Мама ама криминал

      Сатору думает, что они на экскурсии — еле перебирает своими несуразно длинными ногами, вертит головой и глазеет по сторонам. Останавливается у каждого торговца, который кричит ему «синьор». Вот сейчас крутит в руке гигантский лимон: водит пальцами по буграм, нюхает, недоверчиво скребёт ногтем. Гето тенью стоит за спиной.       — Нам пора.       — Ты посмотри на то, какой он в разрезе. Это же одна кожура! От самого лимона только точка в середине, — Годжо возмущён.       — Утахиме идёт по параллельной улице, она уже скоро будет на месте.       — Ла-адно, — Сатору улыбается, когда Сугуру оттаскивает его от лавки за рукав.       Но настоящее препятствие ждёт впереди. Гето надеется на тёмные очки, пасмурный день, снующих по проспекту людей. Думает на всякий случай подстраховаться и закричать «смотри, там утконос!», когда они будут проходить мимо. В крайнем случае сымитировать внезапную страсть и затащить в подворотню. Любые жертвы. Потому что на их пути — магазинчик, где за стеклом палочками вверх разложены сицилийские эскимо. Десяток разноцветных видов. Это не пломбир и не джелато, а насыщенная замороженная ореховая паста или плотно спрессованная кремовая масса из фруктового пюре.       Сатору нельзя это видеть. В папочке с личным досье, которое по крупицам собирал Сугуру, жирными буквами на всю страницу надпись: «Не может устоять перед сладким».       У Гето целый план: тронуть за локоть, указать пальцем на античную развалину слева, ускорить шаг.       — Если подняться выше, то можно выйти к Греческому театру, — говорит Сугуру. Протягивает пальцы к рукаву водолазки, но на его месте — воздух.       — Иди сюда!       В голосе столько восторга, что Гето не сомневается: идиот уже прилип к витрине с мороженым.       — У нас нет времени, мы должны ждать Утахиме у парка, — Сугуру самому тошно от того, какой он нудный.       — Тогда давай сделаем всё быстро.       Сатору наклоняется к стеклу, и Гето видит ёжик платиновых волос на затылке. Волоски жёсткие, короткие, глупо блестят на белой шее — как просыпанные блёстки. Хочется дать подзатыльник. Так, чтобы аккуратный нос впечатался в стекло.       — Какое тебе нравится? — Годжо нелепо поворачивает голову, словно она, как у совы, крутится на триста шестьдесят.       Сугуру видит голубой глаз, разрезанный дужкой пополам. Вопросительно поднятую бровь.       Какое мороженое нравится ему?       Это неожиданно. Гето не очень любит сладкое. Но принцип «бьют — беги, дают — бери» никто не отменял. Раз Годжо предлагает что-то кроме шлепков по заднице, флирта на грани угроз и мерзкого «красавица», надо пользоваться.       — Малиновое.       — Дайте малиновое.       Сугуру решает тоже побыть хорошим мальчиком:       — А фисташку лучше возьми се...       — Тут без сдачи. Граци, чао! — Годжо расплачивается и запихивает эскимо в рот. То самое, малиновое. Которое любит Гето. — М? Что?       — ...себе.       Сугуру нужно буквально полсекунды, чтобы понять: он опять проебался, поверив в серьёзность и добрые намерения идиота. Но и за это время окончание фразы успевает слететь с губ. Гето спешно отходит от прилавка.       — Себе? — Годжо со своими дурацкими ногами догоняет его в два счёта. — Что значит себе? А это тогда кому?       Он отодвигает мороженое на вытянутой руке и задумчиво пялится. Сугуру наблюдает краем глаза. Нет, ну блять, он серьёзно думал, что придурок его угостит! Поверил: сволочь спрашивает, что нравится ему, хочет узнать получше. Ёбаный стыд.       — А оно кислое, — Сатору щурится и недоверчиво причмокивает губами. — Подожди...       Гето почти бежит. Нужно оказаться быстрее осознания, преследующего Годжо.       — Ты хотел, чтобы я взял мороженое тебе?       Блять, блять, блять. Один раз по-итальянски, потом по-английски и последнее на баскском.       — Эй!       При очередном рывке, которым Сугуру силится оторваться от идиота, тот хватает его за накидку. Гето, отдёрнув край своей рукой, вырывает его из пальцев Годжо и разворачивается, хочет уверенно и едко ответить, что в состоянии купить себе мороженое сам.       Но липкое розовое эскимо оказывается у губ Сугуру быстрее, чем на них появляется сдержанная улыбка.       — Забирай, это тебе.       Конечно, Годжо скалится. Но Гето ждал прорыва канализации издевательств, с последствиями в виде растекающихся под накидкой рук и всплывающих сальных шуточек. А получил мороженое, которое теперь оторопело держит за палочку.       — Для меня всё равно слишком кисло.       — Спасибо, — с этими словами Гето отправляет эскимо в ближайшую урну. — Негигиенично.       — Ты не даёшь мне и шанса, — констатирует Сатору, прослеживая траекторию полёта своего подарка.       Гето, напротив, считает, что слишком мягок. То и дело ведётся на смазливую мордашку и подтянутое тело, иногда в кулак смеётся из-за поведения этого дурака, смотрит на него дольше положенного.       — Мы на работе.       — И когда у тебя выходной?       — Как только заработаю все деньги, какие только есть на этом острове, — неожиданно честно отвечает Сугуру.       — Здесь их нет. Дефицит бюджета, госдолг, все дела, — кривляется Сатору, переиначивая экономические термины на свой лад.       — И как же быть? — Гето готов поддерживать бессмысленный разговор, если он помогает Годжо не отвлекаться на магазины и идти вперёд.       — Перебираться в Норвегию. У меня там дом.       — Врёшь.       Дом в Исландии, квартира в Штатах, участок земли на Кипре, остров недалеко от Шотландии.       — Один звонок, и не вру.       — Меня от тебя тошнит.       — Врёшь.

***

      Гето не нравится парк в Таормине. Там собрано всё, что человек с хорошим вкусом не может представить рядом: пальмы, готические беседки, огромный якорь, бюст Николая II и многоярусный верёвочный городок. Поэтому Сугуру считает, что Годжо будет в восторге. Но тот осматривается скептически, тушит окурок о корпус алюминиевого макета подлодки и идёт к выходу.       По пути поправляет на голове бейсболку — он стащил её с какого-то стенда. Зачем? Гето старается не задавать себе этот вопрос, когда дело касается Сатору. Ответа на него либо нет, либо он выходит далеко за грань адекватности. Но в этот раз Годжо начинает первым:       — Ты часто видишь людей с белыми волосами?       — Чаще, чем хотелось бы, — усмехается Гето.       — Такие сразу привлекают внимание, — Сатору делает вид, что не слышит и менторски поднимает указательный палец вверх. — Наёмникам, мошенникам и бандитам не стоит краситься в такие яркие цвета. Тот же Сукуна: у него розовые волосы, поэтому его легко узнать.       Сугуру смотрит на белую прядь у уха. Она выбилась из-под бейсболки и лежит на бледной коже напоминанием о том, что Годжо — чокнутый. Сбежавший со страниц «Алисы в Стране Чудес» Шляпник, прихвативший оттуда же улыбку Чеширского кота.       — Куда ты идёшь?       Годжо переходит дорогу от парка и зачем-то направляется к небольшому ресторанчику с садом за витой оградой.       — Не спросишь, почему у меня такие волосы?       — Нет.       — Потому что...       — Я не спросил.       — Зря, это крутая история.       Сатору замедляет шаг, рукой останавливает Сугуру, мешая ему продолжать идти вперёд.       — А знаешь, у кого ещё в Сицилии такие волосы?       Гето прикладывает усилие, чтобы оставить на губах лёгкую, ничего не значащую улыбку. Старается, чтобы тело не среагировало на эти слова неуместным напряжением. В голове много вариантов ответа, но озвучить лучше только три:       — Синьорина Мей Мей, её брат, а ещё человек из «Панды» — Инумаки Тоге, — осторожно перечисляет Сугуру и делает паузу, словно собирается продолжить.       — Есть ещё один, — Годжо тянется к голенищу сапога; их — высокие, со шнуровкой и массивной подошвой — он тоже, видимо, успел купить. — Жертва калабрийского парикмахера. Выблядок с белым горшком на башке. Блядаюме.       Смешок Гето глушит в кулаке. Точнее эту сволочь и не опишешь.       — Вы знакомы?       Сатору достаёт финский нож. Не очень длинный, сантиметров двадцать, зато тонкий и острый. Сугуру не по себе от одного взгляда на тёмную углеродистую сталь. Хочется прикоснуться к шее, чтобы убедиться: на ней нет кровоточащей полосы.       — Ага, крошка Мегуми организовал встречу, — Годжо отзывается неохотно, его мысли явно заняты другим. — Красавица, если хочешь получить свои деньги быстрее, то делай, как я скажу.       — Как это...       — Цыц, — Сатору прикладывает палец к губам Гето и улыбается совсем безумно. Будто во рту ряд клыков, таких же острых, как и нож в руке. — Ты обойдёшь этот ресторанчик справа и будешь ждать. Когда в твою сторону побежит шустрый выблядок, ты постараешься его задержать. Хотя бы на полсекунды. Ты ведь способный. Выдашь какой-нибудь финт: подножка, захват, да хоть закричи, что здесь копы. Понял?       — Попробую, — Сугуру сжимает челюсть и надеется, что Годжо через алую пелену перед глазами не заметит выступивших желваков.       — Это тебе, — второй нож Сатору достаёт быстрее; подкидывает в руке так, что лезвие ложится на широкую ладонь, и рукоятью вперёд подаёт Гето. — Если будешь кидать, то держи ближе к острию.       Сугуру и сам чувствует, что игрушка в его руках тяжелее, чем обычный метательный. Хорошая сталь и литая резина. Взгляд невольно скользит по чёрной водолазке, тёмным джинсам, высоким ботинкам. Сколько там ещё оружия? Можно ли незаметно спрятать пистолет? Кастет? Телескопическую дубинку? Или Сатору Годжо достаточно одного ножа, чтобы выглядеть таким опасным?       — Не волнуйся, если тронет мою красавицу, я выпущу ему кишки.       С этими словами наёмник разворачивается и уверенной поступью направляется к ограждённому саду. Сугуру приходится помотать головой, чтобы отогнать видение бьющего по длинным накаченным ногам хвоста — белого с пятнами, как у снежного барса.       По большому пальцу стекает капля крови: Сугуру, как зелёный хулиган из подворотни, забыл, что у ножа нет гарды, и коснулся подушечкой лезвия. Приходится вытирать руку о жёсткую ткань накидки.

***

      После каждого шага остаются помятые, вдавленные в землю цветы. Хорошо, что недавно прошёл дождь. Влажная почва с мягким ковром молодой травы беззвучно пружинит под ногами.       У Годжо в голове трёхмерный макет ситуации. Он полностью построен на его предположениях, но Сатору не был бы лучшим наёмником, если бы допускал ошибки. Или его бы наградили этим званием посмертно.       Утахиме спускается к парку с главного проспекта, петляя по переулкам между жилыми домами. Ураюме, чей белый горшок Годжо засёк совершенно случайно где-то между торговых палаток, ждёт, пока она свернёт и окажется там, где людей нет совсем.       «Думай, как охуевший выблядок», — заклинает себя Сатору. Он понимает, что случайности случайны только для тех, кто не знает ничего о законе всеобщей взаимосвязи, когнитивных исследованиях и вообще прозе жизни. А Годжо, промотавший на свете тридцать шесть лет, в курсе, что, если среди лавочек мелькает белая макушка сволочи, которая палила в тебя несколько дней назад — жди беды. Перечень бед строго ограничен рядом условий: в них должны фигурировать огнестрельное оружие, блядские хитрые планы, безлюдные подворотни и беззащитные женщины. Все переменные сходятся в одну ровно за небольшим рестораном напротив парка. Там проходит Утахиме с листовкой от «Панды», там нет ни одной живой души, только техническая зона кафе, которое закрыто до летнего туристического сезона.       Пешеход «У» встречается с пешеходом «В» в точке, которая не просматривается ни с трассы, ни с окон ближайших домов. Годжо раскручивает макет в голове, чтобы понять, как эти двое располагаются относительно друг друга. Иори пьяна и довольна собой: она смотрит вперёд или крутит головой, разглядывая цветы под ногами и орнаменты на стенах. Выблядок сложен как ребёнок: крадётся следом, потом одним шагом сокращает расстояние и вжимает дуло пистолета между женских лопаток. Как раз в этот момент пешеход-ассасин «Л» (от слова «лучший») должен оказаться в кустах палисадника и метнуть оттуда нож прямо в запястье вытянутой руки, сжимающей пушку.       Почти.       Блядаюме стоит к Утахиме ближе, чем в воображаемом макете. Но — Годжо забывает все неудачи и радуется везению — он держит пистолет в левой руке.       Нож пробивает основание ладони насквозь. Острие со звоном бьётся о сталь. Пальцы выблядка разжимаются, оружие летит вправо, катится к стене.       — Хватай, — кричит Сатору, обращаясь к Утахиме.       Та оборачивается. Слишком медленно.       Ураюме уже срывается с места, прижимая к груди окровавленную ладонь. Бежит. Годжо за ним. Но выблядок ловкий, маленький и шустрый. Живёт инстинктом, который в Иори заглушает вино.       Сатору — умный и опытный. Он не старается догнать, а, как охотничий пёс, загоняет жертву, ведёт в нужном направлении. Вместо решительного скачка вперёд, подаётся влево, перекрывая путь наверх, к главной людной улице. Ураюме остаётся мчаться вдоль сада и ресторана, ровно к той точке, где ждёт с ножом Сугуру. На красавицу сделана крупная ставка, и Годжо ловит себя на неправдоподобной, почти отеческой гордости: Гето сможет, он сделает всё так красиво, что даже во время пыток выблядок будет отвлекаться на ненависть к нему.       — Быстрее, а то догоню, — кричит Сатору и, задыхаясь от предвкушения, бежит следом за Ураюме.       — Катись на хуй, мусор, — тот не бережёт дыхание; зря.       Впереди та самая развилка. Лестница вверх, где начинаются плотные ряды жилых домов. Трасса вдоль парка и поворот вниз — к подлодкам и Николаю II.       Ураюме белой гадюкой виляет влево. У Годжо в груди жжёт от предвкушения. Он забывает про кастет в заднем кармане, телескопическую дубинку, привязанную к голени под джинсами. Он догонит и растерзает голыми руками. Будет бить долго, с упоением замешивать кровавую кашу на месте лица. Он шипит и давится подступающих хохотом.       Давай, Сугуру Гето, не подведи.       Сатору хватается рукой за угол стены, чтобы затормозить. Перед ним должна появиться его красавица, уложившая беглеца на лопатки. Вряд ли Гето стал бы использовать нож и марать свою выёбистую накидку кровью.       — Сука, — качает головой Годжо, — сука, сука, сука!       Он продолжает улыбаться, потому что не верит глазам. Белый горшок с чёрной прокрашенной полосой в середине взлетает по лестнице и ныряет в узкие дворы, из которых его теперь не достать.       Кулак крошит пористый камень стены.       — Прости, я не думал...       Голос за спиной. Сатору кидается на него, как бык на красную тряпку. Знакомый треск ниток, только сейчас это не шёлк, а хлопок.       — Где ты был?       Лицо Сугуру, которого Годжо трясёт за грудки так, что ноги отрываются от земли, бледнее обычного.       — Я ждал внизу.       — Нахера?       — Думал, он повернёт к парку.       Сатору отпускает. Прислоняет ладонь ко лбу, пригоршней накрывает чёлку, оттягивая её к макушке. Губы дрожат от тупой улыбки и остатков животного предвкушения.       — Кинуть нож?       — Не умею.       — Побежать следом?       — Не успел. Я не наёмник, я работаю с инфор...       — Заткнись, — Сатору наклоняется к лицу Сугуру. От него пахнет всё теми же бинтами, а ещё алкоголем и страхом. Зрачки дрожат в чёрной радужке, и Годжо видит своё трепещущее отражение. — У меня чешутся руки. Заткнись, пока я что-нибудь не сделал.       А сделать хочется. Много разных вещей. Для чего-то нужен кастет и дубинка, для остального хватит рук, губ и члена.       — Попробуй, — Гето ходит по охуенно тонкому льду, а под ним жёсткий секс в таорминской подворотне или пара ударов ботинком в печень. Сатору ещё не решил. — Влезать из-за тебя в разборки с людьми Сукуны — это слишком…       — Годжо! — Утахиме задыхается и срывает голос.       — Мы его упустили, — наёмник и сам удивлён этому глупому «мы». Его упустила чёрная сицилийская крыса, грёбаный Сугуру Гето.       — Отойди от него, мерзавец! — Иори подлетает ураганом и толкает Сатору в плечо. — Он не твой подчинённый, а наш информатор. Как ты вообще обращаешься со своим парнем?       Годжо бросает быстрый взгляд на Гето. Тот ошалело таращится на Иори. Длинные волосы, тонкая шея, неуместные шмотки. Не боец — просто маленькая крыса, которая в последний момент испугалась впутаться в разборки с Сукуной. Это видно по испарине на шее и лихорадочным красным пятнам. Как бы Сугуру Гето ни махал кулаками, у него кишка тонка для планов гениального Сатору Годжо. Нельзя на него злиться. Пусть лучше гнев, как обычно, плещется внутри.       И Сатору натяжно напрягает щёки. Сжимает губы ниточкой. Готовится громко смеяться.       — Со своим... кем?       Этот вопрос Гето — сигнальный выстрел. Наигранный смех вырывается из Годжо с громким пшиком. Он хохочет, откинув голову; делает вид, что не было никакой вспышки ярости.       — Что? Ты сам вчера сказал, что шёл к парню! — Утахиме раздражена реакцией на свои слова.       Сатору на всякий случай отходит от Сугуру. Всё-таки у того есть нож. Но Гето — Годжо с трудом верит своим ушам и глазам — сам хихикает, прикрывая рот кулаком.       — Синьорина Утахиме, он просто идиот, — Сугуру позволяет улыбке остаться на тонких губах. — А я не встречаюсь с идиотами.       Годжо думает, что лучше бы красавице не зарекаться. Отношения — это, конечно, слишком, но в одной постели они точно окажутся.

***

      Сатору и представить не мог, что это произойдёт так быстро.       Он стоит в одной комнате с Сугуру Гето. Перед ними кровать. Полутороспальная. На ней взбитые подушки в светлых наволочках и старенький плюшевый медведь.       — Ты спишь на полу, — Гето расстёгивает накидку, идёт к шкафу, чтобы повесить на вешалку.       Годжо в это время забирается на мягкий матрас. Лечь нормально не получается, поэтому он полусидит, вытянув длинные ноги. Размышляет о том, как же оно так получилось и что теперь с этим делать.       Ни Нанами, ни Аой не разделили страданий Годжо по поводу упущенного Ураюме. Первый пожал плечами и сказал всем побыстрее забраться в машину. Второй вообще решил не вникать в детали. Тодо взял у Иори листовку и вслух прочитал:       — Двадцать пятое апреля, два часа дня.       Передал Гето, чтобы тот рассказал подробнее про место встречи.       — Изола Белла. Это остров. Он в ста метрах от берега. Нужно просто спуститься к морю, немного пройтись, и мы будем на месте.       — Мы успеваем? — поинтересовался Годжо; руки у него были заняты сигаретой и ножом, достать телефон он не мог.       — Двадцать пятое апреля завтра, — отозвался Кенто, и Сатору, кажется, услышал в конце «придурок».       — Возвращаемся в отель, — Тодо сказал это, забираясь на заднее сидение фольксвагена. Маленький гольф опасно дрогнул под его весом.       — Лучше не стоит, — отправляя сигарету в кусты, произнёс Сугуру.       — Там Май и Норитоши. На днях приедут остальные, — Утахиме задумчиво крутила в руках вернувшийся к ней флаер. — Почему не туда?       — Вы с Тодо можете ехать. А Кенто и Сатору, — Гето наконец избавился от раздражающих Годжо «синьоров» и «синьорин», — не стоит там показываться. Слишком много шума после вчерашней перестрелки. Туда могут подтянуться незваные гости...       — Тогда найти другой отель? — Кенто достал мобильный и приготовился искать подходящие варианты.       — Почему бы вам не вернуться к дону Фушигуро? — спросила Утахиме; Тоджи остался единственным, кому она ещё не угрожала звонком Гакуганджи, и наверняка ей хотелось это исправить.       — Мне нельзя останавливаться у местной мафии. Я дорожу своей репутацией независимого информатора, — ответил Гето, выгнув тонкую бровь.       Годжо улыбнулся шире: на этот раз он даже не успел попросить, а Сугуру сам вызывался ехать вместе.       — Тогда рассказывай, куда тебе можно, — предложил Сатору, опираясь бёдрами на капот фольксвагена. — Другой отель? Без грызунов?       — Тоже опасно, — Нанами сбил настроение игривой беседы своей серьёзностью. — Если нас кто-то ищет, то может пробивать все места, которые не контролирует Фушигуро. Лучше нам разойтись и встретиться с Сугуру завтра...       — Нет, — в унисон произнесли Гето и Годжо. Тут же обменялись взглядами: чёрные глаза были недовольны, а голубые дразнили и смеялись.       — А говорят, не встречаются, — буркнула себе под нос Утахиме, занимая водительское место. — Всё, мы поехали. Будьте на связи. До завтра.       — Передай мужику из десятого номера, чтоб забрал байк у ресторана! — запоздало вспомнил Годжо, но не успел: гольф уже покатился вниз по трассе.       — И? Куда мы едем?       Нанами успел взять из машины чемодан с вещами. Судя по размерам — там всё первой необходимости. Годжо не понаслышке знал, что для долгих командировок Кенто выкупает три багажных места.       — Есть один вариант, — Гето задумчиво прикусил губу и нахмурил брови. — Это место связано с доном Фушигуро, но о нём никто не знает. Если останемся там, вас не тронут, а моя репутация не пострадает.       — Тогда ловим такси и туда, — легко согласился Годжо. — Только давайте вернёмся к ресторану... Мне нужно забрать кое-что из багажника мотоцикла.       Кенто распахнул тонкий плащ. К леопардовой подкладке крепилась кобура с глоком. Сатору потянул к ней руки, но Нанами решительно отстранился. Снова послышалось тихое «придурок».       — Я закажу такси. Адрес.       — Сначала нужно связаться с доном и предупредить. Мы поедем в квартиру его дочери. Фушигуро Цумики.       Цумики стучит прежде, чем открыть дверь.       — Заходи, мы тут ничем таким не занимаемся, — лениво отвечает на стук Сатору.       Добавляет: «Пока что».       Сугуру одновременно: «И не будем».       — Дядя Сатору, я сделала пасту, — девушка входит в комнату и прислоняется к стене, спрятав руки за спину. — Синьор Гето, вы тоже присоединяйтесь.       Годжо не видел дочь Тоджи очень давно. Кажется, в последний раз они втроём с Мегуми ходили в токийский Диснейленд. Тогда Сатору — двадцатисемилетний пацан и по совместительству капитан «Дельты» — как раз разобрался со своими непростыми взаимоотношениями с Фушигуро и делами в Кавасаки. После успешного выполнения миссии Годжо на полгода оставили отдыхать в Японии, где он от нечего делать и сдружился со странным наёмником-одиночкой, каждая встреча с которым становилась попыткой закурить на пороховой бочке. Они стреляли друг в друга, катались по полу в смертельных драках, а потом Сатору шёл к Тоджи домой возиться с Мегуми и слушать: «Да когда ты уже съебёшься отсюда, сопляк». Но, несмотря на всё ворчание, Фушигуро терпел то, что вместо пива Годжо пил на его кухне сидр. А ещё мужик постоянно говорил, что из «Дельты» надо валить. Сатору смеялся и пропускал это мимо ушей. Он ведь уже капитан. Блестящая карьерная лестница и потрясающие перспективы.       Потом пролетело три года. Тоджи был первым, кому Годжо позвонил, когда вышел из отеля в Болгарии. Трясущимися руками набрал номер по памяти. Услышал знакомое «Это, блять, кто?» и выдал всё как на духу. Фушигуро, не задавая лишних вопросов, связал его с Масамичи, который помог капитану «Дельты» дезертировать и начать новую жизнь.       — Да, идём ужинать, — с улыбкой отвечает Годжо Цумики.       Вспоминает, какой милой она была, когда он в Диснейленде надел ей на голову ободок с ушами Микки Мауса. Ругает себя за то, что не привёз гостинцы. Подарить ей телескопическую дубинку точно не разрешит Нанами.       На небольшом круглом столе четыре тарелки с пастой. Стула всего три, один заменяет пуфик из прихожей.       — Тоджи поздно предупредил, что вы зайдёте, поэтому я не успела ничего приготовить, — девушка смущённо обходит нормальные стулья и садится на низкий пуф. Край стола оказывается на уровне её ключиц.       — Да брось, — Годжо поднимает Цумики за подмышки и, пока она напрягается, как маленький зверёк в силках, переносит её на соседнее место. — Здесь посижу я.       Гето устраивается напротив и опускает голову, но Сатору успевает заметить странную улыбку на его губах. Ту, от которой тонкие брови складываются домиком.       Бред. Показалось. В глаза надуло песка из-под ног удирающего Блядаюме.       — Вы до сих пор носите очки, дядя Сатору? Светобоязнь так и не прошла?       Годжо кривится, замечая заинтересованный взгляд Сугуру. Теперь его папка с информацией пополнится ещё и этим фактом.       — Мне они просто нравятся. Я привык, — отвечает Сатору.       — Они вам идут, — Цумики всегда была замечательной, доброй и вежливой девочкой; видимо, все эти гены передаются в семье Фушигуро исключительно по женской линии.       Из комнаты выходит Нанами. Случайно задевает кресло, с того соскальзывает мелованный лист бумаги. Кенто собирается поднять, но Цумики оказывается быстрее: возвращает обратно и накрывает подушкой. Сатору настораживает это движение, и он обводит взглядом совмещённую с кухней гостиную. Такой беспорядок обычно называют творческим. Мебель дорогая, пространства много, но всё занимают вещи, находящиеся не на своих местах. Рядом с кухонной стойкой — меховой плед; его будто скинули с плеч, пока утром зевали у кофемашины. На креслах и диване подушки раскиданы так, словно закрывают что-то. Шторы широко распахнуты, к окну придвинут ещё один пуфик. Двери в комнату Цумики и другую, рядом с ней, плотно закрыты.       — Синьорина Цумики, — начинает Гето, пока крутит на вилку скользкие спагетти, — может, вопрос немного бестактный... Но ведь здесь четыре комнаты. Я уточняю на случай, если вы вдруг подумали, что мы с Сатору...       Годжо гадает, какое же продолжение выберет Сугуру. Не замолчит же вот так вот, сбившись на половине фразы. «Любовники»? Нет, на такое нужна смелость. «Пара»? Это ещё серьёзнее. Нейтральное «вместе»?       — Нет-нет, — Фушигуро отвечает слишком поспешно. — В другой ремонт. Туда нельзя.       Наконец Сатору замечает: у штор валяется кисточка. Пазл нелёгкой жизни старшей дочери в семье главы сицилийской мафии складывается окончательно.       — Не переживай, с Сугуру ничего не случится, если он одну ночь поспит со мной.       — Кенто, может, вы...       — Нет. Он пинается и храпит.       — Поэтому лучше не дай мне заснуть, — Сатору хочет произнести это тихо, так, чтобы не услышала Цумики, но она всё равно краснеет и громко втягивает воздух через нос. Кенто разминает пальцами брови и всем видом являет немой вопрос: «Насколько же далеко может зайти Сатору Годжо в своей пошлости?».       — Разрешите мне постелить на диване? — крыска не сдаётся и от вежливой улыбки щурит глаза.       — Они... — Цумики неловко, она через плечо смотрит на изящную мебель с очень тонкими ножками. — Они ар-деко. Очень узкие. Боюсь, вам будет неудобно.       На бирюзовые бархатные диваны, и правда, взрослому мужчине лечь получится только боком. Да и по длине они больше похожи на кресла.       — Тогда я пойду спать к Кенто, — упорство Гето заслуживает аплодисментов.       — Синьор Сугуру, — с давлением произносит Нанами, и Сатору, к своему удивлению, узнаёт интонацию. Очень похоже на неизменное «Годжо». Те же раскаты грома и всполохи грозы. — Я очень чутко сплю. Если вас что-то беспокоит, просто положите под подушку нож.       Только Кенто умеет говорить так, что следующее предложение достраивается само, без участия его голоса. «А потом этим ножом отрежьте то самое, что решит беспокоить вас ночью». Годжо вспоминает, почему никогда не пытался склеить Нанами. Его методы чересчур радикальны.       — Боюсь, это может мешать не только мне, — тем же тоном отвечает Гето, решительно протыкая вилкой креветку. — На вашем сне наше соседство скажется тоже.       — На этот случай я оставлю на тумбе у двери пистолет, — в вопросах равнодушия к выходкам напарника Кенто непобедим. Сугуру только зря тратит время.       — Простите, — тихо, но решительно вклинивается Цумики. — Я хотела спросить про Мегуми.       Годжо вздыхает и хочет откинуться на спинку стула, но вовремя — почти — вспоминает, что сидит на пуфе. Хватается за края сидения позади двумя руками, пытаясь удержать равновесие. И если в физическом значении этого слова — всё получается, то с душевным равновесием дела обстоят сложнее.       — Он сбежал со своим парнем.       — Я знаю. А ещё знаю, что брат его возлюбленного нехороший человек.       Переглядываются два наёмника, отводит глаза сицилийский торговец информацией. Дочь главы мафии говорит серьёзно и ждёт ответа. Сатору может пуститься в рассуждения о том, что всё относительно, но, честно, и сам считает: Сукуна — дьявол во плоти и паршивый кусок дерьма.       — Когда я видел Мегуми, с ним всё было в порядке.       Цумики поворачивает голову к Годжо, хочет сказать что-то ещё, но устало роняет плечи и опускает подбородок к груди. Сатору замечает на стене книжную полку, где все английские названия крутятся вокруг слова «живопись».       — Вам не о чем волноваться, Сукуна не обидит вашего брата, — вдруг произносит Гето.       — Вы что-то знаете? — оживает Фушигуро.       — Все его слова стоят денег, поэтому аккуратнее, — едва размыкая губы, предупреждает Годжо; в ответной улыбке Сугуру ясно читается пренебрежение.       — Я могу заплатить... У меня есть мои деньги. Я... — девушка обращает к Сатору умоляющий взгляд.       Годжо больше не может выносить эту драму. Он более чем уверен: Гето давно знает о том, что сам наёмник только что разглядел в интерьере квартиры. Кенто же на это плевать. В хорошем смысле. Нанами, мать его, добрый и честный до одури. Будто в него каким-то немыслимым образом попали те самые гены женской линии семьи Фушигуро.       — Цумики, выдохни, — просит Сатору и кладёт руку на её дрожащую спину. — Никто не заложит тебя отцу. Давай я начну, а ты продолжишь. Как старшему ребёнку в семье тебе положено унаследовать «Коза Ностру», так?       Девушка коротко кивает.       — Но старый хрыч Тоджи решил, что для этого лучше подойдёт Мегуми.       — Да.       — Но... — тут Годжо задумывается на секунду, перебирает возможные варианты, останавливается на самом правдоподобном. — Но он и так с трудом усидел на месте дона, поэтому боится наводить порядки и менять правила наследования, да?       Фушигуро набирает побольше воздуха и тараторит:       — Когда отец стал главой «Коза Ностры», нашлось огромное число тех, кто был недоволен тем, что он японец. Началась настоящая резня. Больше половины людей отказались признавать его и...       — Старик перебил их всех, ничего удивительного, — продолжает за Цумики Годжо.       — Да. Все успокоились буквально пару лет назад. А недавно главы других семей подняли вопрос о наследнике. Они хотят, чтобы отец представил им меня в ближайшее время.       — «Коза Ностра» — самый влиятельный, но не единственный клан в Италии, — добавляет Гето.       — Я уже давно живу здесь, в этой квартире, потому что отец позволил. Он думал, что получится незаметно отстранить меня от дел и сделать Мегуми следующим доном. Но сейчас вопрос встал так остро... Думаю, скоро Тоджи придумает что-нибудь, чтобы от меня избавиться.       — Поэтому ты решила заработать себе на жизнь рисованием и сбежать?       Цумики затравленно косится в сторону закрытой комнаты. Сатору предполагает, что её она обустроила под мастерскую.       — Да. Я хотела это сделать. Но вмешался Мегуми. Сказал, что всё уладит... А через месяц сам сбежал к Юджи.       — Ох уж этот Мегуми, — качает головой Годжо. — Кажется, он забыл спросить, хочешь ли ты становиться главой мафии. Он ничего не говорил о своих планах?       — Вы же знаете его, дядя Сатору, — Цумики снова угасает на глазах; ловит вилкой черри, который катается по тарелке и никак не даётся. — Он ничего мне не говорил. Даже не познакомил меня со своим возлюбленным. Просто исчез.       — Нет, если бы он исчез просто, я бы просто за ухо притащил его обратно и просто устроил вам вечер семейных откровений, — прикрыв глаза, говорит Годжо. — Но он сделал всё очень сложно. Это создало некоторые проблемы. Но не переживай. Дядя Сатору всё уладит. А потом на деньги твоего же отца купит тебе здесь картинную галерею. Где-нибудь в Ортиджии, чтобы пердун Тоджи видел её прямо из окна своего особняка. А мафию пусть возвращает туда, откуда взял.       Цумики тихо смеётся и наклоняется к плечу Годжо, укладывая на него голову. В детстве она делала так же: свешивалась с дивана и устраивала подбородок прямо на ключицу Сатору, чтобы получше рассмотреть картинки в комиксах про «Чудо-женщину», которые тот читал им с Мегуми вместо сказок на ночь.       — Спасибо, дядя, — произносит Фушигуро. — Я рада, что вы приехали.       Хоть кто-то этому рад.       — Можете ложиться спать. Я уберу на кухне, — Цумики встаёт, заметив, как Сатору зевает.       — Я помогу, — предлагает Кенто.       Сугуру встаёт из-за стола и, проговорив невнятное «спасибо», идёт в комнату. Годжо не успевает увидеть его выражение лица, но почему-то чувствует, что тот остался под впечатлением от разговора.

***

      В телефоне куча фотографий с сегодняшнего дня: со смотровой площадки Таормины, у фонтана в центре города и рядом с лестницей, которая к нему ведёт. На одной Сатору обнимает расписную керамическую вазу, на другой — пытается притянуть к себе Сугуру, который отвратительно получается на фотографиях и знает об этом. Годжо делает вид, что держит на ладошке Этну, пока Гето что-то говорит и всё его лицо размывается в один белый блин с чёрными разводами бровей и глаз. На большинстве снимков — крупный план той достопримечательности, на фоне которой просил сфотографировать его Сатору. Это Нанами устал от просьб и нащёлкал двадцать кадров крыши церкви и креста на горе. Сам Кенто везде либо спиной, либо средним пальцем поправляет очки. Есть только одна удачная: высокая блондинка — её Годжо поймал за локоть и попросил снять их втроём — не отпускала никого, пока фотография не вышла сносной. Нанами на ней скрещивает руки на груди, но смотрит в камеру. Гето улыбается, потому что девушка сказала, что он красивый. А Сатору прижимает этих двоих к себе и показывает язык. Годжо приближает снимок, внимательно рассматривает и добавляет в избранное. День вышел что надо. Хорошо, что Тоджи был занят и с ним не получилось связаться сразу — именно поэтому они до вечера гуляли по Таормине.       Сугуру крадётся из душа. Не крыса — тихая мышка. Приоткрывает дверь, протискивается в щель, прижимая ком вещей к груди. Кто-то снова привёз ему сумку с новой одеждой. Гето после ужина выходил, чтобы забрать вещи подальше от дома Цумики, но Сатору следил за ним с общего балкона и видел мускулистого мужика со светлым каре и опахалом накладных ресниц.       Ничего подозрительного, так Годжо и представляет итальянских дизайнеров.       Сейчас Гето в шёлковых домашних штанах — у него вообще есть что-то не соблазнительное? — кладёт уличные вещи на кресло. Так торопится, что не складывает их, а сваливает кучей. Освободив руки, нагибается, опускает голову вниз — кончики чёрных волос качаются в паре сантиметров от ковра. Помогает себе предплечьем, поддевая им пряди, а потом обхватывает их пальцами другой руки. Перекладывает обратно в левую руку, на которой браслетом болтается пластиковая резинка. Стаскивает её правой, собирает хвост. Распрямляется, ведёт острыми белыми плечами. Чуть наклоняет голову. Накручивает волосы в несколько витков вокруг резинки. Получается высокий неаккуратный пучок. Гето доволен, Годжо тоже. Он видит жилу на высокой шее, круто очерченную линию челюсти и чёрные блики пирсинга в ушах.       Всё так же тихо Сугуру подходит к кровати. Он выпросил у Цумики второе одеяло, поэтому прежде, чем лечь, оттягивает его дальше от Сатору. Красавица уверена, что её чудовище спит.       Штор в комнате нет, поэтому Годжо в лунном свете отлично видит белую грудь и плоский рельеф пресса. На животе самого Сатору можно стирать и полоскать бельё, настолько выпуклые и крепкие кубики. У Гето даже линии, уходящие к резинке пижамных штанов, будто вдавлены внутрь, а не образованы подкаченной косой мышцей. Мазок тёмной краски на фарфоре.       Сугуру очень старается не разбудить Годжо. Садится на кровати, перекидывает на матрас ноги одну за другой и ложится, отодвигаясь на самый край.       — Выбирай, — Сатору переворачивается на спину; для тишины, которую так старался сохранить Гето, голос слишком громкий. — Сам выбирай, чем мы будем заниматься. Или поговорим про туризм в Болгарии, или развлечёмся.       — Не понимаю, о чём ты, — не оборачиваясь, отвечает Гето.       Годжо повторяет на японском. Берёт в руки телефон и быстро печатает это же предложение в переводчике. Бодрый мужской голос выдаёт отрывистые звенящие итальянские слова.       — Если сон это развлечение, то второе, — наконец произносит Сугуру.       — Так и знал, что ты ни черта не понимаешь в развлечениях, — шепчет Годжо.       Прислоняет губы к белой полоске шеи на пару сантиметров ниже линии роста волос. Тело Гето отвечает короткой судорогой — как если закинуть за шиворот снежок, прислонить холодную бутылку колы, обжечь нагретым камнем на пляже, поставить клеймо. Годжо аккуратно сжимает зубы, будто держит котёнка за шкирку.       — Пусти, — шипит Сугуру.       — Повернись.       — Я уйду спать на диван, — угрожает Гето, но остаётся на месте.       Руки отодвигают дурацкое второе — лишнее — одеяло. Сугуру каменеет. Напряжены бугры мышц на предплечьях, ровной линией вытянут позвоночник — его Годжо гладит, чувствуя деления острых позвонков под подушечками пальцев.       — Повернись, — повторяет Сатору и языком очерчивает крутой скат плеча, останавливаясь на выпирающей косточке. Её прикусывает тоже. Захлёбывается ударившим по вискам адреналином, когда Гето со свистом выдыхает сквозь сомкнутые губы.       — ...На диван, — упрямо твердит Гето и, мать его, остаётся на месте. Даже после душа его кожа остаётся горячей и мускусной, будто это не парфюм, а продукт звериных желёз, выделяемый ими специально, чтобы с корнями отрывать Сатору крышу.       — Иди, — Годжо меняет тактику, потому что едва держит себя в руках. Вернее, в них он сжимает рёбра Сугуру, пересчитывая большими пальцами каждый ощутимый сквозь тонкую кожу гребень. Но ещё чуть-чуть, и ладони рванут вниз, прощупывать, что же всё-таки там за полосы — разводы акварели или мышцы живого человека.       Язык находит застёжку серёжки на мочке уха. Металл быстро перенимает жар. Кажется, он раскаляется докрасна. Кажется, Годжо больно. То ли сгорают губы, то ли острый кончик штифта до крови втыкается в язык. Тупой до невозможности Гето стонет. Будто не понимает, что это почти «да».       — Или соглашайся, или уходи, — Сатору вырывает эти слова у своего сознания, которое мигает слабой точкой в отдалении. Он уже почти животное. Почти трётся о бёдра Сугуру стояком.       ...Вдруг громкий кашель. Какая-то возня. Щелчок ногтя по экрану мобильного.       «Данное видео создано в научных целях, в видео присутствуют сцены размножения богомолов. После того, как самец находит самку, он с медленными остановками, покачиваясь, подкрадывается к ней со спины...»       И Сатору, и Сугуру замирают. Слушают. Звук — за стеной. Но такой чёткий и громкий, что можно подумать, кто-то третий на кровати включил эту муть в ютубе.       «В нашем случае, самец сделал героический бросок, чтобы попасть на верх самки».       Слышно даже дыхание человека за стеной. Как поправляют подушку и натягивают на нос одеяло. Соседняя комната — это спальня Цумики.       — Новый дом, здесь картонные стены, — шепчет Гето.       — Настолько?       — Ага, — отвечает Фушигуро из-за стены.       Годжо сам подбивает «лишнее» одеяло под бок Сугуру. Отворачивается и думает, что римские боги его ненавидят.