель отправил Джессику в Алфею, тогда она думала, что он просто хотел избавиться от надоедливой малолетки, вечно просящей взять ее с собой в библиотеку или научить парочке приемов. Но Стефан не избавлялся от феи, он спасал её. Дал призрачный шанс на нормальную жизнь, позволил ощутить себя обычным подростком, не на побегушках у Поляриса, а живой, чувствующей свободу на кончиках пальцев, отпустил, позволяя совершать ошибки и учиться на них. Король Стефан доверил свою отдушину в этом аду, созданном матерью, единственному человеку, которому доверял. Своей младшей сестре.       Он спас Джессику, отправив её под крыло Розалинды.       Сильва сотню раз видела этот портрет, совсем непохожий на Стефана. Каждый раз, проходя мимо, она хотела сорвать его со стены, с треском разбить, изуродовать, чтобы Изабель больше никогда не смогла повесить это убожество на стену.       Ей казалось, что это порочит погибшего короля. Его глаза никогда не были столь голубыми, а скулы такими заостренными. Он никогда не был похож на мать, ни внешне, ни тем более — внутренне.       — Неужто скучаешь? — надменно раздается за спиной, королева Поляриса любит появляться неожиданно, внезапно, совсем не вовремя.       — Что было обещано Эмме? — задает единственный насущный вопрос, каждодневно крутящийся в голове, ответ на который так и не получила за эти недели.       Изабель закусывает нижнюю губу, доставая аккуратно сложенный шелковый платок, бесцеремонно отталкивая Сильву в сторону, подходит к портрету сына, аккуратно смахивая с него едва заметную пыль.       — Эти слуги совершенно обленились, — недовольно цокая языком, приговаривает королева, медленно проводит белоснежным платком по раме. — Обрубить бы им руки, — поворачивается к женщине, проходится по Джессике ледяным взглядом, не заостряя внимания на ее исцарапанной шее. — Хорошо же он здесь получился, — удовлетворенно замолкает Изабель, даже не получая подтверждения от собеседницы, оно ей и не требуется.       Сильва продолжала изучать королеву, стоявшую перед ней, за дни, проведенные в замке, они почти не пересекались. Этот карточный домик оказался таким огромным, что времени для старой дружеской встречи просто не находилось. Или желания?       Мимо них редко пробегали подданные, звеня подносами, бокалами, бутылками с дорогим алкоголем.       Сейчас, без яркого освещения, в темном коридоре отчётливо замечалось, как постарела Изабель, что старость оставляет неизгладимый след, отпечатываясь морщинами, пигментными пятнами, уже не скрывающиеся косметикой.       Власть — временна, но она поглощает. Убивает человечность, веру в людей, продает твою душу, будто на рынке. Королева лишилась всего людского, вознесла себя к высшим силам, перестала верить в карму и жизненный бумеранг.       Уверовала в собственную неприкосновенность, непревзойденность, могущество.       Продала семью, перестала считать ценность любой жизни, кроме собственной. Оставила единственную цель. В голове королевы маячила одна и та же мысль на протяжении многих лет. Ни уход мужа, ни побег дочери, ни смерть сына не переубедили Изабель в неправильности избранного пути.       Следующая точка — Эмма.       Сила внучки открывала новые горизонты для Поляриса.       — Ты уже угробила сына, — молния во взгляде королевы метнулась в сторону Сильвы и почти ударила током. Джессика перешла все мыслимые границы, за такое на Севере легко загреметь в темницу и сидеть там несколько лет, сокрушаясь о бренности бытия. — Не повторяй те же ошибки с внучкой.       — Не помню, когда мы перешли на «ты», — она скучающе взглянула на собеседницу, подходя ближе.       Разница в росте была незначительной, но сейчас, рыжей казалось, что королева выше нее на несколько голов. А корона, величественно лежавшая на голове Изабель и того, готова раздавить Сильву.       — Пока ты пристально следишь за чужим ребенком, твой собственная шатается черти где, — наблюдает за реакцией Джессики, которая от непонимания до ярости отчетливо вырисовывалась на лице женщины. — Займись своим чадом, — будто прицеливаясь, королева наводит дуло пистолета прямо в лоб. — Ты здесь не больше прислуги, личного охранника и жива, лишь потому что твоя дочь до сих пор не готова к защите Эммы, — контрольный выстрел в голову. Угрозы уже не завуалированы, они открыты, прозрачны, сказаны адресату в лицо.

***

      — Как ты можешь есть в такой ситуации? — возмущается мама за моей спиной, наблюдая, как я неразборчиво закидываю в себя один кусок сыра за другим, периодически переключаясь на колбасу. — Не припомню, чтобы на Полярисе кого-то морили голодом, — проследив, как мои ладони тянутся к свежеиспеченному хлебу продолжает Розалинда.       После ухода Изабель, находиться в маленькой комнатушке с трупом было, мягко говоря, не привлекательно. Мы вышли в столовую, единственное место, где сейчас не сновали толпы слуг и гостей. Ужин сегодня подадут в парадном зале.       С ними мир не казался таким темным, ужасным, даже ремонт виднелся не старым, будто делали его в позапрошлом веке. Я же то и дело заглядываю из одного кухонного шкафа в другой, надеясь найти там маленькую баночку колы, которую бабуля любезно забрала у меня в первые дни, убеждая меня в том, что я заработаю язву, гастрит и непременно умру в муках. Держу пари, если она не здесь, то старушенция жадно выпила ее, нагло обворовав собственную внучку.       — Не мельтеши.       Роз почти силой усаживает меня за стол, ставя перед моим носом тарелку с нарезкой, корзину с хлебом, крутит в руках вилку, но увидев, как я запихиваю без разбора в свой рот несколько кусков салями за раз, она убирает её верхний ящик и вытаскивает несколько салфеток, протягивая их мне, обращает внимание на руки, занятые едой и просто оставляет их рядом.       — Налей ей воды, — говорит Фара, сидевшая напротив меня, она с удивлением смотрит на аппетит сорокалетнего мужика, внезапно проснувшийся во мне. — Эмма, тебя здесь кормили? — усмехаясь, мама подпирает щеку ладонью и смотрит за каждым куском, летящим в мой рот.       — Угу, — киваю я, пережевывая очередной ломтик сыра. — В пять утра и в двенадцать дня, — глазами ищу, что же еще можно запихнуть в свой растущий организм, потому что еда в тарелке предательски заканчивается. — Последние дни бабуля увеличила нагрузку, и я просто не успевала, — жалобно смотрю в сторону Роз, которая собственным телом перегородила путь к холодильнику, как будто ей жалко еды.       — Ты понимаешь, что будет дальше? — уточняет, не шевелясь. — Война, Эмма, война, — говорит со мной, словно я умственно отсталая. Не удивлюсь, если дальше, она начнет общаться по слогам.       — Я голодная, мам, а не тупая, — перебиваю её, умоляюще посматривая в сторону холодильника, стоявшего за её спиной.       Под натиском моего обаяния, крошек, изящно раскиданных по столу вокруг меня, и страха, что если она не даст мне чего-нибудь съедобного, то я съем их с Фарой, она открывает дверцу, рассматривая, чем можно набить мой желудок.       — Томатная паста, завядшая петрушка и банка тунца, принцесса, — улыбается, отходя, демонстрирует пустой холодильник.       — Мааам, — перевожу свой взгляд на Фару, готовая встать на колени за макароны, продать душу дьяволу за шоколадный торт и пачку чипсов.       — Ну, здравствуй, Ваше гребанное Величество, — дверь комнаты с треском врезается в стену, заставляя нас, спокойно находившихся здесь, почти подпрыгнуть от неожиданности.       Разъяренная, запыхавшаяся, злая, Джессика стоит на пороге, расставив руки в стороны, упираясь ладонями в дверной проем. Рыжие волосы в хаотичном порядке разбросаны по спине, пряди больше не держатся в локонах и походят на воронье гнездо, нежели на прическу для светского мероприятия.       — Мы проговаривали миллионы раз, ты клялась, божилась, бросала обещания, что никогда, ни за что, даже под дулом пистолета не заключишь этот кровавый контракт с Полярисом.       Я смотрю на Сильву, она напоминает породистого хваткого добермана, с неплохой родословной. Еще чуть-чуть и она вопьется в горло.       — Все только и говорят о наследной принцессе, взошедшей сегодня на престол, — Джесс говорит сбивчиво, быстро, не давая вставить и слова в её гневную тираду. — Как ты вообще можешь есть сейчас? — повторяя вопрос Роз, она почти выхватывает тарелку из-под моего носа и яростно бросает в стену, разбивая фарфор на мелкие кусочки. Уверяю, она бы предпочла, чтобы заместо посуды, это была моя голова, которая сейчас, по мнению Сильвы, набита соломой вместо мозгов. — Мы же договаривались, — почти рычит она на меня.       — Вы же да — га –ва –ли –ва- лись, — передразнивает её Роз. — Мы с тобой тоже да — га –ва –ли –ва- лись, только плевать ты на это хотела, — уточняет мама, наклоняясь, чтобы собрать с пола куски стекла, машинально, не задумываясь. — Напомнить кто был инициатором, и почему мы вообще здесь? — не стесняясь, обвиняет Сильву, приводя в чувство бетонным спокойствием, хотя бы внешним. — Это ты заключила контракт с Изабель.       Напряжение витает в воздухе, градус повышается, если зажечь спичку все рванет, будто облитое бензином. Я стараюсь не смотреть на Сильву и пялюсь на то, как Фара указательным пальцем ковыряет едва заметную трещинку на столе, явно думающая о чем-то своем.       — Мы все знаем, что она не виновата, — говорю я, все ещё не смотря в глаза Джессике.       Обвинять её, прилюдно казнить, считать предателем — неправильно, глупо, в корне неверно. Решение было принято мной, собственноручно подписано, и все сидящие здесь об этом знали. Высказывать Сильве претензии было бессмысленно, она сама прекрасно справлялась с поставленной задачей.       Все понимали, что сила, с которой ты сам себя четвертуешь и пожираешь в собственной голове, никогда не сравнится с тем, что в тебя кидают камни окружающие.       — Это не Эмма подписала контракт, её там вообще не было, — проясняет ситуацию Фара, но для Сильвы эта история понятнее не становится, мама закрывает ладонями лицо и продолжает рассказ уже сквозь них, отчего звук немного притупляется. — Изабель снова всех провела, удивительно, как никто из нас не оказался в тронном зале в момент коронации и не остановил это безумие, — она говорит это, между прочим, не требуя ответа. — Армия Солярии будет здесь утром, — мама заканчивает, подводя итог сказанного.       — Война? — переспрашивает Джесс, до мозга которой, наконец, доходит суть.       Розалинда лишь кивает в ответ, поднимается с колен и складывает осколки на стол, после чего подходит к раковине и отряхивает ладони от мелких осколков, прилипших к коже. Сильва бросает непонимающий взгляд на стол и снова переспрашивает: — И ты ешь в такой момент?       — Да оставь ты её в покое, а то она сейчас кинется на тебя, боясь, что отберешь у нее последний кусок хлеба, — усмехается мама, отодвигая корзинку с выпечкой подальше от Джессики. — Кстати, где два остальных растущих организма? — уточняет Роз, вспоминая, что привезли с собой два хвоста.