«III»
25 июля 2023 г., 07:57
Гермиона не может спать спокойно ни эту, ни последующую, ни за ней идущие ночи.
Она лениво нежится в кровати под тонким покрывалом и время от времени ворочается, изнывая от тягостной неги и эфемерных воспоминаний от пережитых несколько ночей назад прикосновений Тома. Ладонями томно зарывается и путается в пушистых волосах, утыкается губами и щекой в перьевую подушку, коленями стискивает покрывало и задыхается от изнемогающей духоты — открытые окна, пропускающие прохладу, не спасают после жарящего дня.
Наступившее лето с раннего утра и до наступления сумерек морит удушливым теплом, и тьма совсем не спасение, а скорее пытливое томление в собственных грёзах, преследующих её вольно и невольно из ночи в ночь. Лишь под утро, выбившись из сил, она в который раз засыпает, отдаваясь сладким сновидениям до тех пор, пока не разбудит палящее высокое солнце.
Спустя неделю Гермиона прячется от неприятных лучей и задёргивает шторы, лишь оставляет в окошке небольшую щель, чтобы его легко можно было открыть снаружи.
Где-то глубоко внутри полыхающим притязательным теплом и невообразимой силы нежностью она чувствует и с тяжестью признаёт, что оставляет эту щёлочку для него, веря, что ночной гость придёт к ней вновь.
А он не приходит и не приходит, а его оборотни всё так же топчут по ночам округу её дома, шумно дышат и рысью устремляются прочь где-то вдалеке выть на лунную ночь.
Спустя ещё неделю Гермиона совсем изводит себя, сидя перед пыльным зеркалом и рассеянно наблюдая за тем, как заламывает себе руки. Глаза выжжены, а щёки впалые и мертвецки бледные, зрачки похожи на два драгоценных чёрных камня, постоянно в темноте выискивающих его.
Очередной день подходит к концу, а дома так и не прибрано, в углу расцветает паучья паутина, а она до сих пор сама не своя — одинокая и унылая, но не может позвать того, кто способен раскрасить её серые безрадостные дни.
Отворяя дверь, чтобы выйти во дворик и подышать воздухом с сожжённой пылью, Гермиона видит на пороге небольшую корзинку, наполненную разнообразными красными и чёрными ягодами. Впервые за долгое время её разума касается изумление — кто мог оставить ей целую корзину лесных ягод?
Ей сразу же думается, что они могут быть отравленными, потому что никто в последний месяц к ней не приходил и не просил помощи в лечении или за советом каким, чтобы за это сердечно отблагодарить, как это иногда делали сельчане.
Гермиона осторожно берёт корзину и поднимает цепкий взор, чтобы осмотреться по сторонам. Сначала она никого не замечает, а только спустя некоторое время видит вдали чёрную фигуру, подставленную медленно уходящему солнцу и ласково раздувающему чёрную накидку ветру, прогоняющему на небе тонкие белёсые облака, уносящие ясный день прочь. Она не сдерживает улыбку — нежное тепло лавиной скользит по нутру и снова пачкает в беспросветной привязанности душу, согревая сердце и заставляя его стучать быстрее и громче.
Ей чудится мягкая лукавая улыбка в ответ — он снова потревожил её, и, может быть, ей стоит добровольно ответить тем же вниманием.
Гермиона давно не выходила в лес, не собирала, как всегда, необходимые ей травы, забыла о том, что уже поспели первые ягоды — совсем ничего не делала, отчего теперь ощущает себя пристыжено.
Завтра она не позволит себе спать до обеда и даже если не удастся вздремнуть ночью, то обязательно поднимется ранним утром, чтобы проведать лес и вспомнить, как волшебно пение птиц.
Но так же глубоко внутри понимает, что устремится на рассвете в лес только ради него — ради её Тома, подарившего ей поспевшие сочные ягоды, которые этим вечером она будет с блаженством есть горстями.
***
Пальцы липкие от духоты и ягод; солнце закатилось за горизонт, размываясь розово-розовым сиянием, а где-то вдалеке девчонки водят хоровод, приминая сочную траву и радуясь наступающей прохладе. Гермиона щурит глаза от лёгкого спасающего ветра, обнимает колени, сидя на толстом старом пне неподалёку от дома, и время от времени суёт ладонь в корзинку, а затем медленно вкушает дикую малину, сок которой сладко растекается на языке и проступает к сухим губам. Она не сразу замечает, как к ней подступает девица, распустившая цветочный платок с головы и позволившая тёплому ветру играть в её красивых белёсых кудрях. — Гермиона, — живо произносит она с радостной улыбкой на устах, в то время как та лениво выпрямляет спину и опускает оголённые пяточки с края пня, чтобы просунуть их в сандалии. — Лаванда, — здоровается Гермиона, как только подруга детства подходит к ней и опускается коленями на траву, поправляя подпоясанное светлое платье в зелёный горошек. — Хочешь ягод? Та опускает взгляд вниз и замечает корзину, наполненную до половины. — Ты уже по ягоды ходила? Она даже разная, — восхищённо отзывается Лаванда и хватает горсть в ладошку, а затем, с удобством подпирая пень, аккуратно их ест. — Мы ходили в лес позавчера, а там не было малины — где ты её нашла? Гермиона лукаво улыбается и снова поднимает колени, чтобы накрыть тонкой тканью невзрачного платья и обнять их. Внутри становится обжигающе тепло — её Том принёс ей ягоды, которые пока никто не смог найти, а значит, они поспели только в самой глубине леса, куда никто не решается заходить, а кто решался, тот назад не возвращался никогда. — Расскажи, Гермиона, пшеница не испортится в этом году? — легко продолжает интересоваться та, сжимая между губ ягоду за ягодой. — Не знаю, — без интереса пожимает плечами Гермиона и отводит взгляд в сторону, щуря глаза и всматриваясь вдаль. — Знаешь, — настаивает Лаванда и случайно брызгает малиной, сок которой окрашивает ей светлую юбку. — Ой. — Лав, я не провидица — я не знаю, вырастет она или нет, — скучающе отзывается Гермиона и неохотно смотрит на неё. Та поднимает взор и, хмурясь, изучающе всматривается в очертания, а затем отшатывается и приподнимается на ногах. — Господи милостивый, ты похожа на привидение. Что с твоими глазами? — А что с ними? — настораживается Гермиона, в ответ хмурясь на заявление. — Неужто влюбилась? Или дьявольские мессы проводишь? На тебе нет лица, а глаза… Господи, неужели ты не видела? Видела она, что воспалены, но есть ли ей, а тем более Лаванде, до этого дело? — В духоту сложно спать, — отмахивается она и снова смотрит вдаль. — Нет-нет, кого ты за нос водишь, подруга? Ты не похожа на себя — околдовали, может?.. — не унимается Лаванда, а затем испуганно распахивает глаза и сдавленно шепчет: — Не эти ли упыри тебя под крыло своё взяли? Гермиона резко переводит острый взор на Лаванду и так же распахивает ресницы, ощущая, как от услышанного злость подступает к горлу и хочет сорваться истеричным криком. Что она несёт? Как она может такое говорить? Никто из них не причиняет ей никакого зла! И если бы эти слепые людишки знали, что более того ей дозволено появляться в лесу, а глупенькая Лаванда имела представление, чьи ягоды она сейчас с жадностью и наслаждением перекатывает на языке, то точно так не говорила бы! Начиная дрожать от овладевающего негодования, Гермиона быстро опускает ноги с пня и просовывает ступни в сандалии, а затем раздражённо восклицает: — Думай, что говоришь! — Но ты вся бледная! Посмотрись в зеркало, — не уступает та, возвышаясь так, что Гермионе тоже приходится подняться на ноги. Она интуитивно обнимает себя за плечи, будто ёжится от холода, но пылко смотрит в голубоглазые омуты напротив. — Ещё что-нибудь скажешь… — Точно околдовали… — то ли испуганно, то ли изумлённо под нос себе шепчет Лаванда и неожиданно вонзается горячими пальцами в запястья Гермионы и пытается её встряхнуть, на что она резким жестом вырывает одну руку и даёт затрещину, а затем, пошатнувшись, отступает назад, пристально глядя на ошеломлённую Лаванду. — Чтобы я больше такого не слышала! — чётко и твёрдо произносит Гермиона, в то время как та поражённо прикасается к пылающей от удара щеке, а после поднимает глаза на нечитаемое выражение лица Гермионы. — Ведьма, — бросает она, отворачивается, порхнув заляпанной в ягоде юбкой, и стремительно бежит прочь к другим девчонкам, веселящимся вдалеке в хороводах. Сведя аккуратные брови, Гермиона хмуро глядит Лаванде вслед, а затем с тяжёлым вздохом поднимает корзинку с ягодами и направляется к дому. Не важно то, что с её глазами и как она неестественно бела. Важно лишь то, что её Том помнит о ней и никому из тех глупых людей ничего в этом не понять.***
Гермиона блуждает по знакомым ей тропинкам, неторопливо обхаживает стволы деревьев и осторожно поддевает то огромные листья лопухов, то высокие заросли сорняковой травы. Рассеянным взором она высматривает и маленькие дикие ягоды, и здоровые кусты крапивы, и наполняющиеся соком череду, сушеницу и мать-и-мачеху. В глубинке леса ещё лежит блестящая роса, переливаясь в тёплом свете наступающего дня, но Гермиона не обращает на неё внимания, больше не улавливая блаженных ощущений. Она даже не слышит чистое пение птиц да и растительность будто вся на один вид, аромат и цвет. Она рассеяна и безрадостна, но внутри таит невыразимую и неукротимую надежду, что увидит того, ради кого она сюда пришла — неужели он не почтёт её присутствием в своей обители? Гермиона ещё не успела углубиться далеко в лес, а по-прежнему шагает по главной дороге, которая вскоре разветвится на два пути: направо дорожка извилиста и ведёт через окраину леса на другую сторону к реке и следующей за ней деревне, а налево дорожка прямая и солнечная, но незнающего ведёт к гибели, потому что углубляется в сердце леса, откуда ещё никто не выбирался. Гермиона же всегда на развилке сворачивала влево и отходила от главной тропинки в сторону, уже за несколько лет изучив, где и какие нужные цветения прорастают в лесу. В этот раз она решается последовать дальше и разведать лес, в котором ей позволено быть теперь желанным гостем. Ещё не доходя до развилки, она слышит стук колёс, потому оборачивается назад и сходит с пыльной тропинки, раздумывая спрятаться за стволами деревьев, но, в конце концов, ей становится всё равно, увидят её или нет, поэтому она замирает и ждёт, когда повозка с одинокой прихрамывающей лошадью пройдёт мимо неё. Упряжь держит крепкий мужчина, который, почти проезжая, неожиданно приостанавливается и низким голосом окликает её: — Эй, красавица, не подскажешь ли мне, по этой дороге перегну лес до той деревни? Гермиона некоторое время молчит — едва ли терпит вызывающие обращения от мужланов, затем под внимательным взглядом незнакомца неторопливо подходит ближе и, склоняя голову набок, вкрадчиво отзывается: — Подскажу. Перегнёшь лес. — А развилки да обрывы есть? Или путь прямой, м? — сквозь лошадиное фырчанье с вызовом кивает он, требуя ответ. И Гермиона раздражается от того, как бесцеремонно он продолжает вести с ней разговор, тыкая да требуя её слов. — Веди по той, что покажется тебе светлее и шире, — твёрдо отвечает она и отворачивается, чтобы по извилистым и только известным ей путям пройти в глушь. — Это по какой такой? Эй, ведьма? Гермиона останавливается, невольно сжимает похолодевшие ладони в кулаки, наполняясь неистовым гневом, затем жмурит глаза и, не оборачиваясь, глухо произносит: — Бери всегда левее — не заблудишься. А после она стремительно углубляется в лес.
