Однажды под небом Ирландии

— Сложно оказалось найти тебя, Грэхем! Ну и где же они, первобытные морозы из твоих слезливых историй? Дандан говорит так, будто они расстались пару часов назад. Проходит мимо Пино, открывшего ей дверь, скидывает мокрый плащ (на улице — проливной дождь), стучит каблуками, отряхивается. — Чего встал-то? Скучал по мне? Кретин. Пино молчит. И не сразу понимает, что уронил стакан, который мгновение назад держал в руке. — Кретин, — соглашается отец, продолжая глодать куриную кость. — Весь в мать. Дандан с любопытством смотрит на отца, расшнуровывая сапоги. Тот не смотрит на неё вовсе. Пино следит за обоими, собирая осколки стакана. — А вы кто? — наконец спрашивает Дандан. — Говорит женщина, без спроса вошедшая в мой дом, — отзывается отец, вытирая салфеткой рот. — За это тебя стоило бы хорошенько выпороть. — О! Грэхем-старший! — Дандан складывает руки на груди. — Именно так и представляла. Отец поднимает на неё взгляд. И морщится. — Во имя богини Дану — назовись, — требует он и лупцует кулаком по столу. Посуда от этого содрогается с неприятным звоном. — Не вынуждай меня… — Дандан это, — поспешно сообщает Пино. — Она… — Мы познакомились на Турнире, — перебивает Дандан. — Я типа его «подружка»… Не подумайте ничего дурного. У нас свободные отношения. Отец бьет себя по колену и заходится гнусавым хохотом: — Ты слышала, Бадб? Мой сын трахает узкоглазую! Какой позор на весь наш род! Ворон, сидящий на полке, расправляет крылья, вторит отцу злым каркающим воплем. Бадб тоже смешно. — «Узкоглазая»? — повторяет Дандан. В полумраке её губы кажутся совсем чёрными. — Какой дремучий шовинизм. — Шлюха, — фыркает отец, бросая объеденную кость в тарелку. Теперь смеётся Дандан, запрокинув голову и уперев руки в крутые бока. — Я бы оскорбилась, — говорит она, — но вы не первый, кто это говорит. — И правда — шлюха, — выдыхает отец. — Зачем ты к нам заявилась? — Жить у вас буду. — Не будешь. — Буду! — Не будешь! Пино, прогони её! — Я вам заплачу. Выражение глаз отца мгновенно меняется. — Нет, — припечатывает он уже не так решительно. А после осторожно и деловито интересуется: — Сколько? — Восемьсот евро. В день. — Восемьсот пятьдесят. Наличными. — Восемьсот двадцать пять. — Договорились, — он приглаживает лохматую бороду, — будешь с Пино ютиться. Бадб-ворон гортанно каркает, но отец отмахивается от неё. — Чудно. Не представляете, как я устала. — Дандан оглядывается по сторонам. — Пино, милый, возьми мои вещи. — Да пошла ты!.. — Кстати, да. Куда идти? — Наверх по лестнице и направо, — отвечает отец. Она уходит, оставляя за собой шлейф приторного парфюма. Отец морщится: — Какую суку ты себе нашёл! — Без тебя знаю, — ворчит Пино. — Ну, богатая зато. Когда он заходит в комнату (чемоданы наглой гостьи остаются брошены в коридоре), Дандан уже лежит на его кровати и глядит в мерцающий экран телевизора. — И зачем ты только приперлась? Я тебя ненавижу! — Брось, — Дандан лукаво щурится, оглядываясь на него, — ты меня любишь. — Я тебе шею сломать хочу! — Нет. Просто хочешь. — Пф. — Пино чувствует, что краснеет. — Больно ты высокого о себе мнения! — Тогда спи на полу, — поводит плечами Дандан. — Мда. Такой интересный парень. Одеваешься хорошо. А живешь как в хлеву. — Может, потому что в отличие от толстожопых девок, привыкших к обслуге, мне приходится делать всё самостоятельно? — А, значит, прибираться и не разбрасывать по комнате порнушку тебе не даёт социальная несправедливость? Пино вдруг с ужасом вспоминает, что под кроватью у него лежит стопка взрослых журналов. И, кажется, не только под кроватью… Дандан держит один в руке. Открытым на самом интересном месте. — Ничего нового для меня тут нет. Но твои вкусы, Пино, узнать было весьма любопытно. — Да заткнись уже, — огрызается Пино, не зная, куда деть глаза. — А говоришь, что не хочешь… — Единственное, чего хочу: тебя придушить! — Это очередной твой фетиш, извращенец? Теперь он чуть ли не рычит: — Свалишь завтра же утром! — И ты даже не спросишь, почему я приехала?! — восклицает она, бросая журнал. — Я сбежала от отца! — Да плевать мне! Ты должна была сбежать куда угодно, но не сюда! Она тихо всхлипывает и закрывает лицо руками. Пино поверить не может: Дандан Цинь плачет! Он теряется, подступает ближе: — Ты, это… думаешь, не понимаю? У меня батя тоже мудак. Дандан отводит руки от смеющегося лица, хватает Пино за плечи и наваливается на него. — Попался! — восклицает она. Пино раздражённо запрокидывает голову. И как он мог повестись на такой очевидный трюк?

***

…Она была ведьмой — одной из самых могущественных, что когда-либо рождались на свет. Ветер любил её густые рыжие волосы. Многое она умела при жизни. Более прочего — быть верной своей земле. Врагов Ирландии она обращала в бегство: их преследовали звери, чума, ядовитые туманы и огненные дожди. Когда она погибла, люди прозвали её богиней. Если вороны летают над бранным полем, кричат, глодают убитых — это она оплакивает воинов, забирает их в свой мир. Ей дали новое имя — Бадб. Когда она полюбила юного Грэхема — стала рабыней. Служила ему, с болью смотрела на его детей; но он ушёл из мира, и никому она больше не подчинялась. Столетие за столетием Бадб хранила его род. А героя, что мог бы сравниться с Грэхемом, всё не рождалось. Бадб забыла любовь к жизни, забыла ветер, что трепал её рыжие волосы. Да и сами волосы выцвели. Забыла Бадб, что такое — быть человеком. А потом появился мальчишка, тщеславный упрямец, так похожий на древнего своего предка. И одолел её. Скол возник в ледяном сердце Бадб — и всё ширился, ширился, пока мальчишка рос, становился юношей, встречал первые неудачи… И женщин. «Он мой! Мой!» Гостья не спит. Смотрит на Бадб, сидящую на подоконнике, и улыбается — почти сочувственно. «Так значит, ты…» «Убирайся! Убирайся!» — каркает ворон. «А я тогда и не заметила…» — Ты с кем болтаешь? — бормочет Пино. — Дубина. Она всю жизнь у тебя под носом, а ты не видишь. Думаешь, наверное, что это — инструмент. Не женщина. Он приподнимается: — Чё ты несёшь?.. На колёсах сидишь, что ли? — снова ложится и отворачивается. — Спи уже. «Если не будет моим, — продолжает Бадб, — ничьим не будет!» «Богиня вроде, — вздыхает гостья, — а ведёшь себя как обычная ревнивая дура».