Гость ночной

      Сушёная трава, только что вынутая из мешковины, стелящейся на поверхности небольшого стола, разносит благоговейные ароматы полыни, багульника и фиалки — Гермиона с удовольствием вдыхает и с въевшимся в кровь мастерством прикасается к сухим веточкам, умело надламывает, на глаз захватывает щепотку травянистой пыли и с нежностью бросает в ступку с кипячёной водой, после чего ловко подхватывает пест и принимается с нажимом мягко толочь.       Она смахивает тёмно-каштановые волны за плечо, склоняет голову набок и медленно приближается к столу, втягивая сильнейший аромат отвара так глубоко, что от воодушевления прикрывает глаза и не обращает внимания, как механически растирает пестом гущу, окрасившую воду в болотно-желтящий цвет. Нотки фиалок вызывают расслабляющую дрожь — опускается безжалостная ночь, в углах рыдают восковые свечи, и ей до невообразимого необходимо крепко поспать после тяжёлого, будто длиною в жизнь, дня, в котором Гермиона с раннего утра рыскала по лесу, собирая первые распустившиеся цветения зверобоя, а после издалека с грустью наблюдала за тем, как девчонки заплетают в косы маленькие пёстрые жарки, звонко смеются и готовятся к предстоящему празднику тёплой весны — Вальпургиевой ночи.       Гермиона живёт недалеко от места, где местные привыкли отмечать разнообразные праздники, и к Вальпургиевой ночи она относилась всегда с особой осторожностью — слух о том, что она самая настоящая ведьма, управляющая стихиями природы и способная как навести порчу, так и отвадить её, передаются из уст в уста не один год. Из-за определённого слоя населения небольшой деревушки ей пришлось переместиться на отшиб, где с одной стороны раскинулось бескрайнее поле, а с другой — густой дремучий лес, откуда, как слагали легенды, разносились по ночам судорожные предсмертные крики, где обитали невообразимые звери и даже жили демонические существа — вампиры и подвластные им оборотни.       Гермиона немного больше остальных знала, кого можно встретить на переплетённых можжевельником и вьюнами тропинках, как только опускались сумерки, но не настолько хорошо, чтобы с уверенностью отвечать неугомонным любопытным, что ради интересной истории улыбались ей в лицо, а в другое время кривили губы и пугливо сторонились, будто в неё вселился бес. Такие любопытные глупцы с течением некоторого времени вызвали в ней нелюдимость и надменность. Друзья детства отдалились — Гермиона стала крайне молчаливой, потому как не с кем было даже разговаривать и разделять эмоции, а другие жители вот уже несколько лет игнорировались ею. И ничего не было отвратного в том, что какая-то пара людей проходила мимо и не стесняясь издалека заглядывала в окна, а после спрашивала о ведьмовстве и о том, что происходит в лесу — Гермиона либо абсолютно не обращала внимания, получая в свою сторону раздражённое «сумасшедшая», либо поднимала на незваных гостей надменный взор, кривила губы, глядя на них как на идиотов, и возвращалась к своим делам: заготовкам на зиму, сортировке и сушке трав, пряже или другим хлопотам, которых сполна хватало по дому.       А были и те, кто искренне верил Гермионе и всякий раз обращался к ней за помощью, если что-то в жизни было не так. Она была грамотной, прекрасно разбиралась в травах и отварах, читала рукописные трактаты и изучала писания древних рун, и не было в её власти никакого колдовства, а лишь добытые трудом и умом знания, которые позволяли ей помогать тем, кто нуждался в её помощи. Только одиночество так сильно проело и очерствило сердце, что в ответ на слёзные благодарности она лишь с грустью улыбалась, принимая съестные дары, неторопливо прикрывала за гостем дверь и растворялась в удушливой тоске.       Этим сельчанам Гермиона украдкой рассказывала, что видела или слышала в лесу — оттуда действительно иногда доносились то вой, то хищный клич, то предсмертный крик, — и она была не из пугливых, а точно знала, что, пока ты не трогаешь неведанных существ, они не тронут тебя.       Иногда в лунную ночь ей доводилось видеть вдалеке несколько статных, облачённых в плащи фигур, возвышающихся на опушке перед западной частью леса и смотрящих в таящую угрозу ночь, а иногда даже слышать прыткий топот существ, проносящихся мимо её окон, в которые в этот момент она не смела заглядывать, дабы ни привлекать внимания, ни выказывать свой человеческий интерес.       Может быть, ей казалось, а может быть, и нет, но подобное отношение ко всем обитателям леса вызывало у них точно такое же уважительное игнорирование — к ней ни разу не прокралось ни одно дьявольское существо, в то время как в деревне продолжали пропадать бедолаги, а её дом находился буквально в полумиле от леса и мельтешил беззащитностью. Гермиона строго соблюдала правило: не беспокоить с наступлением сумерек обитателей дремучего леса, и сколько бы ни предупреждала скитальцев, которые из далёких земель проезжают мимо и через лес хотят сократить путь, а всё без толку — отмахивались и шли на верную гибель. После десятка раз она перестала обращать на это внимание и больше не стремилась кого-то предупреждать, поэтому погрузилась в глубочайшее безмолвие, с раннего утра плутая по извилистым, уже изученным вдоль и поперёк тропинкам в поисках трав и ягод, а по вечерам издали наблюдая за заканчивающими работать парнями или веселящимися девчонками, что с наступлением весны часто спускались к реке и там проводили время в шепотках и хохоте.       Собирая с плеч мягкие и роскошные от крапивных настоек каштановые пряди, цепляющиеся за ветки деревьев и пышных кустов, Гермиона прислонялась к стволу и украдкой подглядывала за другими, иногда тоскливо вспоминая своё детство, в котором с этими же девчонками баловалась и играла во дворах домов, пока родителей не обуяла хворь, унёсшая их жизни. С тех самых пор она замкнулась, превратилась в изгоя, книжного червя, желающего изучить все возможные способы справляться с любым заболеванием, от чего углубилась в своё занятие, вынудившее даже покинуть родной дом и перебраться к лесу, где отныне никто не докучал, не косил на неё взгляд и не судачил о глупостях, приписываемых ей из-за сложившегося образа жизни.       И вот, очередной уходящий день приносит необъяснимую тоску: одна из девчонок — Лаванда, когда-то бывшая соседка из детства — заметила её, под смех других подошла поближе и улыбчиво предложила Гермионе присоединиться к празднованию Вальпургиевой ночи, на что та жеманно приподняла уголки губ, сильнее прижимаясь к стволу рябины, и молча покачала головой.       С неё и так достаточно расходящихся по деревне слухов, а если она примет участие в хороводах да плясках у костра… а если в этот момент из леса выйдут настоящие дьявольские существа бесновать в праздничную ночь ведьм и упырей… — Гермиона боялась подумать даже, чем всё это может обернуться для неё.       Поэтому разумно предпочла сторониться.       Поэтому как бы не тосковало сердце да не желало праздника, а если выбрала одиночество, то стоило выбросить все глупости из головы и продолжить заниматься делом — впереди лето, за которое нужно подготовиться к последующей за ним зиме.       Хлебая из ступки благоухающий отвар, Гермиона слышит, как неподалёку веселье девчонок становится громче — надвигается полночь, в которую очень скоро яркий костёр украсит страждущую ночь жёлто-красными языками, стремительно скользящими в иссиня-чёрное небо; ввысь устремляются хоровые голоса, что-то напевающие высоким тоном, и их мощь увеличивается так необычайно, что Гермиона хмурится, не понимая, почему возникает ощущение, что они совсем рядом с её домом.       Проходит ещё некоторое время, и в приоткрытое окно доносится не только хор, но и звук потрескивающего пламени. Гермиона переводит взор на оконную раму, где в сумраке комнаты и уличной тьмы его языки отражаются и танцуют на стёклах, устало опускает веки и допивает остатки отвара, как вдруг сначала раздаются приглушённые возгласы, а затем переходят в истошно-панические крики.       Гермиона резко распахивает ресницы и прислушивается к праздничной ночи, испытывая необъяснимую тревожность, будто что-то происходит, о чём ещё не знает. Она неторопливо поднимается из-за стола, убирает ступку в сторону, проходит к окну и только собирается выглянуть, как за спиной раздаётся звон бьющегося стекла, а за ним — грохот, почти неслышный из-за диких девичьих визгов и гневных мужских кличей, что стремительно приближаются к дому.       Резко разворачиваясь к противоположному окну, во мраке комнаты Гермиона с широко распахнутыми глазами наблюдает чёрный силуэт, который мгновенно поднимается на ноги, будто вырастая из пола, шумно оттряхивает мантию и круто оборачивается на неё.       Где-то рядом раздаётся хоровой шум недовольно-разъярённых голосов и скрежет металла, а следом — настойчивый стук в дверь, да такой громкий, барабанящий, что Гермиона поначалу путает его со стуком испуганного сердца, глухо забившегося в ушах.       От неожиданности и немого ужаса она замирает и даже не смеет пошевелиться, жадно вглядываясь в чёрный силуэт, пока наконец-то он не оживает и не приближается к ней.       — Гермиона, — мелодичный гортанный шёпот звонко перебивает посторонний шум горожан, бьющихся к ней в дверь, а тонкие пальцы тянутся ближе, вызывая странное противоречие: остаться и позволить себя сжать, или испугаться и броситься наутёк. — Спрячь меня, красавица.       Будто по мановению голоса, Гермиона медленно отмирает и, переставая следить за тем, как притягиваются к ней ладони для сжатия, поднимает вверх туманный взгляд.       И она не знает, стоило это делать или нет.       На неё смотрят настолько выразительные глаза, сверкающие обольстительной тьмой, что почему-то Гермионе вмиг хочется зарыдать — дыхание перехватывает, а внутренности так сильно сжимаются, что грохот сердца закладывает уши и она больше ничего не слышит.       Она не слышит до тех пор, пока прохладные ладони нежно не обхватывают ей запястья, а гулкий шум сердцебиения не перебивается бархатным шёпотом:       — Поможешь?       И наконец Гермиона моргает, едва заставляя себя оторваться от обворожительно сверкающих необъяснимой глубины зрачков, а затем приоткрывает пересохшие губы и почти неслышно отзывается:       — Спрячься в той комнате под кроватью.       Прекрасные тонкие губы трогает слабая улыбка, и не успевает Гермиона поддаться странному порыву притянуться ближе, как нежные прикосновения с запястий исчезают, а от незваного гостя и след простыл.       Несколько мгновений она приходит в себя, а после с коротким вздохом бросается к входной двери, но почему-то иллюзорно видит перед собой блестящие выразительные глаза незнакомца — их глубинная, будто волшебная, тьма окутывает невыразимым теплом — они преследуют её с недавнего момента и без конца.       Стучит задвижка, приоткрывается дверь, а у порога — взволнованная толпа.       — Эй, ведьма, где твои друзья? — издалека разносится чей-то разъярённый выкрик.       Кто-то подхватывает это настроение и нагло добавляет:       — Чего вылупилась — видела упыря?       Гермиона всё так же созерцает перед собой завораживающие глаза, не понимает, как до краёв наполняется ядовитой обидой и впервые особенно сильно позволяет невыразимой тоске захватить её — почему она получает такое обращение? Чем заслужила такое отношение?       Невидящим взором окидывая толпу из парней, мужчин и молодых девиц, что с вызовом не отводят от неё глаза, Гермиона некоторое время молчит и чувствует, как секунда за секундой внутри что-то хрупкое трескается, противно хрустит и безжалостно разрушается, выплёскивая из невидимого сосуда терпение, и не просто переливая, а лопая его до основания.       Она хлопает ресницами, вздрагивает уголком губ и фокусирует глаза на следующем заговорившем — её друге в давнем прошлом — Гарри.       — Гермиона, подскажи, ты видела здесь упыря? Их было несколько — они напали на нас, решив, очевидно, запугать, а после того, как господин Локхарт спугнул нечисть, один из них побежал в сторону твоего дома. Видела его?       Видела ли она упыря?..       — В самом деле, вы пытаетесь поймать упыря? — тихо вопрошает она, и насмешка искажает спрятанные сумраком очертания лица.       — Один из них убил Парвати!.. — звонко кричит Лаванда и резко задыхается в слезах, из-за чего над чёрным ночным небом раздаётся гул и вой.       — Зачем бы вы его не искали, но ведь знаете, что вампиров не убить, — в том же тоне продолжает та.       — Так ты видела его? — тая дыхание, интересуется Гарри.       Гермиона окидывает его нечитаемым взглядом, некоторое время молчит и наконец тихо шепчет:       — Нет. А теперь оставьте меня в покое и развлекайтесь дальше.       — Мисс Грейнджер! Грейнджер! — доносится звучный голос Локхарта из-за только что хлопнувшей двери, но она не обращает больше никакого внимания — гасит в комнате свечи и бесшумно проскальзывает в спальню, так и желая встретить выразительный взгляд тёмных глаз вживую.       Оказываясь там, Гермиона делает несколько стремительных шагов к своей кровати, занавешенной багровым балдахином, и только хочет прошептать, чтобы незнакомец выходил, как врезается во что-то неуступчивое и бархатное.       Невольно тело обволакивает мягкая незыблемая дрожь, сладко растекающаяся до каждого кончика нервного волокна, тягуче пульсирующего от незнакомого и ранее никогда не испытанного очарования. И ей до необъяснимого ощущения хочется в этом бездумно пропасть — прохладные ладони обнимают её, будто укутывая в кокон безлунной манящей ночи, обольстительно ласкающей и вызывающей блуждающую улыбку на пересохших от взволнованности губах.       — Спасибо, — раздаётся нежный, подобно шёлку, тон, а в следующий миг Гермиону отпускает и бархатная манящая ночь, и ласковое тепло очарования.       Интуитивно сжимая себя в холодных удушливых объятиях, она тоскливо жмурит ресницы, лениво опускается на свою кровать и со странным удовольствием и трепетной нежностью осознаёт, что отныне безропотно пропала навсегда.