«II»
24 июля 2023 г., 02:31
Она видит выразительный взгляд каждый день по несколько раз. До сумасшествия ей кажется, что бездонные, очаровывающие тьмой глаза преследуют её, где бы она ни была, и самое безутешное в этом то, что ей невыносимо хочется их взор застать на себе, и не в воображении, а по-настоящему пропасть в томной мгле и рассыпаться на мириады осколков от источаемого им сладостного волшебства.
Как заколдованная, она жадно выискивает.
Как одержимая, она истомлённо предчувствует.
Как фанатичная, она бессильно верит.
И всё кругом меняет цвет: несмотря на то, что наступила тёплая солнечная весна, уже давно поднявшая с земли пожухлую траву и красивые цветы, насыщая естественным соком, а в её глазах всё сереет и мертвеет, всё искажает вкус, аромат и цвет.
Солнце бледнеет и становится нежеланным — Гермиона с каждым днём всё сильнее и сильнее просыпает рассвет. Голубое небо безрадостно — в него она глядит лишь тогда, когда оно отдано тьме и усыпано сенью бесконечных звёзд.
И она так пусто смотрит на своё отражение, не замечая даже то, как воспалены заворожённые глаза, утратившие живительный блеск, как неестественно побелело лицо, лишившееся мягкого трепетания лучей, как сама становится безмолвно и неподвижно мертва, кусая пересохшие губы до крови и тоскливо обнимая себя, где-то глубоко внутри лелея вечно испытываемое чувство.
Оно неистово и блаженно — она безумно и нежно влюблена.
Она без ума от преследующей её невидимой тени за спиной, что подобно самому нежному бархату укрывает от всего, наполняя невообразимым чувством, заставляющим глубоко вдыхать, явственно созерцать, откровенно любить и беспечно в этом погибать.
Гермиона проникновенно верит, что снова его встретит — нужно только подождать.
***
Её аккуратные брови хмурятся, а веки жмурятся — беспокойные сны один за одним удушают, будят и через каждую ночь заставляют окунаться в неконтролируемый жар. Гермиона снова просыпается с неудержимым стоном на горячих губах, случайно сорвавшимся в темноту, ворочается, беспокойно перекатывается на бок, интуитивно стискивая одеяло, и бессознательно ласково обнимает себя, совсем не избавляясь от дымки сна. Нежное тело сладко изнывает, неразборчивые прикосновения по пылающей коже блуждают, и нечем дышать — тесно, душно, томно и пошло. Она одержимо погружается в иллюзию снов, не в силах укротить сласть внутри и экстатичную дрожь в ногах, облизывает слегка припухлые губы и нутром стенает о том, как неустанно вдохновлена, как неизлечимо больна, как беспросветно влюблена. Горячо и мокро — переворачивается на другой бок и отдаётся ласковым объятиям шёлкового сна. Безумно и жестоко — страдает от удушья и жара, позволяя сумасшедшей ночи обольстительно прикасаться к ней, нежно захватывать и до невыносимой муки непреклонно обожать. И впервые внутри становится тревожно — спустя некоторое время Гермиона неохотно распахивает ресницы, тяжело выдыхает, вытирает влагу с пылающих щёк и с трудом поднимается с кровати, липкими пальцами оттесняя мокрые спутанные кудри с контура изнеможённого лица. Как во сне, хватаясь за бархатную накидку, она кутается и разнежено зарывается в ней, осторожно скользит по сумраку в другую комнату и интуитивно движется к приоткрытому на ночь окну, через щель которого просачиваются приятные звуки тьмы. А затем широко распахивает глаза, мгновенно прогоняя остатки шёлкового и спутавшего мысли неразборчивого сна, — на видимой из окна опушке, у кромки дремучего леса, возвышаются чёрные фигуры, укутанные в развивающиеся под мягким тёплым ветром плащи. Впервые Гермиона не отступает, а намеренно проходит к двери, тихонько приоткрывает её и выскальзывает наружу, нарушая не озвученную условленность и вторгаясь созерцанием в ранее незнакомый мир. Фигуры вдалеке приходят в движение: две из них оборачиваются лицом — одно прячется в высоком воротнике плаща, а другое смазано тенью мглы; другие две отступают на несколько шагов ближе к лесной глуши и совсем пропадают из вида. Гермионе впервые не кажется, что на неё смотрят красивые выразительные глаза, лишающие рассудка и до удушья сводящие с ума. Она бессильно замирает и жадно всматривается во мрак, уже от вида только чёрных контуров, мягко вырезанных на фоне иссиня-чёрного безлунного неба, приходя в томительное забвение и лихорадящее беспамятство. Только чувство подкрадывающейся тревожности заставляет её упереться спиной в дверь, ошеломлённо приоткрыть от страха неизвестности губы и, не выдерживая сладостной дрожи, смиренно закатить глаза. И когда Гермиона их распахивает, то не видит ни одного чёрного силуэта, но всем нутром, сковывающемся во вздымающемся трепете и ужасе, чувствует, что зайдёт в дом и там что-то произойдёт. Она боязливо и одновременно в предвкушении возвращается, подходит к столу и дрожащей рукой собирается зажечь свечи, как вдруг за спиной раздаётся тихий стук в окно, а следом звучит тот самый бархатный, гортанный голос, отложившийся в памяти так давно, но так ярко, будто его выцарапали до глубинной раны внутри, чтобы однажды прозвучать снова, им же безжалостно вскрыть и выпустить закипающую от сласти кровь. — Кого искала, милая? — Тебя, — откровенно признаётся Гермиона и от чувств невыносимой тревожности и болезненной одержимости прикрывает веки, так и замирая со спичкой над смазанной свечой. Маленькое пламя гаснет, уже рядом слышится тихий смешок, а после всё становится мягкой тягучей ловушкой, в которой хочется барахтаться без конца. Его ладони прохладные — властно и одновременно нежно опускаются на предплечья, скользят по её пылающей молочной коже вверх и останавливаются на плечах. А после, будто в кокон, её обхватывает обольстительная и изнеженно мягкая тьма, заставляющая томно прикрыть веки и медленно откинуть голову назад. Она безутешно разнежена — бархат тонких пальцев чувствительный; проникновенно испепелена — дыхание обжигает и заставляет щёки пылать; беспросветно влюблена — она совсем не она и готова позволить абсолютно никчёмным жестом свести её с ума. Тонкие губы касаются её красивых, здоровых волос, и слышится звук втягивания носом благоухающий крапивой аромат. Ласковые пальцы змеёй проникают с плеч к груди и сцепляются в замок — ночной гость прижимает её к себе вплотную и ворохом густых тёмных кудрей щекочет скулу. — Ты даже не боишься, — мягко констатирует ласкающий душу тон, и Гермиона не сдерживается, издавая почти неслышный томный стон. Ей безумно важно, чтобы умопомрачительный мрак не разрывал обтекающие объятия, чтобы волшебный тембр голоса звучал в ушах, чтобы демон сжимал и не отпускал, сладко изводил и горячо пытал. Каждый проходящий миг — и жизнь, и смерть, сменяющие друг друга необъяснимыми чувствами, в которых хочется то с блаженством жить, видя бесконечное сияние солнца в перистых облаках, то смиренно умирать, покоряясь загадочно мерцающей луне в пустоте царящего ночью небосвода. — Гермиона… — и бархатный тон чарующего голоса, будто смакуя, растягивающий её имя, врезается последним ударом прямо в болезненно сжавшееся сердце. Теперь она точно от безумных удушающих чувств сходит с ума. Неожиданно властные ладони выпускают её, разворачивают к себе и, приподнимая за горячие бёдра, укрытые кружевной ночной сорочкой, садят на стол, заставляя незажжённую свечу покатиться по поверхности и с глухим стуком свалиться на пол. Гость протискивается между её ног с трудом — в промежности так жарко и мокро, что Гермиона интуитивно стискивает колени, но не в силах вытолкнуть чужака, потому очень быстро сдаётся и выгибается дугой, как только тонкие пальцы скользят ей за спину и притязательно обвивают. Он наклоняется к её лицу и обворожительным взором чёрных, похожих на блестящие драгоценные камни, глаз испытывает её — лукаво смеётся ими, гнёт тонкие губы в искушающей улыбке, с нежностью и одновременно оценивающе осматривает её каждую чёрточку лица и спокойно произносит: — Зачем звала? Она звала?.. Онемевшие губы вздрагивают, а заворожённые глаза неотрывно наблюдают за движением соблазнительных уголков ночного демона — ей не пошевелиться, не прийти в себя, и как отзываться — не имеет представления. — Я з-звала?.. — сдавленно шепчет она, переводя взор с глаз на губы и обратно. Тот неохотно и как-то лениво отстраняется, выпрямляясь перед ней и возвышаясь непроглядной чёрной скалой, готовой обрушиться лавиной. — Звала-звала, милая, — почти мурлычет он и как-то вызывающе проводит пальцами по спадающим каштановым локонам, затем по плечам до запястий, и наконец останавливается на её ладонях, мягко сцепляясь с её пальцами. — Я наблюдаю за тобой, маленькая ведьмочка. — Но я не… — пересохшими губами пытается возразить Гермиона, однако обращение так приятно ласкает слух, что она готова смириться с ним. — Моя ведьмочка, — легко тянущим тоном перебивает гость и обнажает ровный ряд ослепительно мерцающих даже в темноте зубов. — Мне хотелось бы так называть тебя. Острые резцы мгновенно бросаются в глаза, и Гермиона на несколько секунд испытывает испуг — мир будто приходит в движение и всем своим существом заставляет её очнуться, одуматься, перестать питать себя иллюзиями, быстро соскочить со стола и спрятаться прочь от демона, обольстительно и пошло пытающего своим присутствием. А затем всё снова замедляется и накидывает невидимую эфемерную вуаль неотвратимой одержимости и стенающего тепла — она не боится, ей плевать на всё, кроме него. Она готова любить и погибать в этом, позволять себя выпить до опустевшего дна. — Гермиона, я так и не отблагодарил тебя. Она молчит и внимательно наблюдает за ним, до конца ощущая полную свободу мыслей и собственных движений, потому принимается едва заметно ёрзать и кутаться в накидку. И ожидает продолжения ласково журчащей речи. — Может, я могу что-то сделать для тебя? Ты только попроси. Гость отступает ещё на шаг и медленно поворачивает голову к приоткрытому окну, через которое залез к ней в дом, а теперь сузившимися глазами вглядывается в ночь. Контуры его высокой фигуры, укрытой в мягкой чёрной мантии, источают необъяснимое величие, которому хочется покориться и вряд ли просить о чём-то взамен. Разве она имеет право требовать у демона ночи что-то для себя? Если только жизнь. — Что же ты молчишь, ведьмочка моя? — бархатно продолжает шелестеть тот. — Хочешь, больше тебя никто из деревни не будет донимать? Хочешь, сюда забудут дорогу все путники? Хочешь, тебя будут сторожить мои оборотни? Что ты хочешь, скажи мне, милая? Гермиона приходит в растерянность — весь смысл слов скользит мимо ушей и лишь тон голоса заставляет сердце глухо стучать и молча выжидать. — Поговори со мной, расскажи мне что-нибудь, — оборачиваясь к ней, продолжает гость и больше не улыбается. Она наконец-то понимает, что он больше не старается её очаровать, потому что из-за этого она не может произнести ни слова. А он, видимо, хочет с ней говорить и говорить… — О чём попросишь ты меня? И Гермиона приоткрывает рот и тихо выдаёт: — Меня не беспокоите ни вы, ни люди — ни от кого мне ничего не нужно. — Может, тебя пугают проносящиеся мимо оборотни? Докучают странники с вопросами? — Нет, — слабо покачивает Гермиона головой и дёргает уголки губ в улыбке. — Живите так, как жили, и мне бы жить так, как живу я. — Ты не ходишь в сумерках в наш лес — почему? — Потому что он ваш, и ваше время — ночь. — Значит, потому что ты боишься? — с тихим смешком уточняет тот. — На самом деле… потому что я… не хочу вас тревожить в ответ на то, что вы не тревожите меня. — Мы уважаем тебя, — спустя короткую паузу с тенью задумчивости отзывается гость и очень медленно поправляет подол мантии, позволяя ей скользнуть по колену. — И уважаем то, что и ты уважаешь нас. Но в ту ночь я потревожил тебя, так и позволь мне разрешить тревожить нас отныне. Вход в лес тебе доступен в любой сумрак и в любую ночь — ты можешь не бояться. Гермиона смущённо улыбается и едва находит силы опустить голову в согласии. Это очень приятно. Это так дружелюбно и заботливо, и теперь в груди растекается что-то тягучее и тёплое, пачкающее внутренности чем-то сладким и воздушным и оставляющее трепещущий душу отпечаток. — Спасибо. — И если что-то понадобится, ты можешь так же звать меня, — заканчивает гость, аккуратно находит её ладонь и мягко сжимает пальцы. Кровь приливает к лицу, зарумянив бледные щёки, и Гермиона тяжело выдыхает: — Как зовут тебя? Тот некоторое время молчит и снова одурманивает её лукавым изгибом тонких бескровных губ, а затем отпускает ладонь и очень медленно скользит к входной двери. — Зови меня Том. Какое простое имя для ночного мучителя, но не для неё, потому что это теперь её Том.
