Гость ночной

      В небольшую мешковину Гермиона аккуратно укладывает зверобой: хоть и весенних запасов вполне хватает до следующего года, но ей думается, лучше будет больше, чем она обычно рассчитывает. Или это больше похоже на желание задержаться в лесу и изучить его глубинки, и освещённая жарким солнцем поляна с редкими осинами и тополями, а также с невысокими травяными растениями, с которых высохла вся роса, кажется ей очень привлекательным местом. Кругом полно не только цветений лекарственных трав, но и обычных красивых цветов, завлекающих яркими нежными красками не только насекомых, но и Гермиону. Место похоже на самую красивую ловушку, в которой она провозилась по меньшей мере час, только владельца этой ловушки так и не встретила.       Напоследок окидывая прекрасное место, Гермиона решает вернуться к тропинке и направиться домой, по дороге назад собирая дикие ягоды. Пробираясь сквозь высокие тернии, огораживающие путь к просвету, она путается в белой паутине, потому останавливается, бросая мешковину в сторону, и принимается снимать с пушистых волос липкие узоры, внутренне переживая за то, что может не уловить испугавшегося её резких движений паучка.       С минуту она копошится и проверяет одежду на присутствие насекомого, но, видимо, на сорванной паутине его не оказалось, поэтому Гермиона ведёт плечами, поправляет подол тёмного платья и наконец поднимает глаза на место, куда вышла после зарослей.       В нескольких шагах от неё уже проходит злосчастная тропинка, а среди деревьев и кустов виднеется перевёрнутая поломанная повозка, сброшенная на обочину. Гермиона неподвижно разглядывает сломанные рейки и едва двигающиеся по инерции колёса, затем внимательно всматривается в лес и пытается уловить хоть какое-то присутствие.       Ничего не обнаружив, она медленно поднимается на дорогу, стараясь не издавать никаких звуков, и осторожно обходит перевёрнутую повозку от одного конца до другого — нет ни лошади, ни мужлана, который волочился по пути в другую деревню.       Гермиона плотно сжимает губы и прекрасно осознаёт, что его настигли живности, обитающие здесь.       И она чувствует себя очень странно: именно она отправила его на верную гибель, именно из-за неё здесь произошло что-то ужасное — Гермиона смотрит себе под ноги и на пыльной дороге видит множество капель крови.       Зубы невольно стискиваются, а сердце сжимается — бросая настороженный взгляд исподлобья, она медленно сходит с тропы и осматривает повозку с другой стороны. Как только любопытство заводит её за мощный ствол старого дерева, перед её глазами в травянистых невысоких зарослях предстаёт бледно-бледный мужлан: его одежда чудовищно разорвана, обнажая вывалившийся круглый живот, ноги выгнуты в неестественной позе, а поперёк шеи длинный порез от уха до уха, обнажающий багровые, будто высушенные от обескровия внутренности.       Гермиона так сильно стискивает желваки, что они издают скрипящий звук, а затем глубоко втягивает воздух и медленно с шумом выдыхает, будто успокаиваясь и беря себя в руки.       Да, она отправила его на эту дорогу.       Ей всё равно на то, что здесь произошло.       И будто в подтверждение её мыслей с разных сторон доносятся странные нашёптывания, шумящие подобно листве, покачивающейся от ветра, — они повторяют и повторяют, издают одобрительные и лукавые смешки, и Гермиона растерянно отступает назад от выбеленного бескровного трупа, полуиспуганно и полуизумлённо всматриваясь в окружающую листву.       —..какая умница...       —..умница-умница... наша...       —..ведьмочка наша...       —..наша-наша...       —..ведьмочка... умница...       —..наша-наша... ведьмочка...       Гермиона не сразу осознаёт, как больно схватилась в жёсткую кору дерева и теперь сдавливает до побелевших пальцев. В ушах помимо нашёптывающих бархатных голосов гулко стучит кровь, а дрожь пробегает по всему позвоночнику и устремляется в ноги, едва держащие её над травянистой почвой.       Ей до стынущей в жилах крови безумно страшно, но противоречиво какой-то неосознанный порыв бесстрашия заставляет её внимать нашёптываниям и доверять им — ей не нужно их бояться.       Абсолютно не нужно.       Через некоторое время Гермиона берёт себя под контроль, очень медленно, будто сбрасывая застывший лёд с плеч, приходит в движение и с усилием заставляет себя перестать сжимать кору. Как только её ледяные пальцы отпускают ствол, она осторожно отшатывается назад и на негнущихся ногах направляется обратно к тропе.       Только стоит ей поднять рассеянный взор, и она видит там величественную фигуру, укрытую в чёрно-чёрную, как кромешная тьма, мантию — лишь под прикрывающей голову такого же цвета шляпой трепыхаются от лёгкого ветерка соломенные кудри, прячущие практически всю видимую часть лица, но бездонные глаза пронизывают её насквозь, и Гермиона теряет дар речи.       Пересохшие губы не могут вымолвить ни слова.       Сзади кто-то прикасается к её волосам, осторожно оттесняет в сторону и почти неощутимо, будто одобрительно проводит ладонью по спине, из-за чего по позвоночнику снова пробегает мелкая дрожь и подкашивает ноги.       — В благодарность чем тебе помочь, сестрица? — над головой раздаётся мягкий шёпот, и всем существом Гермиона ощущает, как незнакомец обходит стороной, а после видит его в своём кругозоре.       Его льняные гладкие и шелковистые волосы завораживающе скатываются по высокому воротнику, и она долго не может отвести от них взгляд, а только после фокусируется на ярких изумрудных, подобно самым диковинным драгоценным камням, глазах.       — В-вы... вы не тронете м-меня?.. — из пересохшего горла вырывается вопрос, на что кругом, будто эхом, звучит насмешливый, но совсем беззлобный перезвон.       Гермиона замечает, как с разных сторон к ней входят ещё три укутанных в дорогие мантии фигуры, зажимая её в круг, и она не сдерживается — прикрывает веки и тяжело вздыхает.       Может, это последний миг её жизни, а может, за ним последуют ещё несколько, только внутри теплит и разгорается неукротимая надежда, что она не зря доверилась.       Её Том не должен её обмануть.       — Ей не верится...       —..совсем не верится...       —..нашей ведьмочке не верится...       —..нашей-нашей... сестрице...       —..она боится...       — Эй, сестрица!..              Гермиона успокаивается от журчащих и проникающих до глубины души нашёптываний и медленно распахивает влажные ресницы.       — Что же ты, сестрица... — мягко в голос тянет один из них, делает шаг вперёд и осторожно берёт её за руку.       Демон лукаво улыбается и медленно склоняет голову набок, из-за чего тёмные густые кудри скользят по щеке и делают улыбку более заострённой и обольстительной.       — Заблудилась? — вкрадчиво шепчет другой и равняется с ней по правую руку.       Гермиона поднимает на него испуганные глаза и молча всматривается в бездушные льдистые радужки.       — Я... — она едва поворачивает язык, чтобы выразить рваные мысли. — Я уже направлялась домой.       — Дорогу знаешь? — мгновенно отзывается тот, который напротив, и Гермиона переводит рассеянный взгляд на него, теперь попадая под власть тёмно-серебристого пронзающего сияния.       Откровенно говоря, она запуталась и всё кругом кажется ей совершенно незнакомым и чужим, а дьявольские обитатели слишком притягивают к себе внимание, что, даже когда она моргает, то под веками видит пять чёрных очертаний, окруживших её в разуме.       Они будто стиснули её в плотное кольцо, хоть и от каждого разделяют пара шагов, но в груди так тесно, в воздухе так душно, и Гермиона не знает, куда бросать взгляд, чтобы между всем этим увидеть просвет.       И её Тома здесь нет.       — Антонин, Фрэнк, проводите гостью домой, — почти неслышно и слишком вкрадчиво просит тот же демон и вежливо ей кланяется, заводя руки за спину, не сводя пристальный, направленный на неё исподлобья взор и пряча от неё мерцающие огоньки под спавшей соломой кудрей, а затем изящно выпрямляется и, как по команде, одновременно с двумя другими фигурами устремляется прочь.       Гермиона несколько мгновений всматривается им в спины, а затем медленно оборачивается и находит свою ладонь в чужой, осторожно сжимающей её ледяные пальцы и влекущей следовать за ним.       — Ты забыла, сестрица, — появившаяся перед глазами чёрная фигура притягивает её внимание.       В чужой ладони она видит мешковину с собранными травами, которую выронила ещё когда вышла на широкую тропу и избавлялась от липкой паутины. Гермиона осторожно забирает своё и позволяет другой ладони потянуть её вперёд.       Обступающие с двух сторон величественные фигуры ведут её по дороге и очень скоро влекут на незаметную тропинку. Мимо проносятся незнакомые стволы деревьев, попадаются небольшие тенистые поляны с пёстрыми жарками и дикой ягодой, но она не может ими даже насладиться, взволнованно ощущая прохладу чужой ладони, на ощупь похожей на самый нежный бархат. Сердце по-прежнему глухо стучит в ушах, а в горле слишком сухо, чтобы заговорить.       — Что же ты стучишь, сестрица? — спустя некоторое время обращается тот, что слева преграждал солнечные лучи и нависал над ней холодной тенью.       — Не уж-то боишься в самом деле? — подхватывает второй, ведущий её за руку, и оборачивается к ней, показывая озорную красивую улыбку, заставляющую сердце сначала замолкнуть, а следом бешено забиться.       — Это... это разумно — побаиваться вас, — еле ворочая языком, отзывается Гермиона, не в силах отвести взгляд от озорно сияющих обольстительных глаз.       — Или обожать, — подхватывает первый и задорным перезвоном обменивается смешками с другим. — Что выберешь?       Гермиона опускает голову и ощущает, как на губах проясняется стыдливая улыбка, а в груди расцветают горячительные чувства, нежно и властно стискивающие душу до странно приятной боли.       — Второе, — шепчет она и не смеет поднимать глаз, не замечая и не разбирая тропинку.       — Так не бойся, — вкрадчиво произносит первый и чуть сильнее сдавливает её ладонь, — а люби.       Гермиона опускает отяжелевшие веки и пропадает в странных иллюзиях дурмана, плавными линиями пробегающими перед глазами.       —..люби, сестрица...       —..люби-люби...       Тихая какофония вкрадчивых голосов ведёт её вперёд, и вскоре пылающих щёк касается жарящий ласковый луч солнца — она поднимает веки и видит заросшую тропинку по солнечному полю, а вдали виднеется её одиноко стоящий дом.       Рядом не обступают демоны, потому Гермиона оборачивается и устремляет взволнованный взор на возвышающийся перед ней лес.       — Спасибо, — шепчет она и сбоку замечает скользнувшие меж деревьев величественные силуэты.

***

      Гермиона ворочается в кровати и сильно сжимает влажные ресницы, изнемогая от внешней духоты и внутреннего пламени, зажжённого в груди и опаляющего влюблённое сердце. Ей неистово горячо и трудно дышать — ладонь путается в волосах и ими вытирает пылающее лицо, а колени стискивают между ног тонкое покрывало, и врывающаяся из открытого настежь окна прохлада нисколько её не охлаждает.       Гермиона лениво ворочается, обнимает себя, выпускает, затем переворачивается на другой бок, а жар так и не спадает, сладко потягивая в промежности. Ладонь интуитивно ложится на прикрытое сорочкой бедро и задирает едва сыроватую от пота ситцевую ткань, пальцы проникают в промежность и болезненно сдавливают кожу.       Ей тяжело дышать. Ей невозможно спать.       Тело жарит и стенает, низ живота сладко сводит и болезненно тянет, колени сильнее и сильнее сжимают тонкую ткань, а губы сухие и едва шевелятся.       Она будто болеет — её ломает.       Воспалённые глаза сквозь мокрые пряди рассеянно смотрят в темноту, а затем в беспамятстве закатываются, как только пальцы невольно скользят по мокрым складкам, и с губ срывается судорожный тихий стон.       Услышав в нём усладу и странное облегчение, Гермиона тяжело дышит и снова жмурит ресницы, изнемогая и уже не в силах выносить ночную пытку — перед глазами обступающие чёрные силуэты, а лицом к лицу он — её заботливый Том.       Она снова перекатывается на другой бок и судорожно выдыхает, а затем окончательно сдаётся и взволнованно ласкает себя, удушая гортанные стоны в мокрой подушке. И тело так быстро наполняется тяжестью, а со ступней поднимается незыблемой и неукротимой волной сильная истома, что Гермиона покоряется сладкой дрожи, прикусывает батистовую ткань наволочки и, задыхаясь, глухо издаёт в неё гортанный скулёж. Мышцы в промежности пульсируют и сокращаются — под влажными изнеможёнными веками вспыхивают яркие чёрные тени и в ушах звучат отголоски нашёптываний:       —..люби-люби...       Дыхание перебивает — она задыхается в горячей истоме, одной рукой стискивает себя за плечи, вспыхивая от того, насколько это сладко и блаженно, а затем приоткрывает мокрые ресницы, прикусывает нижнюю губу и тягостно думает о том, насколько это чертовски пристрастно и невыразимо пошло.       Грудь вздымается и опускается в расслаблении — наконец Гермиона перестаёт стискивать себя и откидывается на спину, блаженствует в остатках изнеживающей дрожи и теперь ощущает ночную прохладу, остужающую оголённые подрагивающие ноги.       И сквозь прикрытые веки она видит, что в распахнутое окно на неё смотрит он — её Том.       Гермиона резко приподнимается на локтях и взбирается на подушку, жадно и испуганно впериваясь в гостя, в то время как тот ловко запрыгивает на подоконник и легко проникает в комнату.       Без лишних слов он опускается перед её кроватью и осторожно берёт за руку, вкрадчиво произнося:       — А я уже подумал, что решила больше не появляться в лесу.       — Поэтому... поэтому принёс мне ягоды? — едва шевеля губами, вопрошает Гермиона, ёрзает и приподнимается с кровати, пряча за волосами пылающие от стыдливости щёки.       — Хотел оказать знак внимания, — как само собой разумеющееся, легко отзывается Том и возвышается над ней.       Гермиона провожает заворожённым взором то, как аккуратно соскальзывает его мантия по ногам и подолом колыхается ниже колен, а затем, ёжась, стаскивает свою накидку с прикроватного столика и опускает себе на плечи.       — Понравились? — с тенью лукавости продолжает он и берёт её за руку, призывая подняться.       Она молча кивает и податливо встаёт напротив, после чего тот мгновенно заключает её в объятия и прохладными губами прижимается к её виску.       У Гермионы перебивает дыхание; изнеможённая и разнеженная, она закатывает глаза и устремляется в мягкую манящую пропасть; по её измученным очертаниям скользят влажные губы, настойчиво исследуют пылающие щёки и приоткрытые уголки рта, а после обнажившиеся зубы нежно прикусывают ей губу, и Гермиона издаёт томный вздох.       Насколько её Том обольстителен и властен.       Насколько её Том ласков и сладок.       Он настойчиво приоткрывает ей губы и увлекает в осторожный глубокий поцелуй, и Гермиона безудержно дрожит, а в горле слышит стук собственного сердца, затрепетавшего подобно запертой птичке в шипованной клетке, — оно будто желает проскользнуть и выбраться наружу. Его тонкие губы как источник жизни — без их касания отныне не хочется жить, без их скользящих движений не хочется дышать.       Её сердце бешено стучит и призывает беспросветно одержимо любить.       Она даже не могла о подобном мечтать.       — Моя маленькая ведьмочка, — сладким голосом в губы тянет её Том, и Гермиона медленно распахивает ресницы, будто после крепкого сказочного сна.       Но ей это не снится: напротив — её Том, властно держащий её в притязательных объятиях, а его чарующие чёрно-чёрные глаза так близко, что она невольно рассматривает животный блеск в округлых радужках, которые отделены тонкой серебристой линией от почти вертикальных зрачков.       Гермионе приходит в голову, что её Том — самый настоящий хладнокровный хищник.       Разумно ли идти на поводу опасного существа?       Её Том — обольстительный демон, верный слуга ночи, скверное дитя Преисподней и самый настоящий кровожадный вампир.       Но почему-то он не трогает её — возможно ли таким существам что-то чувствовать? Любить?       Том гнёт тонкие губы в полуусмешке-полуулыбке, путается в её красивых волосах и томно проговаривает:       — Какие у тебя аккуратные губки... На них всё так же мои ягоды... Кислые. Сладкие. Терпкие...       Она стыдливо прячет раскрасневшееся лицо ему в воротник мантии, но тот мягко поддевает её лбом, заставляя смотреть ему в звериные глаза.       — Что же ты опять молчишь, Гермиона? Хочу слышать твой голос.       — Я... я не знаю, что сказать.       — Расскажешь, что чувствуешь? — вкрадчиво предлагает Том и обнажает насмешливую улыбку, склоняя голову набок и заставляя Гермиону присесть обратно на кровать.       — Если бы я знала, — начиная заламывать ладони, произносит она сквозь сухость в горле. — Т-ты... ты и так знаешь, что... влюбил меня.       — Ты представляла меня? — гортанно шепчет Том, присаживаясь рядом, наклоняясь к её лицу, пристально и вызывающе заглядывая ей в глаза. — Представляла меня, когда трогала себя? Ты любила меня, когда обнимала себя?..       Гермиона отворачивается, сгорая от стыда, а тот издаёт смешок, ласкающий слух мелодичным перезвоном.       — Скажи, что ты моя.       Она кусает губу, жмурит ресницы и тут же слышит заискивающий многоголосый шёпот вокруг:       —..моя, скажи...       —..ты моя...       —..моя-моя...       Гермиона поднимает веки и интуитивно прикасается к приоткрытым обольстительным губам, смиренно и томно выдыхая:       — Твоя.       Губы подобны бархату лепестков кровавых роз — они так настойчиво и сладко ласкают, что у Гермионы перехватывает дух; они так страстно стискивают и ласково пытают, что снова болезненно потягивает низ живота; они утончены и свежи — и сердце неистово стучит в груди, завлекая ночного гостя на неё.       И ей текущей ночи слишком мало, чтобы в умопомрачении обожать, чтобы одержимо желать, чтобы беспросветно любить и чтобы блаженно погибать.