Горшок с зубами

— …снизу рыбы серебристые, сверху девушки прекрасные. — Ну ты даешь, певун, — восхищенно сказал светловолосый Шура, звучно стукнув кружкой. Пиво выплеснулось по столу. — Давай еще! Про корку! И про баню! Публика поддержала звонким ревом. Под вечер послушать песни подтянулось полдеревни — во всяком случае, так сказал разгоряченный Яков, подтаскивая Андрею все новые и новые угощения. — И про мертвую женщину, — застенчиво попросила девушка. — И про мертвую женщину, Маша просит! — громче попросил Шура. — Все будет, господа. И дамы. Дайте менестрелю горло промочить, — Андрей потянулся к пиву. — Скажи, певун Андрей, — спросил Яков, когда Андрей спел песню про черта в бане, — а ты и правда с нечистой силой водишься? В комнату с призраком вжился, песни про русалок поешь… — Да не боюсь ее просто, — ответил Андрей. — У нее свой интерес обычно, не человеку вредить. А на песни ложатся хорошо. — Я к чему это. У нас тут на деревне чего только не творится. Я подумал, тебе, может, для песен сгодится. Ну это пусть лучше Шура расскажет. И Яков ушуршал по своим делам. Народу было много, прокормить-напоить надо было всех. Андрей, сощурившись, посмотрел ему вслед. Хорошая была бы песня про трактирщика, который всех накормил, да только не тем, что добрые люди едят... — Шура, — спросил Андрей у мельника, — а что у вас тут творится? Что за разгул нечисти? Если тут так черти людей морочат, может бедолага Горшок как-то с этим связан. — Ох, певун, — оживился Шура, — чего у нас только не творится, тебе баллад на всю жизнь хватит! Зимой прошлой, к примеру, умер один дед у нас, жил в доме на отшибе… ну из дома до сих пор вой доносится. А в лес пойти — так лешак закружит, что пока одежку не перестегнешь и обувку не переоднешь, век из леса не выйдешь. Житье у нас на деревне опасное. Колокольный мужик каждое полнолуние на церкви сидит, ногами болтает. А овинник, ох, ты не поверишь, что он вытворяет… — Не помирал никто недавно? Раньше прошлой зимы? — осторожно спросил Андрей, который про овинника уже вчера наслушался. Но про деда себе зарубку поставил разузнать. — Ох, помер один дурак. — С лица Шуры вмиг пропало все воодушевление. — Но это ты, певун, у старосты лучше спроси, у Леонтьева. Ты же на свадьбу к его дочке приехал петь? — Ну да. — Вот завтра и спросишь. Не при дочке только, не любит Варя про мертвяков слушать. А староста тебе расскажет все. Ночью, напевшись, напившись и наевшись (и с полными карманами монет, которые ему накидала благодарная публика), Андрей заперся у себя. Горшок не выходил, так что решил еще поработать над песней. Не нравилось Андрею, что все мелодии последнее время выходили на один мотив — простой и разухабистый, и вот люди любили такой, и попеть, и поплясать, но Андрею уже тошно от него было. Он подумал было сыграть выше и быстрее — получилось еще хуже. Больше похоже на “Голые коки”. Скрипнув зубами, Андрей вспомнил другие стихи, которые давно пора было положить на музыку, про мужика, который спешил на праздник. С ними работа пошла быстрее. — Переход этот перед припевом убери, — раздалось у него над ухом. Андрей вздрогнул. — И тебе привет, Горшок. Тот парил над тюфяком, сложив руки под подбородком. — Не, я серьезно, на самом деле. А припев медленнее, и с переходом вниз сделай. Понимаешь? — Еще призраки меня играть не учили, — ругнулся Андрей. — Вот так? — сыграл он. Звучало… интересно. Андрей повторил еще раз — еще медленнее. — Ага, ближе к делу, — закивал призрак. — Что, узнал что-нибудь? — А ты не слышишь всего что тут происходит? — Да я залип че-та, — смутился призрак. — Отвлекся и пропустил. — Узнал, что у вас тут не деревня, а разуглье чертей. Овинник буянит, — загнул палец Андрей, — колокольный мужик, лешак, мертвый мужик в доме. — А ты их тут песнями про нечисть удивлять собрался, — захехекал Горшок. — А я? — А ты вот тут сидишь. Горшок нахохлился. — Завтра у старосты спрошу, — сжалился Андрей. — Сказали, дурак какой-то помер. И староста, мол, расскажет нормально. — Ты этого старосту очень внимательно расспроси. Думаю, не просто так я помер, раз тут торчу. — Напишу про тебя песню. Как ты после смерти всем спать мешаешь. — А на куплетах, — оживился призрак, которого беседы о собственной смерти как будто немного смущали, — смотри, можно такую штуку запилить… Свадебный поезд грохотал через деревню с самого утра. Дружки и свахи распевали песни, подружки невесты с матерью голосисто рыдали, а горделивый отец невесты ходил и обнимался со всеми. Они с Андреем столкнулись в дверях постоялого двора, и староста, деловито огладив ладони, сказал: — Мы вечером здесь все гулять будем. Я слышал, ты про нечистую силу поешь? Андрей кивнул. Чтобы посмотреть старосте в глаза, приходилось задирать голову. Давненько он не видел настолько… внушительных людей. — Да не только про нечисть. Я что, дурак что ли, на свадьбе про чертей петь? — Молодец, — одобрительно хлопнул староста его по плечу. Андрей дернулся. — Пой про высокие светлые чувства! А как все напьются, — хмыкнул он, — там уже, что хочешь. — Мне поговорить надо. Узнать кой-чего. — Все после, после, — замахал лапищами староста и ушествовал по делам. Гуляния растянулись до глубокой ночи. Андрей спел все счастливые народные песни, все грустные народные песни, и потом, когда все, действительно, упились, — свой обычный репертуар, щедро разбавленный похабными частушками. — Еще, — крикнул раскрасневшийся староста. Леонтьев. По имени его почему-то не звали. — Давай про шутника и баб! — А хотите про сына собаки? — Андрей решил пойти на риск. — Спрашиваешь! Конечно! — заколотил по столу жених, в котором Андрей признал второго Шуру из давишнего спора про овинника. Когда народ стал уже засыпать на столах, Андрей решил осторожно сыграть новую — про камень и мужика на празднике, которую они с Горшком как раз к утру закончили. — В провинциальном городке был праздник, музыка звучала… С подсказанными призраком ходами и правда звучало здорово, совсем не похоже на “Голые коки”. Музыка как будто сама рассказывала историю. Андрей задумался, и когда доиграл, наткнулся на изучающий взгляд Леонтьева. — И что, мужик тот умер? — Да нет, — растерялся Андрей, — расстроился просто, что с праздником не вышло. — Спасибо тебе, певун, — невпопад ответил Леонтьев. — Хорошо отыграл. Варька довольна осталась. Невеста тоже дрыхла за столом, в обнимку с женихом. Вид имела она и вправду до крайности счастливый, но дело в песнях, свадьбе или в алкоголе — Андрей бы не рискнул судить. — Я что спросить хотел. — Денег тебе заплачу щас, — Леонтьев полез в карманы и достал увесистый мешочек. — Спасибо, но я не совсем про это хотел. Слышал, у вас тут дурак умер один недавно. Леонтьев помрачнел, почесал окладистую густую бороду. — Не знаю, зачем ты спрашиваешь об этом, певун. Нерадостная история вышла. Он умолк, словно ожидая, что в ответ Андрей скажет, зачем ему история-то нужна. Андрей не сказал. Выдавать Горшка ему не хотелось. Тогда Леонтьев продолжил: — С ведьмой свяжешься — горя хлебнешь. Вот он и хлебнул. Потонул он в колодце. Мы его на болоте похоронили, увидишь — сам поймешь. Он встал, держась за поясницу. — А песни твои, певун, чудесные. Про человека-колбаску — с душой прямо. — Как дурака звали хоть? — крикнул Андрей ему в спину. Тот не ответил. Расспросы про Горшка вгоняли всех в тоску, и Андрей этого не понимал. Зарубили его всем селом, что ли? Он к ним приходил ночью, будил и шутки свои шутил? Песни ругал? Нормальный вроде мужик этот Горшок, глаза только грустные. Андрей пошел спать. Завтра, решил он, сходит на болота и посмотрит, что там такое. Горшок в ту ночь не появлялся — подслушал, видимо, разговор с Леонтьевым, и расстроился, что Андрей толком ничего не узнал.